Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(349) 09 июня 2004 г.

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

Марк КАЧУРИН (Оклахома), Мария ШНЕЕРСОН (Нью-Джерси)

Четыре встречи

С тех пор, как возникли в России журналы, то есть с конца шестидесятых годов восемнадцатого века, началась борьба за влияние их на общественное мнение.

И поскольку эту борьбу начала власть (журнал Екатерины Второй «Всякая всячина») и потом неизменно в нее вмешивалась, история русской журналистики не обходилась без Шлиссельбургской и Петропавловской крепостей, без сибирских каторжных острогов, без ГУЛАГа, тайных убийств и тому подобных событий.

Мы выбрали из журнальной хроники один год — 1964-й. Что касается правительственных репрессий, то год был сравнительно мирным. Насколько нам известно, ни один журнал не был закрыт, ни один редактор не был снят со своего поста.

Но этот год был переломным, если не за всю двухсотлетнюю историю журналистики, то, во всяком случае, за ее советский период. Год высокого взлета надежд на общественную роль честного и смелого журнала. И год их крушения, который сказался на всей последующей истории русской журналистики.

Предлагаемые воспоминания — о встречах в Ленинграде с редколлегиями четырех журналов. Воспоминания имеют особенности, о которых уместно сказать в самом начале. Они опираются на сохранившиеся у авторов записи. Записи не стенографические и не протокольные. В них выражено именно наше восприятие. Но мы ручаемся, что они передают основной смысл происходившего. Мы не приводим всех записей, а даем только эпизоды, которые, как нам кажется, характеризуют журнал, отношение к нему и читательскую аудиторию. Нам не всегда удавалось услышать и записать имена читателей — участников встреч, поэтому мы их вообще не называем, но передаем содержание выступлений и реплик, которые нередко бывали весомее длительного выступления.

 

Первая встреча, 17 января 1964 года, состоялась с журналом «Знамя». На страницах этого журнала публиковалась обычно «военная проза». И многие вещи — «Весна на Одере» Эммануила Казакевича, «Живые и мертвые» Константина Симонова — пользовались большим читательским успехом. Некоторым нравились и произведения Вадима Кожевникова, главного редактора журнала, например, «Март — апрель», «Знакомьтесь, Балуев».

Кожевников, сам того не ведая, во многом определил атмосферу этой встречи. Он всегда услужливо реагировал на пожелания и требования власти. А 2 марта 1963 года выступил в «Литературной газете» со статьей «Товарищи по борьбе», которая мало чем отличалась от политического доноса. Статья обвиняла Александра Солженицына в том, что в его рассказе «Матрёнин двор» отсутствует верная историческая перспектива и присутствует «очернительство» советской действительности (модное в те времена словцо).

Андрей Вознесенский

Вечер предполагалось открыть вступительным словом главного редактора и завершить его же заключительным словом. В качестве приманки было обещано выступление Андрея Вознесенского, одного из авторов журнала.

Уже вступительное слово главного редактора сопровождалось неодобрительным гулом. Не вызвали большого интереса и выступления членов редколлегии. И только Андрей Вознесенский был встречен восторженно.

В его стихах, незаурядных, оригинальных, «зрелищных» (и позже многократно поставленных в театрах), читатели искали и находили настроения антидогматического протеста.

Читательская любовь к поэту отражала и реакцию на невежественный и оскорбительный разнос его поэзии Никитой Хрущевым, а за ним — официозной печатью.

Каждое прочитанное стихотворение сопровождалось громом аплодисментов. Среди других произведений поэта особенно многозначительно прозвучал «Монолог Мерлин Монро»:

Самоубийство — бороться с дрянью,
Самоубийство — мириться с ними.
Невыносимо, когда бездарен,
Когда талантлив — невыносимей…
…Ведь нам, актерам, жить не с потомками,
А режиссеры — одни подонки.

Публика не отпускала поэта, просила, чтобы он читал еще и еще. И Вознесенский, воодушевленный сочувствием зала, читал знакомые и новые стихи.

Наконец на сцену вышел Кожевников, видимо, надеясь утихомирить зал. Ничуть не бывало. Шквал аплодисментов обрушился с новой силой. Было лишь видно, как председатель — один из членов редколлегии, открывает рот и стучит карандашом по графину. Постоял, постоял на сцене Кожевников — и ретировался за кулисы. И лишь после того, как Вознесенский попросил публику успокоиться и выслушать Кожевникова, простился с аудиторией — до следующей встречи, его отпустили. А главному редактору так и не дали говорить. Стоило ему открыть рот, как дружные аплодисменты заглушали его слова. Когда запал аплодирующих иссяк, они устремились к вешалкам, оставив устроителей вечера в одиночестве.

