Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(347) 12 мая 2004 г.

РАССКАЗ

Михаил САДОВСКИЙ (Нью-Джерси)

Блузка

Утром нельзя ни в чём клясться. Ничего задумывать. Утренний свет обманчив. Она знала это и стояла у зеркала, не веря своим глазам. Блузка висела у неё на груди, не обнаруживая ни малейшей попытки выпятиться, натянуться, взнуздать пуговицы в петлях, так, чтобы они наклонились и уже стояли почти ребром к телу, вырывая свои нитяные корни из нижней планки, потому что не в силах были сдержать упругого напора плоти. Ничего этого не было. Она провела тыльной стороной ладони по своим бокам на уровне сердца и ничего не ощутила кроме гладкой материи и волнистости рёбер. Тогда она повернула руку и положила её на сердце, как это всегда делал он. Внутренним слухом сразу же услышала его любимую фразу: «У тебя нет сердца»! Но всё остальное, из-за чего он говорил это, и почему до сердца, действительно, было не добраться, — отсутствовало: ни соска под тем местом, где ладонь делает чашечку, ни самой упругой груди — всё это сморщенное и съёжившееся опустилось куда-то вниз, и остатки растеклись по животу… тогда она заплакала тихо и смиренно. Так, плача, она медленно расстегнула все пуговички, настоящие, перламутровые, стянула рукава, отставив чуть назад руки, сложила аккуратно блузку на столе и, опершись на гладкую, блестящую, коричневато-фиолетовую ткань, закрыла глаза. И он снова вернулся. Встал перед ней. Просунул свои руки под её, опущенные вниз, положил ладони ей на лопатки и так прижал к себе, что перехватило дыхание, и она опять почувствовала, как слабеют ноги, блузка трещит сбоку по швам, и больше ничего не нужно — никаких других звуков кроме этого треска ниток и материи, никакого движения и никаких мыслей — только бы не отпускал и не отходил, и не исчезал, а жадничал, как всегда, будто это последний раз…

Наверное, она так стояла долго… пока не закружилась голова. Она молча опустилась на пол, растянулась на нём, раскинула руки и так лежала, ясно видя себя со стороны в синем застиранном платье пенсионного возраста, перешитом из материнского двубортного пиджака от костюма.

Наконец, она поднялась, расправила блузку на столе, вложила её в пергаментной бумаги пакет, завернула всё в холщовую тряпицу и водворила обратно в шкаф, на то же место, на пустую верхнюю полку.

Всё. Больше продавать было нечего: только блузку… или себя… за блузку можно было выручить на буханку чёрного… а… она стоила… — она не произнесла даже мысленно… она не знала, сколько… она стоила. Ей казалось, что она вообще перестала понимать, что происходит в ней и вокруг, и для чего она старается не умереть — только потому, что умирать нет сил… если бы какая-то болезнь скрутила… и быстренько, но не так, как ей представилось… теперь.

Она подошла к тусклому окну и смотрела на осеннюю размытую улицу, охраняемую буйными головами репейника, вылезающего сквозь гнилые заборы и пытающегося вовсе заменить их собой. «И мужиков-то в посёлке нет, — с тоской думала она, — дети повзрослевшие и калеки всегда пьяные и пошлые…» И вообще, она не представляла себе, как это всё может быть… что «всё» и что «быть» она тоже не могла не только сформулировать, но даже зажмурившись сообразить сама для себя… она натянула ватник, влезла в вечно сыроватые сапоги и вышла… остановилась в двух шагах от крыльца, вернулась, взяла блузку, сложила пакет вдвое и засунула себе за пазуху. После этого уже решительнее спустилась с трёх гнилых, чёрных, скользких ступенек, даже не притворив дверь пустого дома…

По дороге ей попадались знакомые и незнакомые бабы, но она никого не замечала. Кто знал её, сокрушённо качали головами, другие просто проходили мимо. Потом люди перестали попадаться. Она шла по обочине. Стебли паслёна и пижмы ударяли по голенищам, репей зацеплял и пытался притянуть к себе её подол, и она невольно обрубала его вниз рукой, чуть подогнув одно колено… Когда она достигла разбитого большака, встала, сложив руки на животе повыше и, застыв, стала смотреть на холм. Если пойдёт машина, то сначала появится там, на вершине, потом скатится по склону, исчезнет в овраге, а потом начнёт подниматься по внутреннему склону, и, как в волшебном фокусе, вырастать вверх из земли, долго не приближаясь, и уж потом полетит прямо на тебя с ворчанием и грохотом по далеко видному большаку.

