Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(349) 09 июня 2004 г.

РЕЦЕНЗИЯ

Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

По концертным залам Нью-Йорка

Один житель Нью-Йорка остроумно заметил, что когда он не в силах будет путешествовать по миру, то начнет осваивать Нью-Йорк, и это занятие заполнит его жизнь до конца и без остатка (и при этом обойдется гораздо дешевле, чем дальние вояжи).

Культурная жизнь Нью-Йорка — как космос, где дотошные астрономы каждый день открывают новые звезды. Сверхновая звезда, позвавшая меня в путь, находилась во Флашинге — северном районе Квинса, до нее езды поездами сабвея — сначала «F», потом «семеркой» — всего-то полтора часа. Для Нью-Йорка — не расстояние. Правда, потом еще надо проехать на автобусе с десяток кварталов и пройти несколько блоков, но это уже сущие пустяки. Судя по информации, которую пресс-агент оставил в моем электронном почтовом ящике, событие стоило того. Там значилось, что 17 мая во флашингском таунхолле торжественно открывается семинедельный фестиваль искусств совместно со знаменитым Смитсониевским институтом. Название фестиваля — Red Hot and Blue — в честь знаменитого мюзикла Кола Портера — и посвящен он истории бродвейского мюзикла. Ну как тут было усидеть? Тем более, что был обещан фуршет — при участии VIP.

Выйдя на Мэйн стрит, главную магистраль Флашинга, мы с подругой остановились, оглянулись и двинулись вниз по направлению к бульвару Northern, как было указано (у американцев Main-street, как в Союзе улица Ленина, — в каждой деревне, хотя Флашинг давно уже не деревня — с 1898 года он вошел в состав Нью-Йорка. Но для меня, прожившей в Нью-Йорке 25 лет, он был, как Атлантида. Или, скорее, как Китай).

— Вы не скажете, как пройти в Таун Холл, — обратились мы к местному полицейскому. — Таун Холл? — переспросил он. — Может быть, Таун-мол? (В смысле — торговый центр).

В самом деле, о чем еще могут спрашивать приезжие? Топографическая тупость иных блюстителей порядка поражает, хотя можно было бы привыкнуть. Всё, что находится в одном ярде за пределами их участка, для них просто не существует. Таун Холл находился именно на вверенном этому славному стражу порядка участке и, как-никак, являлся административным центром Флашинга. К счастью, еще в процессе этого содержательного диалога мы увидели средневековый замок с четырьмя угловыми башнями и вывесками, на которых аршинными буквами знaчилось TOWN HALL.

Фред Астер и Джинджер Роджерс

При ближайшем рассмотрении флашингский горсовет оказался хоть и не средневековым, но достаточно старым, середины XIX века зданием, заново отреставрированным и оборудованным под центр искусств, дабы поднимать культурный уровень окружающего населения. У входа путь нам преградил почтенного вида швейцар: пожалуйте на лужайку. Какую еще лужайку? Но вид выпивающей и закусывающей публики рассеял сомнения: мы попали туда, куда надо. А именно — на прием. Или, как тут принято говорить, — на «reception». Словом, на фуршет. На вид все были сплошные VIP. Но who is who допытываться было недосуг. Внеся посильную лепту в разрушение роскошных, сугубо вегетарианских натюрмортов, мы поднялась в фойе. Вот тут-то и было самое интересное — выставка истории американского мюзикла от А до Я — в плакатах, афишах, фотографиях, макетах — всё из богатейших архивов Смитсониевского института, всё на высоком профессиональном уровне. Из фойе выставка растеклась по уютным комнатам и коридорам Таун Холла, еще, казалось, пахнувшим свежей краской. Имена и зримые образы Фреда Астера и Джинджер Роджерс, Ирвина Берлина и Джерома Керна, Джорджа Гершвина и Кола Портера, Харолда Принса и Стивена Сондхейма, Дюка Эллингтона и Грегори Хайнса, Джуди Гарланд и Эллы Фитцджеральд вызывали одновременно ностальгическое чувство и гордость за наше исконное американское искусство. Потому что американский мюзикл родился буквально на тротуарах нью-йоркских улиц в 70-х годах позапрошлого века. Его основатели — негритянские танцоры Уильям и Уокер, Лилия Рассел, Сизеретт Джонс, Вебер и Филдс. Это уже позже Тони Пастор открыл для них на Бродвее театр, который так и назывался — Pastor’s. Билеты стоили от 20 до 30 центов. Хорошее было время! Что же касается очевидного и неоспоримого английского влияния на современный американский мюзикл, то на выставке наблюдался некий вакуум. Я бы хотела ошибиться, но имя патриарха современного мюзикла английского композитора Эндрю Ллойд Вебера среди других прочих мне не попалось.