 

Вторая встреча — с журналом «Новый мир» — состоялась 4 марта. Настроение этой встречи было совершенно иным. От трамвайной остановки до Выборгского дворца культуры, где должна была проходить встреча — расстояние с полкилометра — мы шли сквозь строй людей, повторявших один вопрос: «Нет лишнего билетика?» А ведь не было никаких афиш, встреча проводилась келейно. Зал мест на пятьсот был заполнен до отказа: сидели на окнах, стояли в проходах. Все возбуждены, ждут с нетерпением начала. Наконец гул голосов стихает, на сцену выходят ОНИ! Но что это? Впереди шествует некто совершенно непохожий ни на авторов, ни на членов редколлегии журнала. «Прокофьев», «Прокофьев», — летит шёпот по залу. Он-то здесь зачем? Для парада? Для надзора? Александр Прокофьев — первый секретарь правления Ленинградской писательской организации, занимавший также какой-то пост в российском и союзном правлениях. Как мы узнали позже, только при участии этого ретрограда разрешено было провести встречу с журналом. Ему, оказывается, поручена роль председателя. Сказав несколько общих фраз о «Новом мире», он предоставляет слово главному редактору. Александра Твардовского приветствуют дружными аплодисментами. Лицо его кажется постаревшим, но заметно в нём и что-то детское, озорное. Говорит он, улыбаясь, то смущенно, то лукаво, держится просто, можно сказать, по-домашнему. Не удалось нам в кратких записях передать особый колорит его речи: редкое сочетание чистого, прозрачного литературного языка и крестьянской лексики.

А.Т.Твардовский

«Дорогие друзья, — начал он. — Мы приехали из Москвы, чтобы послушать вас и ответить на ваши вопросы. Хозяева на вечере вы, а гость — человек подневольный. Поэтому, о чем вы захотите, о том мы и будем говорить.

В недавние времена подобные встречи носили казенно-парадный характер. Хвалить-то хвалили, но не очень искренно, по указке. То ли дело теперь! После ХХ съезда вырос новый читатель — взыскательный, строгий. Он предъявляет к литературе серьезные требования. И далеко не всегда получает то, чего ждет от нас. Но важнейший шаг вперед сделан: читатель позволяет себе роскошь не читать плохих книг. Не читает, да и только! И ничего с ним не сделаешь! А книга без читателя мертва.

Мы счастливы, когда читатель хвалит то, что мы печатаем. Мы глубоко огорчимся, если что-то его не удовлетворит. Ведь для нас главная критика не та, что исходит от профессионалов, а та, что исходит от вас. Но чужой рот — не свой огород. Читателю не прикажешь: хвали это, не хвали того.

«Новый мир» иногда упрекают в академизме, иногда в худших грехах (я стараюсь осторожно выбирать выражения). Говорят: это, мол, журнал для избранных, для узкого круга интеллигенции. И как же нам радостно сказать: неверно! Доказательство — бесчисленное множество читательских писем. Не стану говорить о них, чтобы вы не упрекнули меня в хвастовстве. Тем более, что все мы не только редакторы, но и авторы журнала.

Дорогие друзья! Появление взыскательного читателя сулит нам такой расцвет литературы, о каком мы и мечтать не смели».

Долго не смолкали аплодисменты. Прокофьев во время выступления Твардовского изучал список желающих выступить. Выбор пал на некоего генерала в отставке. Генерал начал хвалить журнал на все лады. Критические же его замечания носили наивный характер: не надо печатать больших вещей: от номера к номеру забываешь, что там было раньше; жаль, что нет отдела юмора и сатиры, желательны в журнале иллюстрации… Однако и эти невинные замечания рассердили многих. Генерал пытался говорить еще что-то о том, чего нет в журнале, но голос оратора заглушили обычным приемом — аплодисментами. С мест раздавались выкрики: «Читайте «Огонек»! Там есть картинки!» «Отдела мод тоже нет!» Но по лицу генерала было видно, что он принял аплодисменты за овацию.

Осечка вышла с генералом. Тогда Прокофьев предоставил слово немолодой женщине — члену совета старых большевиков района. Говорила она кратко. Но и в её выступлении звучали одни похвалы, особенно в адрес отдела публицистики. И ни слова критики.

