Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 9(346) 28 апреля 2004 г.

Михаил ХАЗИН (Бостон)

Послания былых времён

Михаил Хазин родился и жил в Молдове, работал в редакции республиканского литературного ежемесячника. Автор ряда книг прозы и публицистики, переводил на русский язык произведения молдавской, еврейской литературы. Был членом Союза писателей СССР. В постсоветские годы молдавское телевидение пригласило М. Хазина в качестве автора и ведущего регулярной телепрограммы «На еврейской улице». С 1994 года живёт в США. Избран вице-президентом Американской антифашистской ассоциации иммигрантов из бывшего СССР (АААИ), главным редактором ее «Вестника».

Поезд в Манчестер, курортный городок на берегу Атлантики, отходит с Северного вокзала в Бостоне. Мы: Люда Кантор, Вика Галковская и я, — едем туда на электричке. Нас пригласила в Манчестер наш друг Пегги Коулман, директор Русско-американского культурного центра в Бостоне. Для этого у нее несколько поводов. Во-первых, Пегги живет в Манчестере, и она считает, что повидать этот живописный городок стоит из-за его исторической значимости.

Манчестер, как и расположенный неподалеку от него Портсмут, — занял памятное место в истории российско-американских отношений, так как именно на этом побережье почти сто лет назад, в 1905 году, был разработан и подписан Портсмутский мир между Россией и Японией — при важном посредничестве и содействии тогдашнего президента США Теодора Рузвельта (1858 — 1919). Кстати сказать, за свою талантливо и мудро осуществленную дипломатическую миссию Теодор Рузвельт стал одним из первых в мире лауреатов Нобелевской премии Мира.

Во-вторых, Пегги Коулман и ее культурный центр не первый год собирают материалы, относящиеся к этой войне, малоизученной странице истории. Пегги отыскала в манчестерской местной газете «Крикет» начала ХХ века очерки про посла России в США барона Розена, жившего в Манчестере на летней дипломатической даче, про премьер-министра Витте, возглавлявшего русскую делегацию на переговорах, разыскала другие архивные материалы. Эти тексты весьма ценны и сами по себе и в связи с тем, что в 2005 году в Новой Англии пройдет представительная научная конференция, посвященная 100-летию Портсмутского мира. Пегги сама неустанно работает и призывает всех, кто интересуется этим отрезком истории, а возможно даже хранит в семейных архивах фотографии и другие реликвии той поры, присоединиться к поискам и исследованиям.

Как говорится, на ловца и зверь бежит. Лишний раз мы убедились в этом на встрече в Манчестере. В ней участвовала Рут Поляк, профессор-иммунолог из Иерусалима, гостившая в те дни у бостонских друзей — Веры и Арнольда Иоффе. Они-то и привезли Рут Поляк к Пегги Коулман в Манчестер. Рут Поляк поведала нам удивительную вещь: у нее хранятся 287 неопубликованных писем ее дедушки, военного врача Якова Моисеевича Должанского, присланных с русско-японской войны и адресованных его жене. Рут Поляк мечтает увидеть изданным этот «роман в письмах», своеобразный памятник военных событий и мужества нашего земляка и единоплеменника в минувшем веке.

2. Профессор Должанский

Конечно, об авторе этих писем можно было бы сообщить и в краткой аннотации. Но и толстый роман о нем, пожалуй, можно написать. Личность эта настолько ярка и привлекательна сама по себе, что заслуживает пристального взгляда.

У Рут Поляк сохранился номер газеты «Рассвет» от 20 мая 1928 года, выходившей в Париже на русском языке под редакцией Зеева Жаботинского. В нем опубликован некролог, где сжато расставлены основные вехи жизни и деятельности Якова Моисеевича Должанского, видного представителя еврейского национального возрождения и одного из лучших врачей Палестины. Весть о том, что 19 мая 1928 года на Земле обетованной скончался от абсцесса печени профессор Должанский, мгновенно долетела до Парижа, и газета Жаботинского не замедлила откликнуться на смерть благородного врача и стойкого соратника.

Родился Яков Моисеевич Должанский в 1864 году на юге России, в семье бывшего николаевского солдата, служившего в управлении криворожских рудников. Учился в гимназии и вырос в ассимилированной среде. Стал бы и юный Яков полным ассимилянтом, не попади он в Дерптский университет, где существовал еврейский кружок под руководством уроженца Бессарабии, доктора Якова Мироновича Бернштейна-Когана. В этом кружке душа его с молодым пылом восприняла идеи национального возрождения и палестинофильства. С ними он вошел в жизнь и им остался верен до последнего вздоха.

