Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(347) 12 мая 2004 г.

РАССКАЗ

Яков ЛИПКОВИЧ (Кливленд)

Мой пятый отец

Яков Липкович. Рис. Марии Липкович.

О том, что он был неродной мой отец, знали немногие. Да я и сам с годами подзабыл, что никакого кровного родства между нами нет. То есть оно было, в самом широком смысле, как между всеми евреями. Но не больше. Древний Львов, где я до войны жил с родителями, был захвачен гитлеровцами уже на восьмой день после вторжения. Наверное, я бы тоже, как и все мои родные, окончил свою жизнь в каком-нибудь из многочисленных рвов, если бы не сосед-ксендз, которому я, как однажды он признался, напоминал Иисуса Христа в детстве. Словом, за войну я трижды менял «родителей» из числа верных, самых верных прихожан отца Казимира. Конечно, они все здорово рисковали за укрывательство еврея, но преступить волю святого отца ни один из них не посмел. Несколько снимало напряжение то, что я совсем не был похож на еврейского мальчика. Голубые глаза, белокурые волосы, не картавил. Выдавали меня за своего племянника, за дальнего родственника, даже за немца, у которого родители погибли при бомбежке Варшавы. И всё это сходило…

А потом пришли наши, и отец Казимир, который большевиков опасался не меньше, чем немцев, снова взял меня к себе. Я с радостью перебрался к нему: у него было очень много книг с картинками, как религиозных, так и светских…

Такова предыстория. Но слушайте, что было дальше. По соседству с нашим костелом в брошенных казармах расположилась какая-то артиллерийская часть: десятки машин, орудий, походных кухонь, радиостанций и так далее. Командир её (тогда я, конечно, в званиях не разбирался, а потом узнал, что он гвардии полковник) высокий, стройный, лет тридцати пяти, не больше, очень похожий на генерала Черняховского (сравнение позднейшее), зашел к отцу Казимиру, чтобы принести извинение за беспокойное соседство. Естественно, разговор у них зашел и обо мне. Отец Казимир всё рассказал полковнику, и кто я, и что со мной было. В свою очередь полковник тоже поделился с ним своими бедами. Вся его семья (родители, жена, две маленькие дочурки) погибли от голода в осажденном Ленинграде. Потом Григорий Абрамович (так звали полковника) ещё пару раз приходил к нам. И вот однажды он обнял меня за плечи и спросил: «Ну как, Стась (это моё тогдашнее польское имя), поедем бить фашистов?» «Поедем!» — сразу же согласился я». Вот видите, святой отец, — обратился полковник к отцу Казимиру, — как быстро мы с ним поладили?» «В добжий путь, Стасик!» — ответил мой первый и добрый спаситель.

А через три дня артиллерийская бригада, которой командовал полковник, снялась и заняла позиции где-то неподалеку от Сандомира. Всю дорогу я трясся рядом с комбригом в доджике и отвечал на его вопросы о себе, о родителях, о годах, прожитых под немцами.

«Теперь, малыш, — вздохнув, сказал полковник, — давай закругляться. С трех ноль-ноль сегодняшнего дня ты будешь моим сыном, а я твоим отцом? Договорились?»

«Договорились! — ответил я. — Только вы не шутите?»

«Нет, не шучу, сынок!» — последовал ответ…

И он стал моим отцом. А через пару недель я в свои девять лет уже неплохо разбирался в пушках, снарядах, машинах, званиях, орденах и так далее. Конечно, в боях меня старались держать подальше от огневой. И всё-таки я не раз попадал под обстрелы и бомбежки. И даже легко ранен был. Осколок царапнул мою правую щеку. Она и сейчас есть, эта отметина.

И солдаты тоже ко мне хорошо относились. Особенно пожилые, у кого были дети. Те же, кто помоложе, видели во мне забаву. Больше всего мне доставалось от Толи, адъютанта комбрига.

То он вдруг спрашивал меня:

«Отвечай, Стась, как чистят пушки?»

И я бойко, под общий гогот, заученно отвечал:

«Выстрелом по врагу!»

То начинал допытываться о моих жизненных планах на будущее:

«А теперь скажи, Стась, кем хочешь быть, когда вырастешь?»

«Главным маршалом артиллерии! — неуверенно хватался я за давнюю подсказку Толи.