Между тем из зала потекли записки. Прокофьев обратился к Твардовскому: «Многие спрашивают о дальнейших планах журнала. Может быть, ответите сразу?» — «Нет, во благовремении, — улыбнулся тот, — а сейчас послушаем выступающих».

Неожиданно, не дожидаясь приглашения, устремился к трибуне человек лет под сорок. Быстрый, энергичный он мигом оказался на трибуне и представился: инженер Лесотехнической академии. Инженер начал свою речь прямо с критики журнала: «Не стану утверждать, что в «Новом мире» печатаются одни высокохудожественные произведения. Особенно много серых стихов. В журнале редко попадаются имена маститых, общепризнанных авторов. (Председатель кивает головой, а зал враждебно гудит). И, тем не менее, «Новый мир» — самый популярный, самый любимый наш журнал. Разве не показателен сегодняшний вечер? Нигде нет афиш, а в зале яблоку упасть некуда! Видели вы, что творилось у входа? Любви к журналу «все возрасты покорны». И неудачи неизбежны в журнале, как и в любви. Но в нашем вы не встретите произведений лживых и подлых. Прекрасно, что появляются здесь новые талантливые авторы, честь открытия которых принадлежит «Новому миру». Полюбились нам имена И.Грековой, Сергея Залыгина. И ведь именно здесь впервые прозвучало слово великого писателя земли русской — Александра Солженицына. (Гром аплодисментов. Председатель сидит багровый от гнева). Не менее значителен отдел критики. Мы жадно читаем блестящие статьи Владимира Лакшина»…

- «Сколько еще вам надо времени? — прервал Прокофьев. Необходим какой-то регламент. Вы не один!»

Но зал взорвался: «Пусть говорит! Никакого регламента! Мы не на собрании!»

Оратор продолжает. Он говорит, в частности, о нападках на «Новый мир» со стороны журнала «Октябрь». «С каких позиций выступает «Октябрь»? Он же не ведет литературную полемику, а печатает политические доносы. На фоне выступлений современных булгариных особенно благородным, полным достоинства представляется тон «Нового мира». Возникает ситуация Моськи и Слона… Что же касается Ленинской премии, то, думаю, мы все от души поддерживаем рекомендацию «Нового мира». Кто же, как не Солженицын заслужил премию?»

О бурной реакции зала можно не говорить.

А председатель вскакивает, что-то кричит… И когда все постепенно смолкают, слышен его вопль: «Либо вы меня отстраните от обязанностей председателя, либо я еще председатель! Я категорически возражаю против противопоставления «Нового мира» и «Октября»! Оба — советские журналы! И я не допущу…»

И тут неожиданно из-за кулис вышел высокий, уже немолодой человек, на цыпочках подошел к Твардовскому и что-то сказал ему. Александр Трифонович вскочил и, пожимая неизвестному руку, обратился к залу: «Друзья! К нам в гости пришел кавторанг Бурковский, хорошо известный вам под именем Буйновского».

Весь зал стоя приветствовал одного из героев Солженицына. Литературный образ и его прототип соединились в читательском восприятии; лица сияли, ладони горели от аплодисментов. Когда зал успокоился, кавторанг сказал: «Спасибо, товарищи! Но, я думаю, ваши аплодисменты относятся не ко мне, а к автору «Ивана Денисовича» и к «Новому миру», который добился публикации этой вещи. Собрались у нас на «Авроре» моряки и беседовали о нашем журнале. И просили передать вам от всего морского сердца привет. И пожаловаться, что достать журнал трудно. А он нам дорог, потому что безбоязненно пишет о самых насущных вопросах современной жизни. Пример тому — повесть об Иване Денисовиче. Автор ее работал в одной бригаде со мной, жил в одном бараке. Мы делили пополам горести и радости. Человек он необыкновенный! В таких условиях особенно остро проявляется всё плохое и всё хорошее в людях. Он же всегда оставался человеком. Никогда не прислуживался. Мирил тех, кто ссорился. Делился последним куском. Некоторые шакалы считали его чокнутым. В повесть свою он вложил всю душу. Читая её, я видел знакомые картины, узнавал знакомых людей. Может быть, я и пристрастен. Мне трудно судить со стороны. Вот некоторым не нравится язык. Но иначе нельзя было писать о лагере. Как бы то ни было, повесть пришла к читателю. И низкий поклон за это Александру Трифонычу! Дальнейших вам успехов на благо родной литературы!»