Особенно хочется остановиться на патриотизме американских женщин, получившем ярчайшее выражение во время Первой и Второй мировых войн. Эта часть выставки называется America the beatiful — woman’s flag. Трудно даже представить себе, для каких нужд американские патриотки применяли звездо-полосатый флаг помимо его прямого назначения. Из него шили платья и купальники, шляпы и зонтики. Одна дама даже разрисовала себя в цвета американского флага. Американка с развевающимся флагом в руке стала таким же символом американской победы, как знаменитая «Свобода на баррикадах» Делакруа. Словом, там много было чего. Выставку организовали местный совет по культуре и кураторы Смитсониевского института Двайт Боуэрс и Эми Хандерсон.

Потом были торжественные речи, поздравления и аплодисменты. И, наконец, концерт.

Как бы вы себя почувствовали, читатель, если бы вам после роскошной закуски подали бы более чем скромный ужин? Я отнюдь не хочу сказать, что два актера — Кен Праймус и Мэри Стоут — плохие актеры. Совсем наоборот — они замечательные актеры с сильными, красивыми голосами. Праймус — солист, ветеран бродвейской сцены, герой спектаклей The Wiz и Ain’t Misbehavin’. Мэри Стоут тоже имеет солидный послужной список и сейчас играет мадам Бош в бродвейском мюзикле «Красавица и чудовище». Она — яркая характерная актриса. Я также ничего не имею против концертмейстера Трэйси Старк, музыкального директора этого концерта. И программа, составленная из арий и дуэтов популярнейших мюзиклов, мне нравится. И даже хор студентов школы Фрэнка Синатры, в унылой серой униформе, сопровождавший второе отделение. Вообще-то я за дуэты — если они на уровне Лайзы Минелли и Фрэнка Синатры. Или Фреда Астера и Джинджер Роджерс. Если бы Праймус и Стоут спели две-три песни — было бы нормально. Но двадцать — это уж слишком. В промежутках они мило болтали, рассказывая разные смешные истории из своей богатой актерской практики. В зале царила атмосфера домашнего вечера, но никак не гала-концерта, на который шло большинство публики. Хотя бы фрагменты бродвейских шоу показали… Всё-таки билеты стоили 30 долларов.

Далее по программе фестиваля идет серия «Кабаре» — в честь композиторов-авторов бродвейских и голливудских мюзиклов. Серия из трех концертов стоит 85 долларов. Пенсионерам и студентам — скидка.

Д.Хворостовский

Если флашингскому Таун Холлу нужно приложить еще много усилий, чтобы стать притягательным местом для меломанов, то Карнеги Холлу для этого не нужно ровно ничего: на него работает полуторавековая слава главного концертного зала страны. Концерт Дмитрия Хворостовского и оркестра Метрополитен-опера под управлением Джеймса Ливайна на сцене Карнеги Холла 21 мая вызвал такой интерес у публики, что попасть в зал оказалось довольно сложно. Программа была вполне академическая: в первом отделении Рихард Штраус, концерт для гобоя с оркестром (партию гобоя исполняла великолепная гобоистка Илайна Дувас). Во второй части была исполнена бетховенская симфония №7 — и это было, пожалуй, главным событием этого вечера. Маэстро Ливайн, хоть и сидя, хоть и с дрожащей правой рукой (сверху не было видно), явил седьмую симфонию с такой мощью, с такой проникновенной силой и — одновременно — с таким глубоким лиризмом, что её гениальный автор остался бы доволен.

