Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(349) 09 июня 2004 г.

РАССКАЗЫ

Игорь АЛЕНИН (Москва)

Скрипка

Мама Егора пришла на работу, как обычно, к девяти. У дверей кабинета её встретил начальник, Иван Фёдорович. Его руки дрожали, волосы были в беспорядке, и мама сразу поняла — что-то не так. Будучи фигурой публичной, Иван Фёдорович следил за своим внешним видом с тщательностью чрезвычайной.

— Тебе не надо туда ходить, — только и сказал он.

— Что случилось? — спросила мама.

— Там Инна… — Иван Фёдорович не договорил, отвернулся, покачал головой.

 

Когда мама познакомилась с тётей Инной — невысокой, склонной к полноте женщиной лет сорока пяти — Егор учился в третьем классе. Он запомнил её необыкновенно деятельной, курящей, шумной и гостеприимной. Красивой она Егору не показалась, для этого ей не хватало стройности, длинных ресниц, весёлого взгляда и маникюра. Хотя тётя Инна и громко смеялась, но глаза её оставались при этом почему-то грустными. Мужа у неё не было, детей тоже. Жила она в однокомнатной квартире недалеко от дома, где жил Егор с мамой.

 

Отец Егора ушёл, когда сыну было четыре года. Со своей новой женой он жил в том же городе, но в гости никогда не приходил.

От него Егору остались книги. Они пахли табаком. Особенно сильный запах исходил от потрёпанного томика Козьмы Пруткова. Егор часто листал эту книгу и даже запомнил из неё несколько афоризмов. «Зри в корень», например, или «Нельзя объять необъятное». Толком он их не понимал, но скрытую мудрость чувствовал.

Егору вообще нравились книги. Они помогали ему мечтать. Он верил, что самое интересное ему откроется, когда он прочтёт все книги в своём книжном шкафу. Чтение рисовалось ему длительным восхождением на высокую гору, снежная вершина которой находится за облаками. К четвёртому классу он ещё мало что успел прочитать из своей библиотеки, но был совершенно уверен — когда-нибудь он эти книги прочтёт. А было их немало — четыре книжные полки.

Однажды зимним вечером мама взяла его в гости к своей новой знакомой — тёте Инне из Норильска. Эта тётя недавно приехала в город, устроилась на телефонную станцию, где работала мама Егора, и довольно быстро сошлась с мамой.

Квартира тёти Инны на третьем этаже оказалась маленькой, с тесной прихожей. Здесь пахло кофе и сигаретами. Егору понравилась крохотная уютная прихожая с парусным кораблём на картинке, но особенно — чёрный кожаный плащ тёти Инны на вешалке.

Кожаные куртки были отдельной любовью Егора. В кожаных куртках ходили революционеры и чекисты в кинофильмах. Куртки украшали красными бантами, на боку у революционеров и чекистов болтались деревянные футляры с маузерами. Революционеры и чекисты были очень честными людьми и курили трубки. Егор мечтал, что, когда вырастет, прочитает все книги из своей библиотеки, тогда ему, наконец, откроется новый мир, и он обязательно получит кожаную куртку и кожаную кепку. Он будет курить трубку — а без маузера и красного банта можно обойтись. В мирное время они не так уж и нужны.

У тёти Инны была кожаная куртка. Значит, жизнь её шла правильно.

— А это у нас что за симпатяга? — спросила новая знакомая.

— Здравствуйте, — смутился Егор, — меня зовут Егор.

Симпатягой его ещё никто не называл, и это новое слово ему понравилось.

— Да я уж догадалась, что ты Егор, — ответила женщина, — а меня зовут тётя Инна. Будем знакомы. Проходи, Егор, в комнату, а мы с мамой пока посекретничаем и заодно кофе сделаем. Хочешь кофе глясе?

Егор вопросительно посмотрел на маму. Кофе она ему пить не разрешала. Но, может, кофе глясе разрешит?

— Это кофе, в котором плавает айсберг, — с улыбкой пояснила тётя Инна, — я с Севера целый холодильник айсбергов привезла.

— Ладно, ради встречи дам ему попробовать, — согласилась мама.

Егор заметил, что на людях мама иногда становится гораздо покладистее, чем дома. Это было ещё одной причиной, по которой ему нравилось ходить в гости.

Мама и тётя Инна пошли в кухню, а Егор вошёл в комнату. Светил торшер, крутилась пластинка на проигрывателе, пел незнакомый приятный мужской голос. Слова песни были чудные, но красивые: «Я этим городом храним, но провиниться перед ним, не дай мне Бог, не дай мне Бог, не дай мне Бог другого…»

Что за город? Как можно провиниться перед всем городом сразу? Но об этом Егор уже не думал, как только в полумраке комнаты рассмотрел книжные полки. Егор принялся их считать, досчитал до десяти и бросил. Каких книг тут только не было! И большие фотоальбомы, и подписные издания, и отдельные тома. Какие-то новые имена и фамилии: Александр Юдахин, Владимир Цыбин, Александр Бобров.

Егору казалось, что человек, прочитавший книгу, становится знакомым автора. Если так, то у тёти Инны было очень много знакомых. Никто не мог поколебать веру Егора в то, что книги содержали всё самое лучшее, что было в пишущих их людях. Как это происходило, он не понимал, но верил, что поймёт со временем.

Он вынул первую попавшуюся книгу. Она называлась «До свидания, мальчики», была написана Борисом Балтером. На первой странице Егор прочёл посвящение: «Инке об Инке от соседа. 07.11.68 г. Аркадий». Тётя Инна, судя по всему, была очень популярным человеком. И опять имена, фамилии, фотографии… Баратынский, Смеляков, Друнина, Ушаков… «Плюс пятьдесят по Цельсию» Львова с посвящением: «Всем поколениям норильских комсомольцев». А ручкой дописано: «…и лично старейшей норильчанке и нестареющему другу Инночке М. от близких соседей по квартире и духу… («Соседи по квартире и духу», интересно.) Норильск. 26.02.72 г.». «Слово» Евгения Винокурова, «Дороги» Валерия Митрохина. Книга о великой певице Обуховой со словами, написанными чернилами: «Великой юмористке о великой певице от почитательницы их таланта».

В этот момент в комнату вошли тётя Инна и мама. Они несли чашки дымящегося кофе и бутерброды. У мамы в руках была пиала с мороженым.

— А вы все эти книги прочитали? — спросил Егор.

— Почти, некоторые по несколько раз, — ответила тётя Инна. — Это мои хорошие знакомые, а со знакомыми надо общаться. Так, сейчас добавим в кофе мороженого и получим кофе глясе.