Снова — бурные аплодисменты, приветствия из зала. Только председатель смотрел растерянно и тревожно. Вот он снова углубился в список выступающих. И предоставил слово секретарю комсомольской организации Геологического управления.

«Я кончил школу сравнительно недавно, — сказал он. — И хорошо ещё помню, как мы проходили литературу или мимо литературы. Читал я много помимо программы и никогда не читал критиков. «Новый мир» стал для меня настоящей школой. Я пристрастился к чтению критической литературы. Получая свежий номер, прежде всего смотрю, нет ли в нем статей Лакшина, Виноградова, Марьямова. Его ведущие критики помогли смотреть на литературу как на высокое искусство, видеть в художественном произведении нечто большее, чем главная идея и политическая направленность. Журнал стал для меня школой и в другом отношении: он учит самостоятельно мыслить и «сметь свое суждение иметь». Нам говорили в школе про некрасовский «Современник». Думаю, «Новый мир» — это «Современник» ХХ века».

И опять в зале радостные аплодисменты. Улыбается Твардовский, что-то шепчет на ухо Ольге Берггольц.

А председатель, пораздумав, предоставил слово директору областного института усовершенствования учителей. Пока тот шел к трибуне, в зале установилась настороженная тишина. И в тишине послышался чей-то приглушенный, но явственный голос: «Ну, от этого шкраба мы сейчас услышим»…»

«На сцене стоит макет журнала, на обложке которого написано хорошо всем знакомое заглавие, — так начинает «шкраб» свое выступление. — В наше время, когда редактором снова стал Александр Твардовский, название это приобрело особый смысл. На страницах журнала открывается действительно новый мир» (Аплодисменты. И тот же голос: «Меняю свое мнение об учителях»). Каков же он, этот мир? Под влиянием журнала преображается весь наш духовный строй, тип мышления становится другим, мы расстаемся с представлениями, которые с детства вколачивали в наши головы, мы пересматриваем обветшавшие истины. Это новый мир, очищенный от лжи и фальши, от трусости и приспособленчества. Одно лишь в этом мире незыблемо, одно бесконечно важно, без чего нельзя прожить —

Без чего? Без правды сущей,
Правды, прямо в душу бьющей,
Да была б она погуще,
Как бы ни была горька».

Когда гул аплодисментов смолк, выступающий обратился к Твардовскому: «Жаль только, что сам автор «Тёркина» редко печатается в журнале». Твардовский улыбнулся смущенной и светлой улыбкой, пробормотал «заруководился…» — и развел руками.

Председатель, кажется, понял, что общее настроение всего зала не переломишь никаким выбором ораторов «по должности», и стал предоставлять слово подряд, по списку.

Следующей выступила женщина-юрист. К оценке «Ивана Денисовича» она подошла как профессионал, говорила о том, что поведение и психология заключенных показаны в повести достоверно и тонко; повесть о лагере не производит угнетающего впечатления, потому что торжествует в ней человеческая стойкость и порядочность. Повесть, по ее мнению, достойна Ленинской премии.

Наконец, поднялась Ольга Берггольц. Нечего и говорить о том, как сердечно приветствовали ее ленинградцы. Потом установилась чуткая тишина. У Берггольц трагическое выражение лица и тихий взволнованный голос.

«Мне трудно говорить о «Новом мире», — начинает она. И не только потому, что я автор журнала. Но еще и потому, что мне очень дорог наш родной, беспощадный журнал. Беспощадный — не значит бесчеловечный. Он беспощадно пишет об уродствах нашей жизни. Он беспощаден и к нашим авторским слабостям и просчетам. По-доброму беспощаден. Все удачи и неудачи журнала, его борьбу, несправедливые гонения на него я принимаю близко к сердцу как глубоко личное дело. Тем более мне совестно, что я должница: давно обещала продолжение «Дневных звезд»…

Реплика Твардовского: «И долго нам ещё ждать?». — «Не знаю. Я не люблю заранее говорить о своих планах: выболтаешь всё, а потом не напишешь». Снова Твардовский (добродушно улыбаясь): «Нет чтобы сначала всё написать, а потом и рассказывай себе на здоровье» — «Дело не в том. Мне просто страшно забегать вперед. Осталось самое мучительное — Казахстан, блокада… О лагерях я не могу не писать. И не потому, что сейчас это стало модой — само это слово звучит кощунственно. Не писать об этом нельзя, потому что литература тоже должна быть беспощадной. Да что тут говорить, лучше я почитаю вам из цикла «Родина». Стихи о начале войны, о возвращении из лагерей в 1955 году. Вот одно — «Рассказ о моем товарище». Это — в память об Иване Макарьеве, который погиб за колючей проволокой.

