Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(347) 12 мая 2004 г.

РАССКАЗ

Майкл Дж. Никлас (Массачусетс)

Случайная встреча
(Авторизованный перевод с английского)

Майкл Дж. Никлас родился в 1924 г. в американском городе Бетлехеме, штат Пенсильвания. В середине 30-х он, десятилетний, вместе с родителями и двумя старшими братьями приехал в СССР, где отцу-сталевару предложили работу. Жил и учился в Макеевке на Украине. В 1942 г. вступил добровольцем в Красную Армию и прошел вместе с ней боевой путь от Курска до Берлина.

После войны закончил театральный институт в Киеве и дальнейшую свою жизнь посвятил сценическому искусству: работал художественным руководителем музыкально-драматического театра, был автором и режиссером-постановщиком ряда пьес и сценариев, автором-исполнителем сериала невыдуманных новелл, объединенных общим названием «Об Америке, американцах, о себе».

В 1994 г. вернулся на родину в Америку, живет в Ньютоне, штат Массачусетс. Несмотря на годы, по-прежнему много и плодотворно работает над историческими заметками и мемуарами. 

 

Мне кажется, что со временем вообще перестанут выдумывать художественные произведения… Писатели, если они будут, будут не сочинять, а только рассказывать то значительное или интересное, что им случилось наблюдать в жизни.

Л. ТОЛСТОЙ

В 1941 г., когда началась война с фашистской Германией, я закончил девятый класс макеевской средней школы. И хотя мне еще не исполнилось семнадцати, вместе с ребятами-одноклассниками отправился в военкомат — проситься на фронт или в военное училище. Что возьмут, не сомневался: я был ворошиловским стрелком и одним из победителей первенства старшеклассников Донбасса по стрельбе из малокалиберной винтовки. Мой портрет красовался на школьной доске почета, обо мне написала «Пионерская правда». И я уже воображал себя снайпером на передовой.

Но в макеевском военкомате решили иначе. В то время как моим одноклассникам вручили приглашения на медицинскую комиссию для направления в различные военные училища, мне дежурный офицер сказал, что я должен явиться к военкому майору Баеву лично.

— Счастливчик! — позавидовал кто-то из ребят. — Тебя снайпером на фронт сходу пошлют. А нам неизвестно сколько еще в тылу торчать!

Майор Баев сидел за огромным письменным столом, склонившись над кипой бумаг. На стене за его спиной висел написанный маслом огромный портрет Сталина, на столе стоял бронзовый бюст первого маршала Ворошилова. И хотя дело было в середине дня, горела настольная лампа под зеленым абажуром. Небось, всю ночь, бедняга, работал, не спал. Понятное дело — шла война.

Я стоял у двери по стойке смирно и ждал, когда майор обратит на меня внимание. Пришлось кашлянуть — подействовало. Он взглянул из-под нахмуренных бровей:

— Кто такой?

Я назвал свою фамилию. Майор извлек мои документы, прочел заявление, заглянул в личный листок и, выделяя каждое слово, отчеканил:

— Иностранцев в Красную Армию не берем!

— Ошибаетесь, товарищ майор! Я уже давно не иностранец — семь лет здесь живу. Прошлой весной советский паспорт выдали, значок ворошиловского стрелка получил — вот удостоверение!

Майор, похоже, меня не слушал. Сощурил один глаз, будто прицелился:

— Родственники за границей имеются?

Вопрос праздный — всё было указано в лежавшем перед ним личном листке. Но я ответил:

— Так точно, товарищ майор. Имеются.

— Где именно? — продолжил он свой допрос.

— В Америке. В Бостоне живет родная сестра, ее почти вся Америка знает — она за права рабочих всю жизнь борется. Есть еще двоюродные в Бетлехеме и в Нью-Джерси. Что в этом плохого, товарищ майор?

— Не знаешь, что плохого? — возмутился военком. — И переписку с заграницей ведешь?

— Только с сестрой, товарищ майор.

Мне показалось, что каждый раз, когда я произносил «товарищ майор», военкома будто бы передергивало — мол, тамбовский волк тебе товарищ!

