Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 11(348) 26 мая 2004 г.

ЭССЕ

Борис КУШНЕР (Питтсбург)

Свеча в стакане

Б.Кушнер у памятника Ф.Шопену. Zhelazowa Wola. 5.11.1978 г.

Осень в Варшаве наступает позднее московской. Недаром ноябрь называется по-польски листопадом. В подмосковных лесах к ноябрю листьев уже почти нет, — краски сдвигаются к чёрным, на пожухлой траве утрами появляется изморозь, а иногда и весь день снег лежит… Настроение в таком лесу — шекспировское, из семьдесят третьего сонета «Во мне ты пору года видишь ту, /Когда последний жёлтый лист поник, /И холод сводит сучьев черноту /На хорах, где не слышен птичий крик». В варшавских парках в месяц листопад кроны горят золотыми кострами, огромные жёлтые листья везде — над головой, пышным ковром под ногами, спиралями в гулком, разносящем эхо воздухе.

Первое ноября — День всех святых. По давней традиции в этот день посещают дорогие могилы — трамваи, автобусы, идущие к кладбищам, переполнены. На каждом углу продают охапки листьев, еловых веток и зниче — свечи в чашечках или в стаканах. Зниче бывают самых разных размеров, от небольших до довольно массивных, тяжёлых. Такие могут гореть долго и ветер им не страшен. Листья, ветки, а, главное, свечи оставляют на могилах и эти мерцающие огни — живое воплощение человеческой памяти… Ибо и человеческая душа подобна свече, — трепещет, замирает на сквозняках времени и… светит…

Помню, как видел из окон высокого этажа дрожащие в ночном варшавском небе зарева в разных углах пейзажа — тысячи и тысячи свечей на могилах…

С моими польскими друзьями я ездил на кладбища. В любом краю печальные поля мёртвых могут многое сказать о живущих, о стране, её обычаях, истории, людях. О способности помнить, важнейшей части морального фундамента нашей цивилизации. И я всегда останавливался перед памятными знаками на улицах Варшавы. Надписи на камнях были трагически схожи: «На этом месте такого августа такого-то года расстреляны двое поляков» или «пять поляков и три еврея» или… Варьировались даты последней войны и числа загубленных жизней.

Могила маршала Рыдзь-Смиглы. 1.11.1978 г.

На огромном кладбище Повонзки на многих могилах можно было видеть буквы «АК» — Армия Крайова. Движение сопротивления, связанное с лондонским правительством в изгнании, было своего рода идеологическим табу, говорить о нём публично не полагалось. Но народ помнил своих героев. Вокруг простого деревянного креста на могиле маршала Рыдзь-Смиглы, главнокомандующего польскими войсками в 1939 г., толпились люди. Множество зниче, лент, значков, записок, других памятных знаков… И гвоздики, гвоздики — огненно красные, пламенно белые. Цвета национального флага. И, конечно, сам флаг, упругий, прекрасный и печальный на ноябрьском ветре.

С Марией мы поставили свечу на могилу её отца. Моего польского языка достало, чтобы прочесть, что могила — символическая и что умер отец, известный журналист и издатель, сразу после войны в городе Инта, Коми АССР. Ещё один узел в клубке польско-советских отношений, которые при всей кошмарной специфике большевистского ада всё же продолжали польско-русскую историю, ибо, говоря «СССР», поляк, конечно, не имел в виду Казахстан или даже Украину. Два великих братских славянских народа… Увы, уже первая книга Танаха пророчествует о том, что может случиться между братьями…

Нелегко мне было стоять у этой могилы, говорить по-русски. Хотя и за младшего матроса не мог я сойти на этом большевистском «Титанике», на всех парах нёсшемся к айсбергу Истории, но всё-таки… Да и кто, какой вперёд смотрящий видел тогда, в 1978 г., даже тень этого айсберга? Разве что Амальрик…

Вспомнилось Востряковское кладбище в Москве, на котором был незадолго до поездки в Варшаву. И несколько могильных камней с… тремя датами. Что-нибудь вроде 1903 — 1937 — 1940. Цифры молча кричали то, что и шептать было нельзя, обвиняли коммунистических убийц.