Читает Берггольц просто. От стихов веет болью, скорбью, они проникнуты человеческим достоинством. Зал слушает благоговейно, выражая самой тишиной свою бережную любовь, свою сердечную близость к поэту. И аплодисменты звучат как-то иначе, словно в них и радость, и печаль, и нежность.

Когда на трибуне снова появляется читатель, по профессии — инженер, поначалу трудно переключиться и слушать о чем-то другом. Но инженер говорит дельно — о прозе в журнале. Он отдает ей должное прежде всего потому, что журнал борется за чистоту человеческих душ, дело трудное. Коэффициент полезного действия, может быть, и невелик. Но это — самое святое дело. Жаль только, что журнал не всегда защищает своих авторов. (Возмущенные возгласы из зала: «Примеры!»). Я имею в виду мемуары Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь» и путевые записки Виктора Некрасова. Надо убедительно отвергать необоснованные нападки критики и разных высокопоставленных лиц. (Шум, перемежающийся с одобрительными аплодисментами).

На трибуну поднимается заместитель главного редактора «Нового мира» Александр Дементьев. Мы писали о нём в статье «Ученый совет» («Вестник» № 22 за 2003 год) как об одном из «обличителей космополитов» в антисемитской кампании 1949 года. Но времена меняются, меняются и люди. Мы помнили о его прошлом, как, наверное, и некоторые слушатели в зале. Но 16 лет спустя Дементьев говорил с нами о нашем любимом журнале, к изданию которого он был прямо причастен… Он говорил о важности встреч с читателями — таких, как сегодня, о трудностях, с которыми сталкивается журнал, не раскрывая их по существу, но давая понять, что кому-то очень хочется сорвать своевременный выпуск журнала. «Сейчас мы бьемся над тем, чтобы журнал выходил регулярно. Если нам удастся войти в график, это будет победа!» Дементьев рассказывал о планах журнала, отвечал на некоторые пожелания и критические замечания. «Здесь шла речь об отделе сатиры и юмора. Мы считаем, что такой специальный отдел не нужен. А сатирические произведения мы печатаем. Достаточно вспомнить «Тёркина на том свете». Какой вам еще сатиры надо? Упрекали нас в том, что поэзия в журнале слабее прозы. Но мы печатали Расула Гамзатова, Самуила Маршака, Александра Твардовского! И то, что в журнале мало крупных поэтов, вполне естественно. А где их много?»

Как бы в доказательство того, что в журнале печатаются хорошие поэты, выступает автор журнала Вадим Шефнер. Он читает свои стихи «Глоток», «Вещи», «Слова», «Бессоница». В них очевидная, открытая нравственная задача. Но что-то их удерживает от назойливого дидактизма. Может быть афористическая отточенность формы, тревожащая душу искренность интонации, строгая обращённость к себе и только на этом основании — к людям. Шефнера любят и слушают сочувственно и задумчиво.

Редколлегия «Нового мира». Сидят (слева направо): Б.Г.Закс, А.Д.Дементьев, А.Т.Твардовский, А.И.Кондратович, А.М.Марьямов. Стоят: М.Н.Хитров, В.Я.Лакшин, Е.Я.Дорош, И.И.Виноградов, И.А.Сац. Февраль 1970 г.

Вслед за ним на трибуне Владимир Лакшин. Он говорит о целостности журнала, к достижению которой стремится редакция. «Мы ищем принципиальную общность между всеми разделами журнала, — говорит он. — Журнал — особый жанр литературы. Он может представлять собой собрание разнородных произведений, соединенных под одной обложкой. И он может быть целостной книгой с единым стержнем, который пронизывает все её разделы. В таком журнале направляющую роль играет раздел критики. От него тянутся невидимые нити ко всем другим. В нём непосредственно выражается позиция журнала. Успех критики зависит от степени доверия читателя к критику. Он должен не только оценить то или другое произведение, но и побудить читателя думать над жизненно важными вопросами. Вместе с тем критические статьи должны быть написаны увлекательно, ясно, легко, но без всяких упрощений. Сегодня нам отрадно было слышать, что читатели любят наш критический отдел. Об этом говорится и во многих записках. В них прозвучал и упрек: зачем так много места в журнале занимают мемуары, документальные материалы о прошлом. Вряд ли большинство читателей с этим согласится. О прошлом забывать ни в коем случае нельзя. Мы ценим достоверность и в мемуарах, и в документах. По той же причине ценим и жанр очерка. Будем и впредь печатать очерки Валентина Овечкина, Ефима Дороша, Гавриила Троепольского. Мера честности, правдивости всегда останется для нас решающей».