Щеки майора покрылись багровыми пятнами. Собрав мои бумаги, он резким движением поднялся из-за стола и, подойдя почти вплотную, угрожающе повысил голос:

— Забирай свои документы и марш отсэда, пока я тебя…

Не дав ему закончить, я почти выкрикнул, указывая на портрет вождя:

— Вот напишу товарищу Сталину, что вы неправильно понимаете лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» И Ворошилову напишу, как вы относитесь к его стрелкам!

Это был упреждающий удар, как учил меня отец: «Если видишь, что на тебя нападают, бей первым, сынок!» Майор взорвался:

— Что-что? Что ты, падла иностранная, сказал? Жаловаться на меня, военкома Баева?!

Его правая рука легла на кобуру револьвера.

— Хочешь, чтобы я в твоем американском черепе дырку сделал? Чтобы по стенке мозги твои размазал?

Я схватил свои документы и выскочил из военкомата, как ошпаренный.

Поджидавшим меня ребятам я сбивчиво рассказал о том, что произошло, повторяя в запальчивости:

— Он настоящий враг народа!

— Но-но, ты полегче с такими словами. Не то знаешь куда загремишь? — пытались утихомирить меня друзья.

— Всё равно буду на передовой, вот увидите! — упрямо заявил я.

Обида кипела во мне. Слово «иностранец», выкрикнутое майором как ругательство и обвинение, я слышал в Макеевке не раз. Оно всегда звучало оскорбительно и означало «чужак, не наш человек». Какой же это интернационализм, о котором говорил мне и братьям отец перед нашим отъездом в Советский Союз?

Вернувшись домой, я сразу же написал два письма: одно Сталину, другое Ворошилову — просил разобраться в моем деле и отправить на фронт. Главным моим аргументом был лозунг о пролетарском интернационализме. Вместе с письмами вложил в конверты копии личного листка по учету кадров и удостоверения ворошиловского стрелка. Отправил оба письма по адресу: Москва, Кремль. Неделю спустя я каждый день выходил навстречу почтальону с вопросом — нет ли для меня письма из Москвы?

Мама допытывалась: «Почему ты, сынок, так рьяно стремишься на фронт? Ведь и возраст твой еще не призывной». Я же хотел как можно скорее попасть на передовую — не только из-за ненависти к фашистам, но еще и потому, что меня возмущало недоверие к «иностранцу-американцу», каким меня считали. «Вряд ли на передовой, — думал я, — когда в руках у меня будет боевая винтовка с оптическим прицелом, кто-либо посмеет меня оскорблять. Я покажу, кто я такой!»

Прошло два месяца, а из Москвы — ни ответа, ни привета.

— Им не до тебя, — сказал мне отец. — Немцы захватили уже всю Прибалтику, Белоруссию, Молдавию и половину Украины. Не сегодня-завтра могут оказаться в Донбассе. Езжай-ка ты, сынок, в Актюбинск к моему брату Родиону. Он тебя примет и, вполне возможно, в какое-нибудь военное училище пристроит. Родион парень тертый. У самого Щорса красным конником служил. А если будет ответ из Москвы, то тебя и в Актюбинске найдут.

Подумал я над тем, что сказал отец, и отправился в Актюбинск к дяде Родиону. Добирался долго, трудно — и под дырявым брезентом на платформе с какими-то станками, и в санитарном вагоне, и на верхней полке битком набитого беженцами состава. В дороге времени для размышлений было у меня предостаточно. И я решил: приеду в Актюбинск, пойду в горвоенкомат и скажу, что по пути попал под бомбежку и потерял чемодан вместе со всеми документами. Остались, мол, при мне лишь удостоверение и значок ворошиловского стрелка. А в личном листке по учету кадров укажу местом рождения станцию Ясиноватую, что рядом с Макеевкой. Кто проверит? «Идет война народная, священная война!»

Спустя три недели я прибыл в Актюбинск, но план свой не осуществил: оказалось, что дядя Родион меня уже «пристроил», но не в военное училище, а в областной кинотеатр «Культфронт» на должность художника-рекламиста. Мне показалось странным, что дирекция кинотеатра за меня «ухватилась», как утверждал дядя, — тогда в Актюбинске было немало настоящих художников из числа эвакуированных. Много позже дядя Родион, и впрямь «парень тертый», раскрыл секрет. Оказалось, дал кой-кому из начальства два пуда пшеницы, которая была в голодавшем городе на вес золота.