И опять все покатывались со смеху и живо комментировали:

«Молодец, каждый день товарища Сталина будешь видеть!»

«В Кремле жить!»

«На Мавзолее стоять!»

«Сколько хочешь компота есть!»

Нет, я не обижался на солдат. Они и друг друга вышучивали, и всех, кто подвернется под руку. Одних, правда, в глаза, других за глаза. Всех, кроме моего нового отца. Его не столько побаивались, как командира части, сколько уважали. Даже у самых заядлых шутников замирало сердце, когда читали приказы, в которых говорилось, что в боях за освобождение таких-то городов и населенных пунктов отличились артиллеристы гвардии полковника Шендеровича…

Мне тоже всё нравилось в полковнике. И то, что у него много орденов, и то, что он не прогонял меня, когда вызывал к себе командиров дивизионов, и они при мне докладывали ему о готовности своих подразделений к бою. Конечно, я ничего не понимал из их непростых разговоров. Лишь общий смысл. Но я глядел на строгого комбрига и удивлялся: неужели этот высокий, красивый человек — мой отец, уже отец навсегда?

И очень я не любил, когда меня называли «сыном полка». Так нарекли меня некоторые офицеры с легкой руки замполита — толстого человека с фальшивой улыбкой на широком бабьем лице. Я рассуждал просто: раз «полка», значит, общий, а общий, значит, ничей. А я — чей! Отца!

В тот горький день (было это уже в Германии в самый разгар наступления) около нашего штаба остановился броневичок, а сразу же за ним несколько легковых машин. Я видел, как побелело лицо отца. Он быстро надел шинель и папаху, чтобы пойти встретить какое-то очень высокое начальство. Но не успел он дойти до порога, как дверь распахнулась, и наша комната мгновенно заполнилась военными. Впереди, сжав кулаки, на отца надвигался высокий человек с огромными маршальскими звездами на погонах.

«Командующий фронтом», — долетело до меня откуда-то сзади.

Отец только открыл рот, чтобы доложить, как маршал прервал его и спросил резким неприятным голосом:

«Почему ваша артиллерия до сих пор не открыла огонь по противнику?»

Отец стал оправдываться:

«Товарищ маршал, мы еще не заняли огневые позиции. Да и вы сами знаете, как растянулись фронтовые коммуникации, отстали тылы. У нас всего по несколько снарядов на орудие. Я приказал экономить их!»

«Ах, экономить! Там исходят кровью, русской кровью, а вы экономите!» — рассвирепел маршал и палкой сбил с головы отца папаху.

«Господи, что он мелет?» — под нос себе пробормотал сидевший позади меня начсанбриг, майор Сухарев. — Сам же первый не позаботился о тылах…»

Маршал еще долго орал, упрекая отца во всех смертных грехах. Больше всего меня напугало то, что он обещал разжаловать отца и лишить всех орденов.

Отец молчал. Тяжело молчал.

Маршал вдруг брезгливо скривился и показал палкой на валявшуюся полковничью папаху:

«Поднимите папаху!»

Отец даже не шевельнулся.

«Я сказал, поднимите папаху!»

Отец словно окаменел.

«Еще раз повторяю, поднимите папаху!»

Отец не двигался.

«Пошли, Иван Степанович! — позвал маршала один из его генералов, скорее всего, член Военного Совета, представитель партии на фронте.

Начштаба бригады, как я сейчас припоминаю, подполковник с очень длинной армянской фамилией, поднял папаху и уложил её на отцовскую полусогнутую руку, как положено, звездочкой вперед.

И тут направившийся к выходу маршал обернулся и вперил в меня взгляд своих рыбьих глаз.

«А это что за детский сад?» — опять-таки не по-доброму спросил он.

«Сын полка, товарищ маршал!» — вытянулся начальник штаба.

«Сами вы сын полка! — вскрикнул я и бросился к отцу, обнял его. — Я не полка сын, а его сын!.. Его!.. Его!»

Уже с порога маршал обернулся и пригрозил отцу:

«Следующий раз, полковник, не папаха полетит, а голова! Голова!»

В ту же ночь отец застрелился. Вышел во двор особняка, где расположился штаб, и застрелился. В оставленной им записке он просил однополчан позаботиться обо мне. Помочь поступить в суворовское училище. И всё. Больше ничего в записке не было…

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(347) 12 мая 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]