На трибуне — устроительница вечера заведующая библиотекой Роза Карлина. Она благодарит редколлегию «Нового мира» и читателей за сегодняшний вечер, говорит, что журнал не только следует добрым традициям русской журналистики, но и создает новые. Среди них одна из важнейших — удивительное взаимопонимание с читателями, которое проявилось сегодня.

В заключение Александр Твардовский ответил на некоторые записки. Начал он с того, что, видимо, больно его задело. «Нас упрекают в том, что мы, мол, не защищаем своих авторов. Нам приятна ваша забота о них, но огорчает не очень-то справедливый упрек. Мы их печатаем и будем печатать, невзирая на окрики критики. Это и есть для писателя самая главная защита, чего бы она нам ни стоила. А бесплодная полемика нам ни к чему — только займет силы и время. Спрашивают меня об Овечкине — почему давно не печатается. Как радует меня, что вы его помните. И мы его помним и любим. Недавно он прислал нам новую свою рукопись. Живет он в Ташкенте. Из-за несчастного случая потерял зрение (ходили слухи, что это была попытка покончить с собой. — М.К., М.Ш.). Далее спрашивают: будем ли мы печатать И.Грекову? Это псевдоним Елены Сергеевны Вентцель. Будем, конечно, будем! Очень много записок содержит такой же вопрос о Евгении Евтушенко. Не волнуйтесь, друзья, представим его вам в наилучшем виде. Это поэт-импровизатор, он пишет быстро и много. Поток этот иногда полезно и попридержать. Я вам обещаю… (Голос из зала: «Что? Попридержать?») Да нет, я вам обещаю печатать его стихи. (Смех, аплодисменты). Во многих записках хвалят наших авторов — Марка Галлая (что мне особенно приятно — это мой фронтовой товарищ), Григория Бакланова, Владимира Тендрякова. Пусть только пишут, печатать их, конечно, будем. А вот с одной запиской никак не могу согласиться. Пишут, якобы рассказ молодого писателя Владимира Войновича (произнес фамилию с ударением на первом слоге) «Хочу быть честным» годится не для нашего, а для журнала строителей. Помилуйте, рассказ талантливый и смелый! И фамилия такая славная — Войнович! Одну записку хочу прочитать: «Что же вы, редакторы «Современника» наших дней, не печатаете Дудинцева?»

А что прикажете делать, если он не пишет? Тут помочь может только Господь Бог! А мы помним и уважаем автора «Не хлебом единым» и готовы его печатать. Теперь о «Новом мире» и «Октябре». Оратор, выступавший в начале сегодняшнего вечера, противопоставил эти журналы. Понятно, когда говоришь не по бумажке, иногда и скажешь что-то чересчур резко. Мы приехали сюда не для того, чтобы собирать голоса в свою пользу, против «Октября». Мы в этом не нуждаемся. Всемогущее время покажет, кто из нас прав. Во многих записках, как и в выступлениях, речь идет о Солженицыне. Он был недавно у вас в Ленинграде, работал в Публичной библиотеке, заканчивает новый роман. Авторы записок и выступавшие считают, что «Один день Ивана Денисовича» заслуживает присуждения премии. Здесь присутствуют два члена жюри Комитета по Ленинским премиям — Александр Прокофьев и я. Мы обязательно передадим ваше мнение. К тому же есть проект письма в Комитет от имени читателей, собравшихся в этом зале. Я его прочитаю и, если вы его примете, мы его передадим по назначению».

Текст прозвучал и был единодушно одобрен читателями.

На этом можно было бы закончить наши записи о вечере. Но поднялся Прокофьев и сказал: «Тут пришли в мой адрес две анонимные записки. Я хотел бы на них ответить. Меня обвиняют в том, что по моей вине в Ленинграде было сорвано выступление Беллы Ахмадулиной. А я впервые узнал об этом из вашей записки. То же и во второй записке. Меня называют гонителем поэта Бродского. Клевета! Ничего я не знаю про какого-то Бродского и его дело. И знать не хочу!»