Она стояла долго, неподвижно, покорно и обманывала себя, что ничего не думает. На самом деле единственное, что жило в ней нормальной жизнью, — память, а всё остальное или боролось с ней, или подчинялось ей.

Они гуляли тогда с ним так поздно, что не было смысла возвращаться домой. Когда они добрели до набережной, долго стояли молча рядом, опершись на каменный парапет животами и глядя на воду. В ней качались дома противоположной стороны, прямые линии стен и окон точно повторяли рисунок ряби, а поверх, ничуть не соперничая и не стирая рисунка, плыли облака, и все краски так мирно сосуществовали, что, казалось, счастье приплывёт к ним по этой реке и застрянет именно тут, где они стоят.

По правде сказать, так и получилось. Она пошла провожать его на работу. Огромный универмаг как раз распахнул двери, когда они проходили мимо, и он остановился, посмотрел на неё, взял крепко за руку и вошёл.

— Зачем? — пыталась упереться она.

— Мы должны купить тебе что-нибудь в память об этой ночи, чтоб надолго…

— Надолго?

— Ну, навсегда! — Поправился он… — поэтому она никак не могла продать эту блузку и ещё потому, что каждая ниточка её хранила столько его тепла и силы… — она зажмурила глаза и замерла…

У них была своя комната, а когда они, казалось, насытились друг другом, родилась дочка. И всё пошло с начала. Но война, какой там второй… мало ли о чём он мечтал… сын. Сын… эвакуация… сначала заболела мама… ещё по дороге в теплушке… и она меняла вещи на продукты и лекарства… потом мама умерла уже здесь через два месяца… сердце не выдержало… а зимой следующего года простудилась Алиночка, и особо менять уже было нечего… нужен был сульфидин, свежий куриный бульон, лимон… воспаление лёгких оказалось двусторонним…

Она переступила с ноги на ногу и почувствовала, что озябла — «Нехорошо, — подумала она машинально, — заболею… ни одна холера меня не берёт… Господи, почему ты не забрал меня с ними, если не оставил их со мной?» Но она знала, что ответа никакого не будет, потому что уже много дней и ночей задавала ему этот вопрос. «Когда бомба убивает всех сразу — это слава Б-гу. Чем так мучиться… зачем он меня оставил? Чтобы дождаться Гриши? Но что она ему скажет? Как объяснит всё? И он тоже не пишет уже больше года… ни извещения, ни обратно вернувшихся её писем — с пометкой «Адресат выбыл», ни ответа из бюро розыска … «Что она скажет ему… и как может сейчас вспоминать такое!? Но разве это по своей воле наваливаются на неё прошлые дни? А, может, это, слава Б-гу, конец? Она слышала, что перед смертью люди всегда вспоминают всю свою жизнь, хотят этого или нет — итог подводят…

Ей показалось, что заурчал мотор. Она вся подтянулась, напряглась, поёрзала телом внутри толстой телогрейки, совмещаясь со сползающей вниз блузкой, и даже вытянула шею. Звук пропал…

«И на фронт не взяли… умереть от пули проще, чем тут… с тоски и голода… а когда он расстегивал её, сердце останавливалось, а потом так начинало стучать, и вся она так напрягалась. Петельки были тугие, никак не поддавались… он так сладко злился и нервничал — она вдруг неожиданно для себя улыбнулась… как может она думать об этом! — Одёрнула она себя! Но уже не могла остановиться. — … и так дёрнул от нетерпения ворот один раз, что две перламутровых пуговки сразу отлетели, и одна сломалась пополам по дырочкам…

Теперь ясно было, что идёт машина.