От этих её слов, от вида кофе и бутербродов, от темноты за окном и этого уютно светящего торшера Егору стало весело, и он засмеялся.

— Э, да ты весёлый парень, — сказала тётя Инна. — Значит, карикатуры Бидструпа будут как раз для тебя. — Она достала из шкафа книжку в жёлтой твёрдой обложке и протянула Егору:

— Гляди. Развивай чувство юмора.

А сама принялась рассказывать что-то смешное маме. Мама смеялась от души — Егор мог различить, когда мама смеётся из вежливости, а когда от души.

Тётя Инна была очень хорошей рассказчицей. Она как будто никогда не унывала: почти всё время смеялась, сыпала цитатами из фильмов и книг, говорила умно. Маме с ней было интересно. Мама говорила, что раньше она сама больше читала, но сейчас времени нет: то работа, то домашние дела. Она теперь подолгу засиживалась у тёти Инны: слушала, кивала, как будто была согласна со всем, что говорила её новая знакомая. А может, потому, что хотела дать собеседнице понять: я вас слушаю, мне интересно. И тётя Инна, похоже, была благодарна ей за внимание и уважение к себе.

У тёти Инны Егору скучать не приходилось. Когда он приходил в гости, то усаживался в кресло неподалёку от торшера, просил тётю Инну включить Миронова, открывал Бидструпа и принимался разглядывать карикатуры. На время они становились его миром: здесь в каждом человеке можно было рассмотреть что-то забавное, не было ни одного, над кем нельзя было бы посмеяться; в то же время было ясно, что художник кого-то не любит и потому показывает в невыгодном свете, а кого-то, наоборот, уважает и подчёркивает его достоинства.

У Егора было несколько любимых рисунков. На одном из них человек слушает музыку. Скрипач ходит вокруг него кругами, а человек зачарованно слушает. Он плачет, он восторгается, он побеждён музыкой. Когда скрипач заканчивает играть, мужчина протягивает деньги. Он не платит за хорошее исполнение, он желает купить скрипку. И вот скрипка у него в руках, он смотрит на неё и… вдруг — хрысь! — ломает на части. Вместо инструмента, исторгавшего волнующие сердце звуки, лишь груда обломков и лохмотья струн. А человек счастлив! Счастливее, чем когда слушал музыку. Он теперь понимает, откуда она берётся — эта музыка. Ему кажется, что он, наконец, понял её секрет. Егор смеялся над ним, ему казалось, что он уловил скрытый смысл этой карикатуры. Он смеялся заранее, вроде как авансом, — с одной стороны, чтобы слышала тётя Инна, чтобы отметила для себя, что уроки по прививанию чувства юмора не проходят даром, Егору хотелось оправдать её надежды. С другой стороны, Егор всерьёз верил, что полностью смысл этой карикатуры, а вместе с ней и многих других, откроется в будущем, когда он прочтёт все свои книги, когда у него будет кожаная куртка. И всё же то, что он понимал сейчас, ему не казалось малым и уже вызывало чувство гордости. До него доходит. У него уже сейчас есть чувство юмора.

Иногда к тёте Инне заходили соседи. Она их угощала кофе, другой раз — вином. Мама Егора в таких случаях обычно скоро собиралась, и они с Егором уходили. Маме нравилось общаться с тётей Инной только вдвоём.

Среди соседей был дядя по имени Валера. Обыкновенно он говорил мало, садился в угол, тихо пил вино и смотрел на тётю Инну. Он как будто чего-то ждал от неё, но она была занята другими гостями. Разговорчивым он становился, когда немного выпивал. Тогда он расспрашивал людей об их работе. Если человек работал на телефонной станции, он спрашивал: «Ну, как там, на станции у вас, всё нормально?» Егора он раз спросил: «Ну, как там, в школе, всё нормально? Оценки хорошие?» Егору не хотелось отвечать на вопросы дяди Валеры, и он сделал вид, что не расслышал. Дядя Валера показался ему скучным.

Однажды мама попросила Егора забежать к тёте Инне за каким-то рецептом. Егор с радостью согласился: он надеялся, что тётя Инна разрешит ему послушать записи Миронова.

Он позвонил в знакомую дверь. Открыл дядя Валера, он был в тапочках, которые обычно тётя Инна давала Егору.

— О, привет, — сказал он, — зачем пожаловал?

От дяди Валеры пахло вином.

Егору захотелось ответить: «Не ваше дело», но он промолчал. За дядиной спиной появилась тётя Инна. Она улыбалась, но улыбка её была виноватой. Тётя Инна быстро протянула рецепт и сказала, наклонясь поближе к Егору:

— Привет. Забегай как-нибудь ко мне, я тебе новые книжки покажу.

От неё тоже пахло вином. Дядя Валера окинул мутным глазом Егора и закрыл дверь.

Когда Егор спросил у мамы, почему они не ходят больше в гости к тёте Инне, мама ответила, что теперь у тёти Инны появился мужчина.

— Дядя Валера? Ну и что? — не понял Егор. — Что они делают?

— Понимаешь, — ответила мама, — они… живут вместе. Они очень хорошие знакомые.

Странно, подумал Егор, ну и что, что хорошие знакомые? Разве все хорошие знакомые должны жить вместе? Он вспомнил слова, записанные в одной из книг тёти Инны, — «соседи по квартире и духу». Но они такие разные! Она весёлая, он скучный.

Больше всего Егору не нравилось то, что он не может теперь просто пойти к тёте Инне в гости. Придёшь, а там дядя Валера со своими глупыми вопросами.

 

Егор не был у тёти Инны почти полгода.

Мама вернулась в тот день поздно — после десяти. Что-то случилось — это Егор понял сразу. Мама не окликнула его, не заглянула в его комнату, не спросила про уроки. Вместо этого она вошла в большую комнату и затворила за собой дверь. Егор отложил книжку и пошёл к ней. Мама сидела на диване, смотрела перед собой и плакала.

— Мама, что с тобой? — спросил Егор.

— Тётя Инна умерла, — ответила мама, вытирая ладонью глаза.

Значит, её больше нет? Это не сразу дошло до Егора. Он был уверен, что смерть где-то далеко, в будущем, по порядку вещей она должна идти после прочитанных книг и кожаной куртки. Он уже знал, что все люди умирают, и даже смирился с этим. Решил, что на свои первые похороны непременно пойдёт в кожанке, как революционер или чекист. А музыка будет красивая, как по радио: мелодия композитора Дворжака. Фамилию он запомнил, потому что хоккеист был такой. От этой музыки Егору всегда хотелось плакать. А слышал он её уже раза три.

