СТИХИ

Борис ВИКТОРОВ (Москва)

Стихи

ГРУДА КАМНЕЙ

«И ты будешь тем, что видел».
Апостол Филипп

И верблюд, повторяющий мысленно сотое имя Аллаха,
и базар, и в оливковой роще живая шарнирная птаха,
и на площади плаха,

шестеренки снежинок, стрекозья игра в знойном воздухе над ледяной иорданью —
это ты, не забудь, и душой обратись к состраданью,

вспомни, видел царя, был пророком и тварью,
знал почет, снисхождение, травлю,
оживил всё что мог и скрепил киноварью,

глиной, клеем, слюной, покарал бесполезной
величавой войной, осветил огнедышащей бездной
и молитвой, и словом, и скрепкой железной,

даже груды камней, прикрывающих танк, БТР и радары
у подножья горы до сих пор превращаешь в живые отары!..

31 дек. 2001

* * *

Генисаретское озеро, гетто корзин,
полных улова, хватающих жадно, жующих полуденный воздух,
в прутьях, авоськах и в ровно отмеренных дозах
газовой камеры; в жменях и жмеринках, ибо един
Бог, он в завхозах.

Сотни зеркал
влажно-чешуйчатых, штучных; бликует полуденный, скудный
свет, приближающий и отдаляющий пасмурный Судный
день (депортация, слякоть, и пар изо рта, и вокзал,
и, как назло, этот снег над перроном паскудный).

Красным вином запиваем добычу Петра
в местной таверне (а рыбина бьется о солнце, как солнце об лёд), и трещит арматура
прутьев корзинных, растёт до небес, в чешуе отражается фура
(путь запасной, и распахнут вагон. «Заходите!» — добра
жизнь. И с утра
пьяная комендатура).

2001, март

* * *

Царапины в накрапах йода.
Дочь непонятного народа.

Глаза, как загнанный гепард.
Капканы хлопающих парт.

И вдруг — амнистия, свобода!
июнь! каникулы! — «Бежим!»

Живая изгородь. У входа
охрана, — паспортный режим.

Москва 2000-го года

БЛОКАДНИК

Боже, что он сказал?.. Лепет лет,
сгусток памяти, бред,
детских саночек след,

постарел и осип
детских саночек скрип,
детский всхлип:

— Было так холодно, что
не в гробах хоронили, в пальто.

2001, март

ЧАЙКА

С чайкою на бушприте
в полдень зайдет в затон
бот, посвященный Рите,
бред, небывалый сон!

Беженкой на поруки,
взятой в чужом порту,
имя моей подруги
зыблется на борту.

Под треугольным кровом,
с неводом на корме,
бот дорожит уловом,
чайка спешит ко мне.

Вырулит вровень с мачтой,
выберет высоту,
выронит, схватит смачно
рыбину на лету,

выронит, угол срежет,
перекричит на миг
весельный скрип и скрежет
парусников других!

Беженка-полукровка,
всё, что судьбой дано,
знаю, присвоит ловко,
выронит все равно,

перекричит товарок,
пересечет залив
и донесет подарок,
все-таки уронив

в руки мои!.. Добычу,
бросовый приз приму,
годы невзгод довычту,
дружеский жест пойму.

Как нам хотелось выжить,
вырваться на Бугаз,
плавки друг другу выжать,
не опуская глаз,

ринуться на рассвете
с лодкой вперегонки,
как за кордон, за сети
крупные, за буйки!

Вечером весть о детстве
к ивам прибьет волной,
бот отойдет к Одессе —
с чайкою, не со мной.

Холодно. Жарко-жарко.
Явь, сумасшедший сон.
Первая в жизни чарка.
Чайка. Аккордеон.

Замысла совершенней,
прихоть, пути твои,
зависть и совмещенье
перьев и чешуи…

Память не ищет форы.
В сердце — на долгий срок
вцепится боль, как в поры
соль. И сухой песок.