Но, обожая Ливайна, публика (в основном, русская) всё же шла на Хворостовского. В этом концерте он исполнял пьесу Равеля «Дон Кихот — Дульсинее», которую композитор написал по заказу режиссера и продюсера Рабста для Федора Шаляпина. Эту пьесу, состоящую из трех песен, Равель написал, уже будучи очень больным, за четыре года до смерти. Это его последнее сочинение — в 1937 году композитора не стало.

Хворостовский исполнил эти песни как признание Дон Kихота в любви к Дульсинее, но — в абсолютно разной манере. Первая, романтическая песня заканчивается финальным вздохом «О, Дульсинея»; вторая — эпическая — молитвa, обращённая св. Михаилу и св. Георгию, чтоб они сохранили ему его возлюбленную, и кончается смиренным «Амен». Третья песня — застольная. Она исполнена гнева против некоего соперника, который пытается очернить его в глазах его возлюбленной, заявляя, что пьянство и любовь несовместимы. Её Хворостовский исполнил с непередаваемым юмором. Он умеет доносить смысл песни не только голосом, но и мимикой, жестами. Все три песни очень красивые и мелодичные. Кстати, на написание «Дон-Кихота», как и знаменитое «Болеро», Равеля вдохновили российские актеры («Болеро» писалось для балерины Иды Рубинштейн).

В первом отделении были также исполнены четыре песни Густава Малера. Публика встретила их восторженно, хотя порой голос певца перекрывался оркестром. Популярность Хворостовского в Америке такова, что что бы он ни пел — всё будет принято на бис. Для меня Хворостовский — прежде всего оперный певец, хотя он всё время пытается расширить диапазон своего творчества за счет камерной музыки и эстрады. Вот недавно записал песни военных лет. Хорошо спел, с душой, будто сам был участником войны, её очевидцем. Но для этих суровых военных песен его голос… слишком роскошен. И невольно вспоминаются Марк Наумович Бернес и Леонид Осипович Утесов, у которых совсем не было голоса (с точки зрения оперы), но которые пели эти песни так, что мороз шел по коже. Каждый жанр имеет свои законы.

В антракте я пошла за кулисы, чтобы вручить певцу мой очерк о «Пиковой даме», где ему посвящен большой абзац. На первых подступах к закулисью стояла суровая дама со списком допущенных. Меня, естественно, в этом списке не было. Но статья в моих руках оказалась вполне убедительным доводом для дежурного администратора пропустить меня к служебному лифту. Счастливого, возбужденного артиста, уже снявшего смокинг, окружали поклонники и поклонницы высшего музыкального света. Он обнимался и целовался с ними, не переставая свободно болтать по-английски. Когда подошла моя очередь, он с трудом переключился на русский, да ещё и с сильным заграничным акцентом. Каким — не успела понять. Может быть, итальянским. Или английским. Я вручила ему газету в обмен на автограф на моем экземпляре. Он был очень доволен. «Ах, вы хотите так? Хорошо! Согласен! Баш — на баш!»

Это смешное, исконно русское «баш — на баш» напомнило мне, что первый бас-баритон мировой оперной сцены родился, учился и начинал свою карьеру в далёком Красноярске. Мировая известность пришла к нему в 1989 году после выступления на конкурсе Би-Би-Си в Кардифе. Тогда он получил титул «Лучший голос». И хотя к тому времени он уже три года работал солистом Красноярской оперы — о нём за пределами Красноярской области не знал никто. Вот так: успех к российским оперным звёздам приходит из-за рубежа. В своем отечестве пророков нет.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(349) 09 июня 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]