Смерть оказалась несвоевременной и выбрала совсем не того человека. Тётя Инна была слишком подвижна, весела, умна, чтобы её так раз и навсегда успокоить. Взяла бы лучше дядю Валеру.

Мама рассказала кому-то по телефону, что тётя Инна повесилась на работе. Оставила после себя записку, в которой объяснила, почему это делает. Егор не всё понял из того, что сказала мама. Понял он только то, что тётя Инна пустила к себе жить дядю Валеру, но очень быстро его разлюбила. А он не захотел освобождать квартиру. Прописан он в квартире не был, но тётя Инна не хотела доводить дело до милиции… В общем, она пришла на работу с утра, поработала, осталась после работы и повесилась. Егору стало страшно от мысли, что она пришла на работу и ещё целый день работала. Пусть не смеялась так, как обычно, но хотя бы улыбалась. Делала всё, как всегда, а в столе или сумочке у неё была верёвка.

Мама плакала и говорила в трубку, что жалеет, что не поговорила с ней, и вообще жаль, что последнее время они отдалились друг от друга, что ничего уже не вернёшь…

Егору вспомнилась карикатура про сломанную скрипку, и дядя Валера показался тем человеком, что эту скрипку сломал. Он оказался «соседом по квартире, но не по духу». Но он был не один, кто-то ещё в этом участвовал. Егор не мог понять кто.

Мама говорила, что обстоятельства так сложились.

И ещё Егор узнал от мамы, что свои книги и пластинки тётя Инна завещала ему, Егору.

Забрали они их где-то через месяц. То был день открытых дверей.

Милицейская пломба с пластилиновой печатью на двери была сорвана, дверь не закрывалась. Родственники и соседи спорили из-за магнитофона, полок, радиоприёмника, кресел. О книгах спора не было — они были Егора и его мамы. Пока мама складывала их в коробки, Егор ревниво следил, чтобы никого из «хороших знакомых» тёти Инны не забыть. Потом он охранял книги в коридоре, когда мама ушла за такси. К ним домой перебирались и Бидструп, и Баратынский, и О’Генри, и пластинки Миронова.

Вместе с книгами в их дом переехал запах кофе и сигарет тёти Инны. По-настоящему новым для их квартиры оказался только запах кофе. Мама, когда была одна, кофе пила редко.

Теперь Егор смотрел на свою новую библиотеку и думал, что ещё не скоро закончит чтение всех этих книг, и это отодвигало дальше в будущее появление у него кожанки, наподобие тех, что носили революционеры и чекисты.

Мама потом говорила, что тётя Инна была всё-таки очень одиноким человеком.

Но как можно быть одиноким, когда у тебя столько знакомых! И почему они, хорошие знакомые, не уберегли тётю Инну от одиночества и смерти? Хотя смерть по порядку вещей и должна идти в самом конце, когда книги прочитаны и кожанка куплена…


Дежа-вю1

Что ж, спасибо за твой ностальгический текст. Очередь за мной. Граждане, собирайтесь! Десятирублёвая экскурсия по памятным местам. Rave on John Donn, rave on…2

 

Фонари наши светят сейчас по-военному — экономно. Не могу тебе объяснить причины: вроде не воюем ни с кем, река на месте — как текла, так и течет; электростанция работает. А раз непонятны причины, значит, жидо-масонский заговор. Вот как это получается, а? На расстоянии!

Но темнота — друг молодёжи. Пригласил меня недавно наш с тобой общий друг Джим на вечеринку… в чужую квартиру. Дай, Джим, на лапу счастья мне… Чужая квартира — сколько таинственного и обещающего в этих звуках, какая загадка, какая интрига! Шёпот, лёгкое дыханье, трели соловья, тк скть.

Шёл почти на ощупь. Хорошо хоть район оказался знакомым — твой, кстати, район — недалеко от театра-студии в Долине грёз. Я-то у тебя дома так ни разу и не был, хотя вроде полтора года знакомы были. Как же это получилось? Ну да кто прошлое помянет…

Иду себе, двор как двор: ничего особенного. Должно быть, на твой бывший двор похож. Хотя справедливости ради надо отметить — кое-что изменилось с твоих времён. К балконам на первом этаже сейчас принято пристройки достраивать. И выпирают теперь многие балконы, как пирсы в море. Увидишь такой балкон — понимай: выдающийся человек здесь живёт. Некоторые до тридцати-сорока квадратных метров добирают за счёт двух балконов, с одной и с другой стороны. Некоторые себе даже камины завели. Но в том подъезде, куда я зашёл, ничего такого не было. Подъезд обычный: тёмный, убитый, из подвала валит пар, прелыми половиками несёт, котиками пахнет. Старых-то котиков уже нет: выросли, переженились и разбежались. Теперь их детьми пахнет. Сколько же у них поколений сменилось с тех пор, как ты уехал?

На лестнице сумрак предвечерний.

Нашёл нужную квартиру, позвонил. Ни ответа, ни привета. Ручку дёрнул, дверь и открылась.

— Можно? — спрашиваю.

Молчание. А оно, как известно, знак согласия.

Впустил себя, зашёл в тесный коридорчик, жду хозяев — никого. А запах в квартире знакомый.

Запахи для меня — как звонок для собаки Павлова. Многие запахи с детства помню. У Сеньки-скрипача из моего класса в квартире пахло тефтельками и мастикой. У Васи-Бациллы — чёрной изолентой, у него батя прапорщиком служил. Здесь влажной уборкой пахнет. А Джим говорил, что в квартире не живёт никто.

— Здрасьте, — слышу за спиной.

Дверь входная открывается, смотрю — Миша-футболист, институтский друг Джима, трюхает. Я его мало знаю. В маечке, штанах спортивных, тапочках пляжных. Курортник.

— Добро пожаловать на новое место.

— Привет, — говорю, — мне кажется, я уже тут был.

— Да что ты!

— Точно.

— Дежа-вю?

— Точно. Это квартира Корольцова?

— Да.

— А ты ему родственник?

— Сосед, — говорит Мишка. — Он во Владивосток уехал на заработки, в казино крупье работает. А ключ мне оставил. Вот мы с Джимом иногда гужбаним тут, а чего жилплощади без дела пропадать?

— Понимаю.