В зале шум, крики: «Ложь!» «Вы не могли не знать!»

Вечер кончился, но уходить не хотелось. Собирались группами, спорили, смеялись. Было какое-то приподнятое настроение; казалось, что этот вечер — начало нового этапа литературной жизни. Кто мог знать тогда, что это было начало конца, по крайней мере, конца нашего любимого журнала.

Уже на следующий день мы убедились, что пережитый накануне подъем не повторится.

5 марта состоялась встреча редколлегии «Нового мира» с творческой интеллигенцией Ленинграда. Казалось бы, все обстоятельства благоприятствовали успеху встречи. В зале сидели в большинстве деятели литературы, театра, кино. Председательствовала Ольга Берггольц. На вечере не прозвучало ни одного отрицательного отзыва о журнале, его всячески хвалили. Но какой-то холодок чувствовался в речах ораторов. Твардовский сидел усталый, отчужденный. Вступительное слово вяло произнес Дементьев. И мы как-то сникли. Записывать фактически было нечего. По окончании встречи, когда Твардовский подписывал автографы, один из вчерашних ораторов, секретарь комсомольской организации, спросил его: «Александр Трифонович, чем объяснить, что сегодня было совсем не так, как вчера?» Твардовский пожал плечами, улыбнулся и произнес иронически: «Интеллигенция…»

Но и вчера в зале присутствовала интеллигенция, правда, не профессионалы искусства, а просто читатели. Может быть, сказалась усталость членов редколлегии? Может быть — прав Твардовский — профессионалы лучше разбираются в искусстве, но у них нет горячности и непосредственности рядовых читателей?

Вышли мы на шумный Невский проспект подавленные, словно предчувствуя необратимый ход событий. Конечно, не могли мы знать, что через четыре года по улицам Праги пройдут советские танки и раздавят наши иллюзии о совместимости таких понятий, как социализм и свобода; а еще через два года «Новый мир» Твардовского перестанет существовать и его главный редактор ненадолго переживет свое детище.

 

Четвертая встреча — с журналом «Октябрь» — состоялась в конце года, когда Никита Хрущев уже был «свергнут с трона» и «оттепель» кончилась. Настроение этой встречи было боевым — для большинства её участников, и явно атакующим. Мы, лично, рвались на встречу с «Октябрем», чтобы выразить свое отношение к официозному журналу, который его главный редактор Всеволод Кочетов и редколлегия сделали источником доносов на всю честную литературу и на «Новый мир» в первую очередь. Предусмотрительное ленинградское начальство распорядилось, чтобы билеты на сей раз распространялись райкомами партии. Но сторонники «Нового мира» всеми правдами и неправдами проникли в зал. Председательствовал на вечере ведущий критик «Октября» Дмитрий Стариков. Недавно он напечатал статью против поэмы Твардовского «Тёркин на том свете», и это добавило неприязни к нему. В его вступительной речи чувствовалось стремление задобрить противников «Октября», сидящих в зале. «Не все из вас — сторонники нашего журнала. Но ведь мы все стоим на единой партийной платформе и лишь по-разному понимаем некоторые вещи. Давайте же вместе...» и т.д. Ответом ему был неодобрительный гул одной части зала и аплодисменты другой. В пригласительных билетах сообщалась программа вечера: выступления членов редколлегии и авторов журнала. — Читателям слово дадут? — послышался голос из зала. — «Можете посылать записки», — ответил Стариков. И записки потекли на сцену нескончаемым потоком.

А слово предоставляется Борису Дьякову, автору книги на лагерную тему «Повесть о пережитом». Дьяков не скупится в повести на описание ужасов каторги. Но с «партийных» позиций, в противовес Солженицыну, что автор «Октября» старательно подчеркивает. Вот и сейчас он рассказывает о верных ленинцах — жертвах случайной ошибки, которые и в лагере оставались большевиками — изучали труды Ленина, боролись за право подписаться на заем… Его слушают молча, иные — с мрачными лицами, но не прерывают. Велико в ту пору было уважение к жертвам сталинизма. Как установлено теперь на основании архивов Лубянки, Дьяков был профессиональным осведомителем.