Водитель оказался пожилым и мрачным, в ушанке и такой же телогрейке, как у неё. Он остановился, молча распахнул дверцу, подождал пока она вскарабкается на подножку, потом усядется на сиденье, потом, буквально улёгшись ей на колени, еле дотянулся до ручки двери с её стороны, ещё раз хлопнул ею, чтобы закрыть плотно, и тронул, ничего не спросив и даже не посмотрев на неё. Так, молча, они и ехали, пока не застряли в огромной луже. Не говоря ни слова, он вылез из кабинки прямо в воду, которая плеснула ему разом за голенища сапог, приподнял сидение, вытянул из-под него топор и отправился в чащу. Два раза он возвращался с огромными кучами веток, которые волок за собой, уложенными на стволе молоденькой елочки. Когда он подготовил колеи, подошёл к кабине, в которой она сидела, не двигаясь, и скомандовал:

— Садись на моё место.

— Я? — Удивилась она. — Я не умею.

— Темнеет. — Односложно ответил он и вытянул из-под сидения рукоятку. Она повиновалась, неожиданно для себя положила руки на руль и повернулась к нему. Он вздохнул, опять влез в лужу, подошёл вплотную к распахнутой дверце, взял её за ногу выше голенища сапога и пониже колена, почувствовал, как она вздрогнула, и, переставляя её ногу с пола на педаль, произнёс: —

— Не бойсь. Лапать не буду. Мне это ни к чему… выжмешь и держи, пока заводить буду…

Мотор загудел с первого раза. Водитель влез в кабинку, и вода с его ног залила весь пол и потянулась струйкой ей под ноги, потому что машина была наклонена на правый бок. Они благополучно выбрались из ловушки и медленно, проскальзывая колёсами, двинулись вперёд, стараясь не сваливаться снова в колею.

В посёлке, куда они притащились затемно и остановились возле какого-то не то склада, не то старого учреждения, машина остановилась, и она осталась одна — её попутчик ушёл, как обычно, не сказав ни слова. Через полчаса он вернулся с какой-то тёткой совершенно квадратного необъятного размера, она долго гремела ключами, открывая замки, потом сняла щеколду наискось перегораживавшую дверь, сильно, помогая всем телом, дёрнула её, взяла что-то из протянутой водителем руки и, не оборачиваясь, пошла в темноту.

Тогда водитель подошёл к кабинке, открыл дверцу, и видя, что попутчица его совершенно замерла и смотрит бессмысленными по-рыбьи застывшими глазами, тронул её за плечо. Она встрепенулась, спустилась на землю и поплелась за ним. Сердце у неё колотилось, и только это и дурацкая фраза, звучавшая внутри, — «Всё будет хорошо!» доказывали ей самой, что она не умерла.

Водитель зажёг коптилку, отчего огромная, пустая комната сначала раздвинулась, а потом стала меньше и страшней.

— Ложись. — Односложно скомандовал он, кивнув на нечто напоминающее кровать, и двинулся обратно на улицу. Когда он вернулся, она так и стояла, прижимая руками грудь. — Ты что, недомогаешь? — Спросил он как-то по-домашнему, и это лёгкое словесное прикосновение неожиданно преобразило её…

— Нет… то есть, да… понимаете… — смешалась она.

— Чай пить будем, — вывел он её из затруднения, — и она увидела, как в руках его блеснул бок медного чайника. — Ты из каких будешь? — Мирно поинтересовался он.

— Что? — Не поняла она.

— Каких кровей?

— А! — Сообразила она и съёжилась. — Еврейка.

— Плохо! — Вздохнул он и, не дожидаясь возражений, продолжил, — всем плохо…

— Всем?… а вы местный?

— Теперь все — местный! Куда поместили там и местный.

— А вы раньше где жили? — Непозволительно разговорилась она, сама удивляясь такой перемене.

— Далеко жили. Хорошо жили. Семья была… ты что там хранишь? — неожиданно прервал он себя.

— Где? — Не поняла она.

— Где-где… вынимай… раздевайся!..

— «Всё!» — Вдруг оборвалось у неё внутри… — «А я не знала, «как»?

— А! — догадался он… — Не бойся! Тебя как зовут?

— Фира… — машинально ответила она… и ей стало неудобно, что он хлопочет, выкладывает на стол из чемоданчика, который принёс из машины еду, какой она не видела много недель: сахар, железную баночку чая, хлеб и белый завёрнутый в тряпицу влажный сыр… она расстегнула телогрейку, вынула и положила на край стола свой свёрток. Он внимательно посмотрел, что она делает, на мгновение остановив свои движения, и снова продолжил хлопоты.