Я вошёл в комнату и упёрся взглядом в стол. Старый такой стол, добротный. Корольцов говорил, что он ещё от стародавних хозяев остался, которые за границу уехали. На ножке ножичком с внутренней стороны имя вырезано их сынка — при желании прочесть даже можно. Это я помню.

Стою, дальше рекогносцировку провожу.

Так, вспоминаю, за спиной над дверью оленья морда с рогами должна висеть. Повернулся — так и есть: сохатый ухмыляется. Когда я его в прошлый раз видел, у него в зубах беломорина торчала, на глазах очки сварщика, а на рогах шапки и шляпы разных фасонов. Коля Мышкин высказался тогда: «Убит по пути на Хэллоуин». Это уже корольцовское приобретение. Он в Роберта де Ниро зело влюблён. После просмотра «The Deerhunter»3 приобрёл. Слева на стене репродукция «Трёх охотников на привале» должна висеть, дух охоты пропагандирует. Поворачиваюсь — висит! А был я тут ровно год и два месяца назад, на католическое Рождество.

Первый раз меня пригласила наша с тобой одногруппница Кира. Ты бы её не узнал сегодня. Она зверски похорошела, стала такой сексапилкой. Помнишь, как на первом курсе она «сексапильность» с английского переводила? В любой красивой девушке есть, говорит, образно выражаясь, «sex apple» — «сексуальное яблоко». А кто её тогда в ложной этимологии мог упрекнуть? Когда языка чужого не знаешь, лопаешь, что дают. То ли дело сейчас — ты и на английском, и на иврите можешь. Такого не проведёшь! Как бы там ни было, но Кирино «сексуальное яблоко» зарумянилось, с какой стороны ни глянь. Вот она и ищет, кто бы это яблоко сорвал.

На праздник её сердечный интерес привёл, а меня она на всякий случай прихватила как прикрытие для отхода.

Я и не сопротивлялся особо. Планов на вечер не было. Скажу честно — Кира мне не отвратительна. Я заметил, что начинаю ей нравиться, когда она рвёт отношения с очередным своим кавалером. Вообще в твоей бывшей группе я пользуюсь репутацией масла, которым никакую кашу не испортишь.

— Будут все, — шепнула Кира на лекции по русской литературе.

Я не сразу понял, чего она от меня хочет. Во-первых, когда Кира говорит с кем-то, она всё время прикрывает рот ладонью: у неё проблемы с желудком, и ей кажется, что у неё изо рта несёт отравляющими веществами. Не больше, чем у тех, у кого желудки в норме. Во-вторых, в то самое время наша Грета Яковлевна рассказывала интересные вещи, и мне неохота было отвлекаться. Она как раз докторскую писала — материал, что называется, с пылу с жару. Говорила о работе Бахтина, посвящённой народной культуре Средневековья и карнавальной эстетике: о всяких занятных штучках вроде праздников дураков с переодеваниями и обязательными разоблачениями, когда на время забывались все классовые и сословные предрассудки и люди как бы менялись ролями — богатые одевались в рванину и вели себя, как бедные, а бедные — как богатые. На карнавале было позволительно и даже обязательно то, что считалось излишним в остальное время: много пить, много жрать и много… в общем, всего много. Карнавал становился праздником плоти, его символом был пьяный весёлый толстяк, а его врагом — худой скопец Пост, путешествующий на осле и наводящий тоску своим воздержанием от всего, доставляющего радость. Там ещё у неё было про античные статуэтки беременных старух, символ амбивалентности — вечной смены рождений и смерти. Они меня особенно заинтересовали. Сам не знаю почему. Кира меня отвлекла, как раз когда я пытался понять, что такое «хронотоп дома» и «вселенский хронотоп».

Слобик задала вопрос:

— Грета Яковлевна, а можно говорить о «хронотопе квартиры»?

— А почему бы и нет? — ответила она.

Чем больше слушаю её лекции, тем больше понимаю, что в этом мире всё на всё похоже. Найти у Толстого буддистские мотивы? Пожалуйста. Сергей Эйзенштейн как мост, соединяющий Достоевского и японскую культуру? Сколько угодно. Может ли быть хронотоп квартиры? А почему бы и нет?! В общем, всё в мире похоже на целлофан. Осталось только понять, чем демиургу приглянулся этот материал.

Но мне уже мешали.

— …И Мышкин будет, — шептала Кира, — и Сенечка Шац, и Аурика из театра, и Корольцов с Пыжицким, и жена Корольцова Юля… между нами говоря, редкая красавица. Будет классно.

В устах цветущей Киры признание незнакомой дамы красавицей дорогого стоило. Я отвлёкся. Чужая квартира, чужая жена — какой соблазн для молодого неопытного сердца, увязшего, как раненый солдат, в спирали Бруно4 неразделённой любви. И чем больше я в ней барахтаюсь, тем больше запутываюсь. Иногда развлекаюсь тем, что сравниваю себя с Онегиным — я, как и он, инвалид любви. Какая инвалиду разница, куда хромать вечером? Хозяином квартиры был актёр театра-студии в Долине грёз Александр Корольцов, молодой человек лет двадцати трех с внешними данными героя-любовника: пронзительные голубые глазки, греческий нос, упрямые губки и ямочка на подбородке. А сам из себя весь такой серьёзный и эзотерический.

На сцене я видел его несколько раз. Он играл Рыбника в «Тиле» и «То-чаго на свете вообче не может быть» в «Федоте-стрельце». При ближайшем рассмотрении оказалось, что выглядит он чуть моложе своих лет, выше среднего роста, неплохо сложенный, поджарый, в сером давно ношенном костюме и изящно повязанном шейном платке. С ним в этой квартире проживала жена, которая за весь вечер так и не появилась, хотя её многие ждали, причём с каким-то нервным волнением. Кира — потому что обещала её мне как зрелище, Корольцов — как муж, жена которого не участвует в празднике, Пыжицкий — как претендент на свои несколько квадратных метров личного счастья.

Саня Пыжицкий — друг хозяина, гитарист.

Он тоже играл в театре — ему доверяли только эпизодические роли, — его Бог внешностью не обидел: чуть выше Корольцова, широкоплечий блондин; тоже в костюме, но без шейного платка или галстука, с бантом была его гитара. Пыжицкий был приезжим, и Корольцов приютил его у себя еще в холостяцкую пору. В обязанности Пыжицкого входила информационная и музыкальная поддержка частых застолий артистической элиты в этом холостяцком по виду флэте. Хотя что-то выдавало тайну — и эта квартира знала времена семейного счастья за кремовыми шторами. То ли в бороздах на паркете всё дело — будто от колёс детского велосипеда. То ли в пятне на обоях, словно чем-то жирным плеснули, то ли в имени, на столе нацарапанном, то ли в старых санках на балконе.