28 марта 2001

БЫЛА СРЕДА, БЫЛ АВГУСТ…

1

Была среда, был август, в Хиросиму
гнал ураган и гнул, как хворостину,
и гул с небес, не знающих границ,
то падал ниц

к ногам людей, то возносился, зыбкий,
и угрожал толпе разноязыкой
переселенцев, нищих и убийц

с глазами, как у птиц,
не видящими гнезд и черепиц.

2

Неважно — в Хиросиму? в Нагасаки?
Гул нарастал. Бездомные собаки
стелились по земле, как облака,
весь путь, пока

четыре перегруженных подводы
и поводырь неведомой породы
шли впереди, вели издалека.

Пересыхали губы от песка,
проклятья осыпались с языка.

3

Неважно — на Восток? или с Востока?
Слепил закат, жгло солнечное око.
Ломило скулы и дрожал кадык.
Мы шли впритык,

цепочкою слабеющей, в смятенье,
шли наугад, отсутствовали тени
у четырех подвод и у живых

существ — уже ни добрых и не злых, —
лишь гул небесный, как удар под дых.

4

Веретном кружился вихрь горбатый,
куда не повернешься — век 20-ый,
вагоны (зарешеченные) слез,
война, ещё война, туберкулез,

сопровождаемые скрипом слабым,
подводы, перегруженные скарбом,
с земли исчезли, всех песок занёс.

Остались пёс
и двадцать восемь медленных колес.

2002, авг.-окт.

         ПЕРЕПИСКА
(Из Москвы в Дрезден)

городьба мавзолей река
часовые престол звериный
из одного бруска
льдины

стынет левиафан треска
за витриной

ясный-ясный закат в руинах
наклонился над мостовой
как живой
человек распятый вниз головой
над рябиной

(Из Дрездена в Дели)

в грешном Дрездене в том же году
мститель лорд бомбардир вселенной
разрывает дымящийся сад на две
половины неравных

горностай в оголенном саду
держит девочку в лапках (свихнувшийся пленный)
и поет колыбельную стриженой наголо фрау вдове
в одеяниях рваных

(Из Дели в Никуда)

Ганди в Хардварде видел корову с пятью ногами
где-то её сестрица о трех ногах
ходит сшибая милостыню рогами
кто подает ей Шива или Аллах?

ни у кого ни рупии ни молока ни хлеба
бродит безвестность с меткой на женском лбу
на одного человека уменьшилось наше небо
и «наступило утро с пастбищами во льду»

1980-е, 2002

КОСТОЧКИ ЧЕРЕШЕН, ВИШЕН, СЛИВ

Китоврас не видел перспективы,
оступаясь, спал в садах чужих,
воровал черешни, вишни, сливы
в окруженье юных соловьих.

Из камней, бетонных плит и стали
человек гнездовье-город свил.
На покатых склонах прорастали
косточки черешен, вишен, слив.

Китоврас отсутствовал ночами,
с солнцем приходил в Иерусалим,
шелестели вечно под ногами
косточки, разбросанные им.

И когда Восточные ворота
стража открывала по утрам,
зависти безумная гаррота
горла перехватывала нам.

Руфь его оправдывала: «Грешен,
но зато силен и незлобив!»
Сплевывала косточки черешен,
вишен, слив…

Напрочь уходила от расспросов,
берегла столетья для услад,
и всегда дивилась, как разросся,
как высок, как плодоносен сад!

2001

* * *

Единственная в городе еврейка
дружила с нами!.. Дождь, узкоколейка —
мы всей гурьбой за тупиковой веткой
в среде родной, опилочной и клейкой,
гордились волей, как звериной клеткой —
и забывали о подруге редкой

(Онищенко стучал по рельсам рейкой).

Был грех, мы упивались лесопильней,
она ватагу нашу сексапильной
могутностью влекла — и сигареткой
одаривала около гвоздильной.

Гудит, дрожит смолистый воздух едкий,
Путь сторожит Онищенко двужильный.

Как Вечный Жид всегда с плохой отметкой
я должен жить… А девочка с ранеткой
бежит, бежит, бежит за вагонеткой
встречной.

дек. 2001