— Садись! — Пригласил он и сам опустился на табуретку.

Они молча долго пили чай, и он, видя, как она стесняется и как голодна, сам накладывал ей солёный козий сыр на толстые куски хлеба и огромным ножом, вытянутым из-за пояса, откалывал кусочки рафинада от синеватой глыбы, лежащей на ладони. Потом, когда она уже совершенно расплылась от тепла, от покоя, исходящего от попутчика, и думала только о том, как бы не заснуть тут же и не упасть с табуретки, он вдруг спросил неожиданно:

— А ты куда едешь? — И она не знала, что ответить: куда она едет, зачем, что хочет найти… — он опять словно прочитал её мысли.

— Плохо. Совсем плохо. — Тогда она больше всего испугалась, что он сейчас замолчит, а она почувствовала, что наступил момент, который очень важен для неё, может, самый важный за всё последнее время, и что именно сейчас она должна ответить на эти вопросы, потому что больше не может жить, если на них нет ответа…

— Нет, нет! — Запротестовала она и даже вскочила на ноги, — я, я, я… совсем одна — она задохнулась этими словами и снова удивилась тому, как он всё понимает.

— Спать будем. — Примирительно сказал он. Собрал всё со стола. Расстелил на полу какую-то рогожку, принесенную из сеней, натянул на голову тюбетейку, которая нашлась у него в кармане, примерился, оглядываясь на окна, где восток, потом опустился на колени и забормотал, забормотал, как невидимый ручей в ночной дороге. Она так и стояла, не шевелясь, не зная, что делать. Через минут пять он искоса оглянулся на неё, и она снова неожиданно для самой себя ответила на его безмолвный вопрос:

— Я не умею. — Он снова погрузился в свою молитву, и она почувствовала, как её слова сами побежали вслед его бормотанию и поклонам: — Господи! Скажи мне, зачем я здесь, а если нет другого пути, так укажи дорогу! Дай мне силы верить тебе и дождаться его, а если нет его на свете, то скажи мне, зачем я живу и отправь к нему… — её мысли снова против её воли вернулись назад, в прожитое, видно, потому, что оно так ярко и сочно запечатлелось в её памяти, и ничто другое не могло с ним сравниться. И снова, как бывало много раз за последние два года, она удивилась, что ещё может думать и чего-то бояться, хотя знала, что не дорожит жизнью, а больше у неё никого и ничего на свете не было… она легла, не раздеваясь, на разбитый матрас, брошенный на козлы, и долго в темноте слышала, как возится её попутчик, не понимая, что он делает. Сон, невзирая на её усталость и ещё более тяжело переносимую и давно забытую сытость, никак не хотел освободить её от страха, и она лежала вся сжатая до полного вытеснения всяких других ощущений, кроме напряжения во всех суставах и мыслях и твердила никак не покидавшую её фразу: «Всё будет хорошо… всё будет хорошо…»

Утром она проснулась от его прикосновения и обнаружила, что так и лежит на спине с руками, прижимающими к груди свёрток с блузкой. В маленькие окошки пробивался серый день.

— Как вас зовут? — Спросила она голосом, который удивил её саму. Это был её прежний давно забытый довоенный голос.

— Меня? — Удивился он. — Зачем тебе?..

— Я хочу поблагодарить вас! — И она протянула ему свой свёрток. — Возьмите, пожалуйста… у меня больше ничего нет. — Он молча посмотрел на протянутую руку. — Это … — комок в горле пресёк её голос, но она преодолела его и продолжила, как будто должна была вынести эту пытку, чтобы жить дальше, — Это блузка… может, жене пригодится… — Он поднял на неё глаза и молча твёрдо сказал:

— Не надо. У меня никого нет. Все умерли, когда нас выселили из Крыма. Мы татары. Не надо… тебе самой пригодится… поменяешь… или продашь… — и он замолчал.

— Нет. — Сказала она, — Это невозможно. Она не продаётся. Мне надо, чтобы вы забрали её, понимаете, забрали от меня, но я не могу её отдать — она затруднилась, подбирая слова, — я не могу её отдать в чужие руки…

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(347) 12 мая 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]