В квартире три комнаты, но мы поместились в одной — большой. Здесь стол накрыли. Закуска качественная, но собиралась, видимо, с бору по сосенке и в последнюю минуту. Об этом говорило обилие салатов и почти полное отсутствие гарнира к мясу.

Гости сели. Начались тосты и подначки.

Две молоденькие актрисы играли в собачек. Они были голодны, как собачки. Танцевать хотели, как собачки. Даже курить — и то, как собачки.

— Здорово, да? — то и дело спрашивала меня Кира, по привычке заслоняя ладонью рот.

— Ничего вроде.

Хоть я и знал многих из этих ребят по имени, близко ни с кем знакомства свести прежде не доводилось, за исключением, может быть, Мышкина.

С ним на моей первой и последней октябрьской демонстрации в институте мы вместе катили портрет генсека на колёсиках. Коля как студент старшего курса рулил. В конце концов на одном из поворотов он зацепился за гвоздь, торчавший из портрета, и порвал свой модный кожаный плащ. Как он рассердился на генсека! Он пинал ногой генсековы колёса, ругал его последними словами, но тихо, чтобы не услышали, — должность студенческого декана обязывала к воздержанности. Кроме меня, разумеется, ни один человек его проклятий не слышал. С тех пор я считал его вольнодумцем.

Сеню Шаца я знал стараниями Киры: она была увлечена им последние полгода. Кира считала его талантливым актёром, и не без оснований: он засветился в нескольких постановках. Лучшей его ролью был Хлестаков в «Ревизоре». Сене приписывали актёрскую находку. Его Хлестаков по-новому цитировал стихотворение: «Но ты, что в горести напрасно на Бога ропщешь…», но вместо «человек» в собирательном смысле Сеня обращался к официанту, и тот ему что-то приносил. А ещё Сеня здорово пародировал Брежнева.

Остальных я видел в спектаклях театра. Нас, уверен, даже представляли друг другу на днях рождениях, на которые, как тебе самому известно, актёры театра-студии приглашаются в нашей провинциальной столице как местные достопримечательности.

Говорят, люди в мире знакомы через одиннадцать человек, если это правда, то в нашем городе мы все знакомы через одного.

Сидели действительно хорошо, особенно когда рассказывал Мышкин.

Кира, выпив вина, выкликала с балкона Сенечку Шаца, или, как называл это Шац, «замолаживала».

— Ты знаешь, — обратилась она к соседке, — что в переводе с иврита Шац — «священник прихода»? Священник, иди сюда, я буду тебя танцевать.

— Шац иду, — грубил Сеня, но нарочно не шёл.

Сеня вёл себя высокомерно. Он был занят — читал молодым актёрам из Галича.

Упадёт на колени тетрадка,
И глаза мне затянет слюда.
Я скажу: «У меня лихорадка.
Для чего я приехал сюда?!»

Я стоял на балконе, в углу. Мне было холодно, я ёжился, но не уходил. Я задавал себе тот же вопрос: «Для чего я приехал сюда?» У меня не было здесь друзей, у меня не было здесь любимой девушки. Но я не уходил, я как будто чего-то ждал, самого главного, ради чего припёрся аж сюда, по нашим меркам, за тридевять земель, к тебе на родину, в Долину грёз (назовут же люди!).

Я оправдывал себя тем, что приехал от скуки, чтобы побыть с интересными людьми. И в этом не было ровно ничего зазорного.

Время всякой вещи под солнцем: время сидеть с друзьями, время сидеть с кем попало.

Время смотреть на сцену из зала и время «тусоваться» или, как говорят молодые люди сегодня, «тусить» с актёрами…

Да, я приехал сюда от скуки и одиночества. Ну и что?! Да, мне не хотелось сегодня звонить Той, в чьём плену я и так уже без малого пять лет. У меня воздержание от неё: от звонков, от мыслей, от раздвоения личности. Я взял рождественский пост.

И вообще, я не тот, за кого себя выдаю. Я не «душа» компании, я не верю в душу и производные от неё метафоры! Я — зритель, я — слушатель молчаливый, я — муха на стене.

Если б я сказал об этом, например, Кире, она бы не поверила. Многие мои знакомые (и, может быть, даже ты) считают меня заядлым «тусовщиком», возможно я и производил впечатление такового. Но именно в те моменты, когда я — только зритель, до меня по-настоящему доходит, что развлекать, быть всё время на виду, изображать счастливчика — чужая для меня роль. Я нахожусь среди профессиональных говорунов-актёров и понимаю, что я всего лишь любитель. Доведись мне рассказывать что-нибудь интересное, получилось бы у меня значительно хуже, чем у Мышкина и Шаца. Моё дело слушать и молчать. И лишь иногда исторгать членораздельные звуки, говорить с теми, кто выносит и принимает моё молчание. Кира его не выносила. Хорошо, что она пришла сюда за Шацем, а то бы мне досталось.

Всё-таки она меня заинтриговала красавицей Юлей, чужой женой. Да, я ехал сюда с тайной надеждой на эту самую неожиданную роковую встречу. Средь шумного бала, случайно… Встречу, меняющую течение жизни подобно взрыву, корёжащему привычное русло реки. Я ждал этой встречи, я её вожделел, но ни черта в неё не верил. Вот до чего докатился! Я стал таким нигилистом в отношении любви, Базаров отдыхает.

Мои отношения с известной тебе особой всё больше запутывались. «Иногда я представляю тебя с карими глазами, — выдала она мне как-то раз, — ах, если бы у тебя были другие глаза, всё было бы по-другому». Сказала и сама первой же рассмеялась. До этого она прочитала в газете, как один японец вырос ради своей возлюбленной на четырнадцать сантиметров. «У меня туфли с каблуком в четырнадцать сантиметров, — говорит, — я встану на них и буду выше тебя».

В новых компаниях меня не знают и, по крайней мере, относятся серьёзно — ждут от меня чего-то. Впрочем, тут я, наверное, не прав.

Я вернулся в комнату и сел на диван. Никто не обратил на меня внимания. Мне было видно, как Сеня на балконе читал стихи: и молодые актёры-школьники смотрели ему в рот, из которого, как джинн из бутылки, вырывался пар. Читал Сеня хорошо, всё-таки актёр театра-студии, сын режиссёра драмтеатра.