Зима 1941 года в Актюбинске выдалась очень холодной. В городе не хватало угля и дров. Многие учреждения, включая кинотеатр, перестали отапливать. А в моей маленькой хатенке-мазанке во дворе кинотеатра, так называемой художественной мастерской, было жарко: топилась самодельная печка-буржуйка, на которой я варил столярный клей для разведения красок. Ко мне часто забегали погреться сотрудники кинотеатра, включая самого директора Александра Ивановича, бывшего летчика-истребителя, — «мессера» в первый же день войны сбили его «Ишачка», а самого тяжело ранили, когда спускался на парашюте.

Однажды, кажется, в конце декабря, я лежал в своей мастерской на огромном фанерном щите и рисовал кадр из кинофильма «Танкер «Дербент»» со стариком Пельцером в одной из главных ролей. Дверь отворилась, и вошел совершенно незнакомый человек. Одет он был не по-здешнему: светлый военного образца полушубок, унты, как у полярных летчиков, роскошная пыжиковая шапка-ушанка. Он стоял у двери и большим белоснежным платком протирал запотевшие с мороза очки в золотой оправе. Ни в Макеевке, ни в Актюбинске я таких очков ни у кого не видел. Ого, видать высокого полета птица, подумал я. Наверное, из самой Москвы. Зачем, по какому поводу? И тут в голове мелькнула догадка: его прислали, чтобы разобраться в моем деле! Я вскочил.

Закончив протирать очки, незнакомец надел их и спросил:

— Погреться позволите, молодой человек?

— Пожалуйста, — ответил я, указывая на единственную табуретку, стоявшую возле буржуйки.

Гость расстегнул полушубок, снял шапку и сел. У него были крупные черты лица, редкие спереди и густые по бокам волосы. Вдруг мелькнула мысль: где-то я его видел…

Он вынул из бокового кармана трубку, похожую на ту, что в руках у Сталина на портретах, набил ее каким-то пахнущим медом табаком, раскурил и произнес:

— Мне сказали, что вы говорите по-английски. Это верно?

— Yes, sir, — ответил я обрадовано. — You, sir, are the first one who asks me here in Aktubinsk about my English.

— Откуда такое произношение? — заинтересованно спросил гость.

Я сказал, что родился и жил в небольшом американском городе Бетлехеме, затем в Нью-Йорке, а в годы Великой американской депрессии мой отец — сталевар высокой квалификации, оказавшийся безработным, был в числе других американских специалистов приглашен советским правительством на работу. И наша семья переехала в Советский Союз.

— А подробнее о вашем Бетлехеме, о Нью-Йорке и о том, как приехали, рассказать можете? — спросил он.

Ага! Интересуется подробностями, значит, точно из Москвы!

И я начал рассказывать. Приезжий поощрял меня своим вниманием, вопросами, доброй улыбкой. Я разошелся. Рассказал, как жил в уютном городишке Бетлехеме. Как отец-сталевар, потеряв работу, не смог внести очередную сумму долга за дом, и семья наша, в которой я был младшим, четвертым ребенком, после того, как была выброшена на улицу, перебралась в Нью-Йорк. Отец надеялся найти там какой-нибудь заработок. Как мне, семилетнему мальчишке, тоже пришлось зарабатывать деньги разными способами. Я научился чистить ботинки и рисовать с натуры профили клиентов, которые частенько, не доверяя мне, малолетнему, предпочитали более старших в нашей команде чистильщиков; профили я вырезал, наклеивал на картонку и, если было похоже, получал двадцать пять центов за рисунок — по тем временам неплохие деньги. И как-то один человек дал мне целый доллар. Этим человеком оказался сам Диего Ривера! Еще я продавал на Бродвее газету «Экстра», выкрикивая главные новости, в числе которых однажды было сообщение, что мою старшую сестру, которая к тому времени уже стала видным профсоюзным деятелем, собирались казнить на электрическом стуле за то, что она в штате Джорджия пригласила на собрание белых и черных рабочих вместе, а это было запрещено законом штата со времен рабства. Также я вспомнил, как мы с ребятами, рискуя сломать себе шею, взбирались по пожарным лестницам на крышу Метрополитэн Опера, а с нее через чердак попадали на колосники над сценой, лежа на которых посмотрели немало интересных спектаклей со звездами первой величины. Потом рассказал о нашем морском путешествии из Нью-Йорка в Ленинград, о том, как нас встретили, как отца принял Серго Орджоникидзе, как мы попали в Макеевку.