Между тем, на столе президиума росла гора записок. Их читали члены редколлегии, качали головами. Только Стариков продолжал улыбаться. Но и он не выдержал. Когда Дьяков закончил, Стариков вскочил и крикнул: «Товарищи, просим подписывать записки!» А в ответ ему звонкий голос: «Что в имени тебе моем?» И дружный хохот. И еще голос: «Вам имена для чего-то нужны?»

О характере записок можно судить по одной из них. Стариков читает: «Не считаете ли вы, что злодеяния прошлого должны быть разоблачены?» — «Отвечаю. Считаем. Поэтому и опубликовали повесть Дьякова». Голос из зала: «Вы прочитали не всю записку». — «Всю!» — оскорблен Стариков. — «Нет!» — поднимается худощавый парень. — «Записку писал я. После прочитанной фразы следует: «И как бы вы ответили на такой вопрос: почему в ФРГ судят фашистских преступников, а у нас остаются безнаказанными убийцы собственного народа?» (Бурная, но противоречивая реакция зала. Сквозь аплодисменты слышны крики: «Хватит об этом! Не за тем сюда пришли!»).

С.В.Михалков

Видимо, чтобы как-то разрядить обстановку, слово предоставляется Сергею Михалкову. Он — в своем излюбленном репертуаре: острит, шутит, в смешном виде представляет противников журнала. Часть зала смеётся, хлопает… Остальные раздражены неуместным тоном, отворачиваются от сцены, разговаривают между собой. Михалкову передают записку. Он разворачивает ее… — и отказывается читать. «Тут стихи какие-то. Совершенно бездарные, безграмотные. Вот например, рифма: «громки — подонки»!.. (В зале — взрыв хохота. Слышны крики: «Прекрасная рифма!» «Прочтите всё!») Нет, не буду читать. Это же самиздат». (Из зала: «Спасибо! Самое нужное вы уже прочли!»).

Снова на трибуне Стариков. «Встреча наша прошла прекрасно! А то, что среди читателей не было равнодушных, что нашу работу одобряли и яростно критиковали, нас радует. Вышло совсем, как у Некрасова, — не Виктора, а настоящего, Николая Алексеевича. «Мы тоже слышим одобренье не в сладком ропоте хвалы, а в диких криках озлобленья» (Аплодисменты части зала.).

Стариков ловко «передернул» цитату. Она из стихотворения Некрасова «Блажен незлобивый поэт», написанного на смерть Гоголя, и уместна отнюдь не по отношению к журналу, угождавшему всесильной власти, а — к такому явлению, как «Новый мир»:

Со всех сторон его клянут
И, только труп его увидя,
Как много сделал он, поймут,
И как любил он, ненавидя!

А Стариков поносит «Новый мир», его редактора, ведущего критика — благо теперь вполне ясно, что одобряется и не одобряется свыше, кого хвалить, кого травить.

В раздевалке слышны были реплики: «Ну, Михалков дает! Я обхохоталась!» «И зачем пошел? Ведь знал, что кроме дерьма здесь ничего не поднесут», «Зря жалуешься. Ты пришел сказать им правду?» — «Так говорить же не дали». — «Правда была сказана. Не в речах, так в записках».

 

Вот такие воспоминания сорокалетней давности ожили в нашей памяти. Пестрые воспоминания — радостные и печальные, смешные и горестные… Но главное в них — впечатление света. Откуда он идет? Может быть, от читательского отношения: оно так явственно и широко проявилось именно в то время, которое по справедливости надо бы называть временем «Нового мира»

Поколения читателей, зрелых и юных, выученных советской школой и советской прессой, стали читать то, что им хочется, как говорил А.Т. Твардовский, «позволили себе роскошь» читать хорошие книги и не читать плохих. И высказывать о них собственное мнение — не только с опаской на кухне, но открыто, на конференциях, обсуждениях и, если не давали слова, — запиской, репликой, аплодисментами. Твардовскому думалось, что появление такого читателя «сулит нам расцвет литературы, о котором мы и мечтать не смели». Пока расцвета не видно. Но читатель-то жив. И на «Новом мире» Твардовского сошлось столько читательской любви и доверия, что хочется верить — расцвет впереди. Недаром нам ясно видится один эпизод на встрече молодых читателей с журналом «Юность» (об этой встрече в конце 1963 года мы не рассказывали): подросток лет пятнадцати-шестнадцати вышел на сцену с портретом Твардовского в руках, протянул его членам редколлегии и сказал: «Пусть он всегда будет у вас над редакторским столом!» Никому так радостно и горячо не аплодировали на вечере, как этому парню.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(349) 09 июня 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]