Отец, чтобы вечерами ставить в театре спектакли, которые не приносят ему ничего, кроме душевного удовлетворения, днями по-прежнему работает в универмаге, под лестницей, в тесной гравёрной мастерской. Выводил дантистским буравчиком поэзы, преимущественно сельским заказчикам. Стихи сочиняет на ходу, чем приводит селян в искренний восторг: «Клянусь любить тебя я вечно, пока живу, пока дышу, любовь, как небо, бесконечнa, и ты меня люби — прошу».

— Сеня, — звала с продавленного дивана стремительно хмелеющая Кира, — Се-еня…

— Кира, не пурши, — окорачивал её Шац, к удовольствию обступивших его молодых мужчин, махал рукой, продолжал декламировать, нарочно прибавив громкости:

 …Дева тешит до известного предела —
дальше локтя не пойдёшь или колена.
Сколь чудеснее прекрасное вне тела:
ни объятье не возможно, ни измена…

В ту минуту, ты знаешь, я был очень рад этим словам Бродского, они были моим гимном и точно выражали то, что лежало на моём сердце невысказанным грузом. Это была и моя месть. Я был рад, что Сеня не идёт к моей одногруппнице Кире, что он кочевряжится.

Неужели бывают другие отношения? — думал я. Где они? Покажите! Когда двое не играют в любовь, а просто любят друг друга на зависть мещанам. Любят не напоказ, а всё равно видно. Как у О’Генри в рассказе «Дары волхвов». Я верю, что этот рассказ не просто выдумка, хотя без выдумки хороших рассказов не бывает. Но где мне найти такую любимую? Неужели я не там ищу? Может, у меня, как у того пятнадцатилетнего капитана, под компасом топор, сбивающий с курса? И где эта обещанная Кирой чужая жена? Я хочу видеть её, я буду её танцевать!

В голове шумело, в горле пересохло — хотелось пить, и я пошёл на кухню. Здесь хозяин квартиры Корольцов объяснял хорошенькой гостье, девушке лет девятнадцати с наивными накрашенными глазами, приглашённой Пыжицким для себя, почему он вегетарианец.

— Тело наше, малышка, суть храм Божий, как сказано в одной древней книге, как же можно его засорять мертвечиной? Ты только вдумайся, из чего состоит, например, куриный бульон. Ты видала воду в ванне после мытья? Вот на что похож бульон.

Девушка смеялась, отводила глаза от вдохновенного лица хозяина квартиры, уважительно косясь на атрибут здорового образа жизни — гирю в углу. Гиря была собственностью Пыжицкого.

Я вернулся в комнату. Саня Пыжицкий брал сложные джазовые аккорды, ревниво поглядывал в сторону кухни и меланхолически пел: «Загрустив, всплакнула осень маленьким дождём, ах, как жаль этот вальс, как хорошо было в нём…»

Кто-то из гостей танцевал, в углу один из самых талантливых актёров театра-студии Коля Мышкин рассказывал о нашем с тобой чудаковатом декане.

— Ненавижу мологёжы, — это была любимая Колина цитата, — очень наглым пошёл этот мологёжы, особенно на моём факултете. Политинформацию не проводят, делают всё с холодцом… Зарыли голову в песок, как штраусы, и только о гулянках думают.

Всё-таки наш декан любил своих студентов и стоял за нас горой, когда это было необходимо.

Кире наконец удалось заполучить Сеню с балкона, и теперь они, уютно прильнув друг к другу, топтались под звукоизвлечения Пыжицкого.

Корольцов положил руку на плечо другу, и гитара умолкла. Кира с Сеней продолжали танцевать без музыки. Корольцов снял с полки книгу, открыл её на заложенной конфетным фантиком странице и сказал:

— Некоторые книги остались мне в наследство от прежних хозяев. Интересно, что мой любимый отрывок тоже привлёк чьё-то внимание. Да и конфеты «Мишка на Севере» — мои любимые.

После этого предисловия он стал читать отрывок из рассказа Бунина «Сны Чанга» — чтение, по словам Киры, было обязательной частью посиделок в этой квартире.

«Красавица жена больше не любила капитана. Об этом капитан рассказывал своему другу, псу Чангу.

— Не будет, Чанг, любить нас с тобой эта женщина! — читал Корольцов хорошо поставленным голосом. — Есть, брат, женские души, которые вечно томятся какой-то печальной жаждой любви и которые от этого самого никогда и никого не любят».

Как я понимал в тот момент капитана! Как живо представлял его в своём тесном жилище, выплёскивающим всю горечь и боль души, как в колодец, в темную тишину. Он в раздражении цитировал библейскую книгу Притчей, где говорится о неверной жене, а я думал: где же мне найти жену верную? Я смотрел на окружающих меня молодых женщин и пытался понять, что или кто может заставить их быть верными. В мужчине ли тут дело, или им обоим нужна какая-то третья сила, неведомая и огромная, как образ Хозяина для доброго верного Чанга? Корольцов несколько раз за вечер смотрел на часы. Он ждал свою жену, но она не шла. И я понимал, что эти строки были адресованы и ей тоже. Оленьи рога, «Охотники на привале» — нас всех привёл сюда дух охоты. Даже женатые и замужние, находясь под его воздействием, сидят как на ярмарке невест и женихов, стреляют глазами, всё ждут чего-то — им всем чего-то смутно жаль. Какая верность?! Мы все актёры, а актёр не может быть верен одной роли.

Корольцов закончил чтение, закрыл книгу и поставил её на полку.

— Я где-то слышал, что у мужчины в разное время жизни может быть семь жен. Не больше и не меньше. В разное время ему нужны разные женщины: женщина-мать, женщина-дочь, женщина-деловой партнер… Семь — совершенное число.

Это было что-то вроде проповеди-экспромта. Не знаю, подумал я, мне семь жён не надо. Мне бы одну, но настоящую, которой я буду интересен в любое время жизни. И мне почему-то опять захотелось увидеть Юлю, жену Корольцова. Похожа ли она на такую женщину, или она одна из семи?

Было уже поздно. Играла музыка. Одна пара медленно танцевала в сторону спальни. Это были Пыжицкий и его подружка.

Я и ещё несколько гостей собрались уходить. В узком коридоре пахло влажной уборкой. Пока мы теснились у двери, пытаясь отыскать в толчее ботинок и сапог свою обувь, Пыжицкий весело увещевал Корольцова:

— Саша, будь другом, когда мы удалимся, не стучи нам и не задавай свои глупые вопросы…

— А что он спрашивает? — заинтересовалась молодая знакомая Пыжицкого.