Между тем, первое ноября 1978 г. уже кончалось, я оказался один, и ноги сами незаметно принесли меня к еврейскому углу Варшавы. Лучше сказать, к бывшему когда-то еврейским. Я почти каждый день неотвратимо приходил сюда или приезжал на трамвае… Еврейское кладбище — исходил на нём все тропинки. Могилы у входа были в относительном порядке. Сказывалась помощь польских молодёжных католических организаций. Мне довелось знать нескольких таких молодых людей, и были они воплощённой добротой… В глубине этого огромного парка было тихо, пахло прелыми листьями, могилы были засыпаны ими, проходы уже не угадывались, многие камни повалены… Г-ди, храни мёртвых, у которых не осталось живых…

Я видел такие же кладбища в Кракове, одно из них было не просто старым, но древним — камни давностью не в одну сотню лет… Я взял с собой несколько листьев — и в Варшаве, и в Кракове, — и были они памятью о бесприютных могилах, ибо могилы могут быть ещё бесприютнее, чем мы сами…

Евреев в Польше вообще и в Варшаве, в частности, почти не осталось. Мне говорили, что не более десяти тысяч на всю страну. Остались разговоры о еврейском засилье, которые приходилось слышать в интеллигентских кругах, рядом с долгими кухонными дискуссиями на тему «виноваты или не виноваты мы, поляки, перед «нашими» евреями». Мне адресовали тревожные вопросы. Я отказывался отвечать, — пусть неспокойная национальная совесть на них ответит… Мои друзья были возбуждены присуждением Нобелевской премии по литературе Зингеру, при всех парадоксах еврейской темы в их сознаниях, событие это воспринималось как польское достижение… Родственник Марии интервьюировал писателя, кажется, для шведской газеты… Запомнился ответ на вопрос, приедет ли Зингер в Польшу: «Зачем, ведь это гигантская еврейская могила…».

«Могильность» эту я чувствовал кожей, даже и в субботней синагоге. В старинном великолепном здании собралось 15-20 человек молящихся, раввина не было… Меня встретили тепло, какой-то старик просил найти невесту в Москве, а странный молодой человек (новообращённый (!), как я узнал позже) извлёк фотографии московской и ленинградской синагог и горячо их поцеловал. Обещали даже достать иврито-русские словари (конечно, ничего не достали). В мой приезд на следующий год здание оказалось закрытым на ремонт.

Моё двоякое еврейско-советское состояние сказалось ещё в одном любопытном эпизоде, на сей раз трагикомическом. Мне давно хотелось иметь Танах в оригинале, на иврите. К этому времени, благодаря польским друзьям, у меня уже была русскоязычная карманная Библия. Но на иврите — это казалось в Москве почти невозможным. И вот прихожу я в магазин «Библия» на Новом Святе и вежливо обращаюсь к продавщице, приятной даме средних лет: «День добрый, есть ли у пани Библия на древнееврейском языке?» «Нема!» — резко отвечает продавщица и поворачивается спиной, давая понять, что все разговоры закончены. Поразительно! Мне ведь уже была хорошо знакома изысканная (особенно на фоне Москвы) вежливость варшавских жриц прилавков. Ну, что делать, ушёл. Вечером рассказываю эту историю Михалу К., покинувшему физику для преподавания теологии в семинарии, бывшем богословском факультете Варшавского университета. О Мише я надеюсь когда-нибудь написать отдельно, замечательная необыкновенная личность… А сейчас он неудержимо смеётся:

— Завтра куплю тебе эту книгу.

— Но где?

— Да у той самой твоей пани Ирены…

И смеётся ещё неудержимее. На следующий день он действительно приносит небольшой великолепно изданный том и наотрез отказывается от денег. Объяснение случившемуся простое. Советское посольство неоднократно требовало от варшавских властей запретить продажу Библий советским туристам (не я один нашёл дорогу в магазин на этом варшавском «Арбате»). Более того, посылало своих сотрудников с «контрольными покупками». После чего следовали грандиозные скандалы. За такого провокатора меня и приняла пани Ирена…