Пока говорил, всё посматривал на своего гостя. Лучшего слушателя мне до сих пор встречать не приходилось. И все-таки, где же я мог его видеть?

— Извините, — обратился к нему я. — Ваше лицо почему-то кажется мне знакомым. Не рисовал ли я ваш профиль на Бродвее?

— Нет, — ответил он. — А видеть вы меня могли на фотографиях в газетах или киножурналах. — Выдержав паузу, добавил: — Я — Толстой.

— Граф Толстой? Писатель? — я был поражен.

— Да, Толстой, писатель, — подтвердил он. — И в прошлом, действительно, граф.

— Так мы ж с ребятами в Нью-Йорке несколько раз смотрели ваш фильм «Война и мир»! — обрадовался я. — Особенно нам понравилась русская рулетка.

Тут гость мой громко расхохотался. Я растерялся — чего это он? Почему смеется? Что я не так сказал? Я точно запомнил — отец говорил, что фильм снят по роману знаменитого русского писателя графа Льва Николаевича Толстого.

Кончив смеяться, гость сказал:

— Да будет вам известно, молодой человек, что великий Лев Николаевич Толстой помер, когда вас еще на свете не было. Я же — Толстой Алексей Николаевич.

— Младший брат, — догадался я.

— Вовсе нет, — ответил Толстой и добавил: — Фильмы «Аэлита» и «Гиперболоид инженера Гарина» видели?

— Конечно, и не раз!

— Они сняты по моим книгам.

Так вот кто он такой! Ну да, я же мельком видел объявление, что в кинотеатре будет встреча с писателем. Как мог забыть? И надо же так ошибиться — посланец по моему делу из Москвы!

Ободренный вниманием Алексея Николаевича, я вдруг неожиданно для себя выпалил:

— Я тоже хочу быть писателем. У меня уже есть готовый детектив. Он о полицейских и гангстерах Нью-Йорка. Между ними всё время идет война — реки крови, очень интересно! Я, когда его переписывал начисто, не мог удержаться от слез. Но он у меня на английском, никто его здесь не прочтет… — И тут меня, что называется, занесло: — Вот если бы вы захотели сделать перевод на русский, мы бы с вами его вместе издали… под двумя фамилиями…

Толстой посмотрел на меня с веселым недоумением, и с легкой иронией в голосе спросил:

— Ну, и где же этот ваш детектив?

— Здесь, в моем вещмешке, — заторопился я. — Целая тетрадь — сорок восемь страниц. Очень разборчиво, печатными буквами — читается легко. Показать?

— Покажите.

И я (на свой позор!) показал. Толстой раскрыл тетрадь. Медленно прочел первую страницу, затем вторую — тоже вроде внимательно. А потом стал листать тетрадь все быстрее и быстрее. Я насторожился: неужели так быстро читает? Перелистав тетрадь до конца, он закрыл ее и протянул мне со словами:

— Никуда не годится. Не пишите больше детективов. Напрасно тратите время. Будет нечем растапливать буржуйку — используйте эту тетрадь.

Что он такое говорит? Это о моем детективе?! Я смотрел на него, не находя слов от обиды и негодования. Толстой же, будто не заметив моей реакции, продолжил:

— А ваш рассказ об американском детстве и о приезде в Советский Союз — живой, интересный. И если вы, действительно, хотите быть писателем, то начните с того, что сами пережили и хорошо знаете. Купите в киоске вашего кинотеатра побольше блокнотиков по пять копеек штука, да запишите всё, что вы мне сейчас рассказали, у вас получится. И вполне возможно, что документальная проза — ваше будущее.

Дверь приоткрылась, вошел директор кинотеатра:

— Алексей Николаевич, пора. Народ собрался, ждет.

Толстой, прощаясь, пожал мне руку и пожелал удачи. На следующий день я накупил кучу пятикопеечных блокнотиков…

·

С тех пор за долгие-долгие годы я исписал великое множество разных блокнотов и блокнотиков, извел, пожалуй, тонны бумаги, излагая десятки историй из своей лихо закрученной жизни. Но с чего все началось — помню.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(347) 12 мая 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]