— В основном одно и то же — «Я за кефиром собрался, тебе взять?».

Пыжицкий и его дама засмеялись.

— А где Юлька? — спросил Пыжицкий. — Если её не будет, тогда я задраиваюсь до утра?

— Задраивайся, — сказал Корольцов. — А где она, я не знаю и, честно говоря, знать не хочу.

Мы попрощались и вышли. Сеня Шац пошёл провожать Киру, а я — домой.

Это было в прошлом декабре, чуть больше года назад.

 

— Так кого мы ждём? — спросил я Мишу, чистившего на кухне картошку. Огляделся — гири Пыжицкого уже не было.

— Мы ждём Юленьку.

— А кто такая Юленька?

— Жена Сашки Корольцова. Бывшая, а может и настоящая — чёрт их разберет. Пока он во Владивостоке, она в Москве ошивается, с каким-то крутым папиком живёт. Прилетела к маме в гости, позвонила и говорит: давай, Миша, устроим вечер воспоминаний. «Где?» — говорю. «У нас с Сашей», — говорит. Попробуй их пойми — у них с Сашей.

Раздался звонок, и дверь открылась. Пришёл Джим. В обеих руках он держал по увесистому пакету с провиантом.

— «При такой-то снеди как не быть беседе?» — процитировал он из «Федота-стрельца» и стал стаскивать с себя плащ.

Мы втроём накрыли стол в большой комнате. Тот самый стол, оставшийся, как и библиотека, от старых хозяев.

Здесь всё было как и год назад. Та же шаткая чешская мебель, те же два продавленных дивана, стулья, полки с книгами. Только магнитофон другой — Мишка принёс. Мы слушали любимый Джимом «Депеш Мод», когда в замке заворочался ключ.

— Идёт, — сказал Миша, вскочил, запутался в тапках. Мы с Джимом остались сидеть. Ни он, ни я Юлю не знали. Пусть Мишка командует.

Юля вошла в комнату, и мы встали поневоле. Джим выше меня, но и он, кажется, смотрел на гостью снизу вверх. Даже если бы Юля сняла сапоги на высоком каблуке, я бы всё равно остался ниже её. Мишке и мне — двум маломеркам — тут ловить было нечего. Если, конечно, она выбирала кавалеров по росту.

Я смотрел на неё, и мне казалось, что я жмурюсь. Я видел её в нескольких спектаклях, но вблизи — в первый раз. Её духи наполнили комнату, и вместо запаха пыли и запустения мы втроём вдыхали свежесть весны и солнечной дыни.

Ты знаешь секрет хороших духов? Я открыл его, вслушиваясь в духи Юли. У хороших духов должно быть послевкусие, которое гораздо интереснее первого впечатления. Оно приходит, когда первый концентрированный залп рассеивается. С каждым движением воздуха этот второй аромат меняется и ведёт фантазию за собой. У «Шипра» нет этого последнего, главного запаха — его простоватый букет отшибает у фантазии всякое желание воображать невидимое, и тогда фокусируешься на видимом.

Юля оказалась роскошной блондинкой с тонкими, как у Нефертити, тщательно выделенными косметикой чертами лица. В её макияже не было ничего случайного и лишнего. Она была одета в чёрный брючный костюм. Из-под широких манжет её сюртука, украшенных разноцветными стразами, выступали холёные кисти рук с квадратными, по последней моде, ногтями, раскрашенными неодинаково лаком одного цвета.

Я опять перевёл взгляд на волосы — с такой телевизионной красавицей я, кажется, рядом ещё никогда не стоял.

Миша представил нас.

Джиму Юля кивнула. Посмотрев на меня, она на мгновение задумалась и сказала:

— Ах да. Я помню. Так вот ты какой…

— …северный олень, — сострил Джим.

Юля назвала меня по фамилии. Ей обо мне, оказывается, что-то рассказывал Корольцов. Что он мог говорить? Я его почти не знал.

Мы сели за стол.

Конечно, за ужином царила наша гостья, которая на деле была хозяйкой этой квартиры. А мы… Не знаю, как другие, но я себя чувствовал в роли статиста, вроде тех, кто в «Калине красной» был собран для «аккуратного такого бардельеро». Юля была оживлена, аристократически жестикулировала: рисовала круги в воздухе, мило подпирала подбородок. Иногда, забыв о нас и об угощении, она величаво оглядывалась.

— А здесь ничего не изменилось.

— Конечно, не изменилось, — говорил Миша, — ведь я тут хранитель древностей.

— Как тебе живётся в Москве? — спросил Джим.

Юля загадочно улыбнулась.

В Москве у неё всё было замечательно. Она работала фотомоделью в каком-то наипрестижном агентстве. Заработки позволяли ей хоть каждую неделю летать домой или в Европу.

Мы с Джимом переглянулись. Я после своего пединститута даже на поезд в Москву не скоро бы насобирал. Джим со своим экономическим образованием вроде бы и не бедствовал, работая на фирме, торгующей пластмассовыми изделиями, но такой роскоши тоже позволить себе не мог.

О Корольцове не вспоминали.

Миша предложил выпить за неё. Все согласились. Потом Джим разразился одним из своих длинных витиеватых тостов. Юля благосклонно приняла и его. Дошла очередь до меня. Но мне, как назло, ничего стоящее в голову не приходило. Видя моё затруднение, Юля встала и объявила танцы.

По случаю крайней, по словам Миши, «танцнепригодности» «Депеш Мод» был спешно заменён чем-то другим. Джим выключил свет и зажёг свечи. Юля подняла руки над головой и энергично свела их, как будто хотела хлопнуть в ладоши.

Мы танцевали, как умели. Миша производил руками движения, похожие на «борьбу с невидимым соперником» начинающего каратиста. Джим, танцевавший попеременно то джайв, то твист, стал потихоньку дрейфовать в сторону забывшейся в танцевальном восторге Юли, но она внезапно остановилась, как будто что-то вспомнила. Миша убавил звук.

— Что, Юля?

— Хочу ему позвонить.

— Кому?

— Корольцову моему…

— Давай звони, у меня телефон есть. У них сейчас как раз часов пять утра.

— Есть шанс его застать, — усмехнулась Юля.

Мы из деликатности вышли на кухню и затворили за собой дверь. Миша и Джим закурили. Миша пускал дым в форточку, Джим в раковину.

Из-за двери был слышен Юлин голос:

— Просто так… А ты лучше? С кем? С нашими общими друзьями… А какая разница? В Москве мне хорошо живётся…

— Чего звонить, если тебе и так хорошо живётся? — спросил Джим непонятно кого и затушил окурок под капающим краном.