Танах я сам перевозить через границу не решился, полякам же религиозная литература не возбранялась. Типичный вопрос советского таможенника к соотечественнику — «везёте ли порнографическую и религиозную литературу» — был хорошо известен. Вопрос этот задавался совершенно всерьёз. Никаких Библий на просторах Родины чудесной быть не должно! Знакомая моей польской знакомой привезла книгу в Москву. Этот том и сейчас со мною… Спасибо вам, польские друзья…

Скульптурная группа Памятника героям Варшавского гетто

Ноябрьский день клонился к концу… За короткими сумерками сразу стало темно, накрапывал холодный дождь, в котором расплывались пятна тусклых уличных фонарей. Я сидел на скамейке у Памятника героям гетто, неподалёку от еврейского кладбища… Ступени вели к стене, сложенной из каменных блоков (в своё время заготовленных нацистами для их победного монумента), по краям две меноры, в центре — скульптурная группа восставших, вдохновляемая Мордехаем Анилевичем (его имя носит улица неподалёку), надписи по-польски, на идиш, на иврите. На моём веку это был первый памятник еврейским героям, первый публичный знак скорби и уважения еврейской доблести. И я был благодарен польскому народу. Не знаю, насколько трудно было добиться разрешения Москвы, да ещё в сталинские времена на всё это. Памятник был возведён по проекту Натана Раппапорта и открыт 19 апреля 1948 г., в пятую годовщину начала восстания в гетто…

За монументом стоял пятиэтажный панельный дом, почти хрущёвского типа, сквозь занавески тепло светились абажуры… Жизнь, слава Б-гу, продолжалась… Люди собирались в этот вечер Дня всех святых у очагов, вспоминали своих умерших… В сквере и на улицах вокруг — ни души, изредка прошумит машина, прозвенит трамвай вдалеке… Пора и мне уходить… Уже поднявшись, заметил вдали фигуру… Женщина в длинном чёрном, видавшем виды пальто медленно, хромая и опираясь на палку, приближалась. В руке у неё была небольшая свечка в чашечке. Она поставила знич у подножия скульптуры, пошарила по карманам и повернулась ко мне. Я подошёл и протянул спички… «Сколько людей убили…» только и сказала она и наклонилась к свече, заслоняя её собою от ветра… После нескольких попыток робкий язычок пламени задрожал, закачался… Женщина удовлетворённо кивнула, постояла мгновение, перекрестила мокрые фигуры и медленно, так же тяжело хромая, пошла назад, по той же улице… Я долго смотрел вслед, пока чёрная фигура не слилась с темнотою…

Зниче стоили недёшево в тот день, кто знает, не отдала ли она свой ужин за эту свечу…

Где-то в Талмуде сказано, что спасший одну жизнь спасает целый мир. Человек, зажёгший такую свечу, освещает целый мир. Мне она светит всегда. И в этом свете сквозь ужасы и мрак различаешь, наконец, любовь и милосердие, произносимые Имена Б-жьи, на которых зиждется мир. Ту любовь, о которой писал Данте: «Был ранний час, и солнце в тверди ясной/ Сопровождали те же звёзды вновь/ Что в первый раз, когда их сонм прекрасный/ Божественная двинула Любовь».

 

Я вспомнил тот вечер из другого времени и пространства 18 апреля этого (2004) года, вечером Йом Ха-Шоа, Дня Катастрофы, Дня Памяти, получив электронное письмо из Москвы со словами боли и сопереживания. И почувствовал тепло и свет живого пламени свечи, зажжённой далеко за противоположным берегом океана…

 

ДЕНЬ ПАМЯТИ
          
Татьяне Кузовлевой

На человечьем вече
Раздоры и галдёж. —
Апрель. Не речи — свечи,
Весенний чистый дождь.
Растёт трава обильно
По шрамам наших рвов,
И тишина могильна
Исчезнувших миров.
И нас самих уносит
Безмолвная Река —
Куда, в какую Осень? —
Не скажут берега.
Людская злоба зверья,
И безразличья сонь —
Звезда в ночи безверья —
Сочувствия ладонь.
И нам защитней крова,
Теплее очага
Бесхитростное слово,
Как вздох издалека.
Молебна в Ватикане,
И Вечного Огня
Твоя свеча в стакане
Дороже для меня.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 11(348) 26 мая 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]