Дверь открылась.

— Мальчики, я хочу танцевать, — заявила Юля. Её голос прозвучал капризно и требовательно.

— Чего хочет женщина, того хочет БГ, — торопливо объявил Миша и зашлёпал тапками к магнитофону.

— Ты — женщина, и этим ты права, — высказался Джим, не оставив мне ни одной приличной цитаты.

Миша опять включил музыку, и выключил свет, и зажёг свечи. Их пламя колебалось от приливов свежего воздуха из форточки. Наши танцующие тени отражались на потолке, стенах и были похожи на привидения. «Два двенадцать восемьдесят пять ноль а…» — пел БГ. — «Два двенадцать восемьдесят пять ноль бэ…» — пели мы.

— Следующий танец будет белым, — объявила Юля неожиданно.

Миша активнее заработал плечами, Джим сделал пару нескромных движений из арсенала Майкла Джексона, я сыграл аккорд на невидимой гитаре. Музыкальная тема взвилась в последнем крещендо.

Юля скрестила на груди руки, словно хотела, чтобы кто-то обнял её, озябшую и одинокую, сейчас, в этот промозглый осенний вечер, и согрел. И мне захотелось её обнять и согреть, хотя она и была выше ростом.

Но тут случилось неожиданное.

Последний «запил» гитары, последние слова песни. Юля сильно тряхнула головой в ритм утихающей перкуссии, пламя свечи качнулось и почти затухло, в крошечной полоске света я заметил, как от головы Юли что-то отделилось и улетело в угол. Она рефлекторно схватилась за голову. Миша кинулся к выключателю.

— Миша, не надо.

Щёлк. В свете люстры перед нами предстала та же Юля. Такая же высокая, красивая, но уже не такая уверенная, как за несколько минут до этого, и совсем не блондинка.

У неё была короткая, почти мальчишечья стрижка. Каштановые волосы, видимо крашеные. А то, что выглядело роскошными волосами, оказалось париком и лежало теперь в углу. От глянца телевизионной дивы не осталось следа, перед нами стояла просто Юля, просто красивая девушка.

Позже Миша утверждал, что парик был весьма не дешёвым.

— Метаморфоза, — проговорил Джим и добавил на своем любимом английском: — Revelation.

Несколько мгновений Юля стояла в оцепенении, но постепенно чувства вернулись к ней. Она подняла парик, осмотрела его. Сходила в коридор, взяла расческу и расчесала его, как кошку.

Мы хранили молчание. Пауза затянулась и стала тягостной.

Я посмотрел на часы. Было уже без двадцати одиннадцать. Завтра у меня второй урок в школе.

— Собираешься идти? — спросил Джим. — Я тоже скоро пойду.

Оказалось, что и Юле уже пора. Миша вызвался проводить её до маминой квартиры. Здесь оставаться она не хотела.

— Это чужая мне квартира, — сказала она. — Никогда её своей не считала.

Наскоро убрав со стола и вымыв посуду, мы вышли все вместе в сырой подъезд, пропитанный паром из подвала и кошачьим запахом.

Что было бы, не упади с её головы парик? — думал я, бредя по лужам домой. Ничего! Показавшаяся близкой Юля осталась бы чужой. И это никаким вином не зальёшь. Интересно, что именно чужие друг другу люди часто молниеносно сближаются. Они стремительно перескакивают те ступени в отношениях, на преодоление которых по-настоящему близким людям нужны годы. Чужие люди будто опасаются разоблачения. Они спешат, предпочитают темноту свету, ночные встречи — дневным. Дни, в их представлении, слишком длинны, их ещё надо уметь прожить. А ночи… ночи коротки, не успеешь заметить притворства. А всё-таки забавно получилось — как на карнавале, с неизбежным развенчанием в конце. Жаль, что в жизни далеко не всегда это самое развенчание случается, хоть и говорят, что время рассудит.

Юля и Миша ушли первыми. Потом попрощался Джим. Я сел на троллейбус и поехал в центр, чтобы пересесть на другой, который довёз бы меня до дома.

Наверное, я глупо устроен, но я не могу по-настоящему любить многих. Проблема людей часто в том, что мы всеми силами пытаемся полюбить чужого человека, убедить себя в том, что он родной, вместо того, чтобы просто ответить на любовь того, кто нас уже давно любит. Может, надо быть повнимательнее к глазам, которые на тебя смотрят, но ты отводишь взгляд от них. Может, стоит вслушаться в слова, которые тебе дарят, но ты принимаешь их, как ненужный подарок.

Родной человек — он ведь, как дом: таких людей не может быть много. Неважно, где он находится, главное, что он есть, что он тебя ждёт. Хотя, может быть, я так рассуждаю потому, что у меня самого был лишь один дом, а все остальные так и остались для меня чужими.

 

Вот так, наконец, я и побывал в твоей квартире. Точнее, на том месте, где она когда-то была твоей. До меня это дошло, когда я ещё раз прочитал твоё имя, нацарапанное на ножке стола. Об этом ты рассказывал в предыдущем письме. Потом Джим подтвердил мою догадку, очень удивился, что я не знал этого раньше.

Я видел книги, которые когда-то были твоими. Я ходил по паркету со следами твоего велосипеда. Я был среди твоих бывших друзей по театру-студии. И, знаешь, я с тобой совершенно согласен. Как там у Шпаликова? «По несчастью, или к счастью, истина проста, никогда не возвращайся в прежние места…» Если бы ты сюда вернулся сегодня, ты бы не нашёл того, что оставил. Самые лучшие фотографии — те, что сложены в сердце, они не желтеют. Да, они забываются, но их ничего не стоит вызвать из памяти — стихами, запахами, сценами из фильмов.

Здесь теперь всё другое. Хотя на ножке стола по-прежнему можно прочитать твоё имя.

Кира и Шац уехали в ваши палестины. Раздельно. Ищи их там.

Корольцов вернулся в свою квартиру, а Юля вернулась к Корольцову. Я видел их недавно в театре. Они в тот день в спектакле не играли, а значит, были просто зрителями, как и я.


1 Дежа-вю — от французского «уже видел».

2 Rave on John Donn… — «неистовствуй, бушуй, Джон Донн» (из песни ирландского певца Ван Моррисона).

3 «The Deerhunter» («Охотник на оленей») — американский художественный фильм о вьетнамской войне, лауреат нескольких «Оскаров».

4 Спираль Бруно — проволочное противопехотное переносное препятствие.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(349) 09 июня 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]