Рут Поляк, внучка доктора Я.М.Должанского (сидит в центре) в гостях у Пегги Коулман (стоит позади неё) и друзей Русско-американского культурного центра.

Профессиональное возмужание Якова Моисеевича состоялось в ставшем ему родным Екатеринославе, ныне Днепропетровске. Там он вырос в первоклассного хирурга, руководителя крупнейшей лечебницы, педагога, общественного деятеля. Его научные труды привлекли внимание властей, и он в пору жестоких ограничений для евреев получил кафедру в горном институте. Во время русско-японской войны был мобилизован в действующую армию на Дальний Восток в качестве фронтового хирурга. Когда в сентябре 1904 года Яков Моисеевич получил повестку, заведующий больницей, в которой он работал, выразил «крайнее сожаление о том, что тяжкие обстоятельства, в которых ныне находится отечество, лишают больницу столь полезного и превосходного работника, как отъезжающий в армию коллега Должанский». С войны Яков Моисеевич каждый день отправлял жене в Екатеринослав письмо, а то и два-три подряд, одно за другим. Почти без перебоев. Каким бы напряженным ни было его расписание.

После заключения мира с Японией доктор Должанский вернулся в Екатеринослав. Хотя он никогда не скрывал ни своей национальности, ни убеждений, его — благодаря выдающимся способностям — повышали по службе. Когда в Екатеринославе учредили медицинский факультет, он получил кафедру оперативной хирургии и топографической анатомии. Во время первой мировой войны Якова Моисеевича Должанского произвели в генералы медицинской службы (крайне редкое отличие для еврея).

Наряду с напряженной медицинской деятельностью доктор Должанский отдавал много сил научным занятиям и общественным заботам. Мечтой его жизни было открытие университета в Палестине. Эту идею он лелеял задолго до Герцля. Яков Моисеевич мечтал занять кафедру на медицинском факультете в Иерусалиме и дожил до освящения университета на горе Скопус, хотя и не суждено ему было взойти на кафедру в качестве профессора.

Всё это было потом, после отъезда Должанского с семьей из России. Но еще живя в Екатеринославе, он мужественно продолжал свою гуманитарную деятельность, особенно в годы гражданской войны, кровавых погромов. Представьте, он, делегат еврейских конгрессов, съездов, оперировал жену Махно, анархиста и погромщика, свирепствовавшего тогда в Екатеринославской губернии. Махно заявил хирургу, что будет присутствовать при операции с револьвером в руке. И если операция не кончится, как надо, то он, Нестор Махно, прикончит его тут же.

Яков Моисеевич согласился впустить «батьку» в операционную, но лишь с некоторыми ограничениями: без оружия и… в белом халате. Махно подчинился. Операция прошла благополучно, и профессор Должанский, пользуясь знакомством с грозным батькой, впоследствии не раз спасал от погромов еврейских земляков.

В атмосфере убийств и грабежей, произвола, насилия большевиков и разнообразных банд профессор Должанский не мог больше работать и жить. Однако и покинуть Совдепию тоже было непросто. Яков Моисеевич решил воспользоваться близким знакомством и дружбой с профессором Екатеринославского университета Дзержинским, братом председателя ЧК. Должанский лечил своего коллегу по университету и, можно сказать, спас ему жизнь.

Яков Моисеевич поехал в Москву, попал на прием к Феликсу Эдмундовичу. Сказал ему о своем желании поехать в Германию. Дзержинский ответил, что не видит препятствий к такой поездке. Но Должанский добавил, что хочет поехать с женой и детьми. Тут Дзержинский посмотрел на него своим знаменитым, проникающим в душу взглядом (передаю этот разговор со слов Рут Поляк, как он ей запомнился в изложении самого дедушки).

— Вы вернетесь? — без околичностей спросил главный чрезвычайщик.

— Нет, — с той же прямотой ответил Яков Моисеевич.

— Куда же путь держите?

— В Палестину.

— Но там же только бедуины и верблюды! — развел руками председатель ЧК.

Однако Должанский стоял на своем. И — Дзержинский уступил. Дал разрешение на выезд из страны. Вместе с семьей. В 1921 году.

На Земле Обетованной Должанские поселились в Иерусалиме. Начался третий и, увы, самый короткий период жизни и деятельности профессора Должанского. Он возглавил хирургическое отделение в Хадассе, потом в госпитале Бикур Холим. За три-четыре года неустанной работы Яков Моисеевич превратил это медицинское учреждение в образцовую современную больницу, ни в чем не уступавшую лучшим лечебницам в столицах европейских государств.

В эти годы профессор Должанский претворил в жизнь ряд полезных общественных начинаний. Создал богатый медицинский отдел при Иерусалимской национальной библиотеке. Организовал союз врачей Иерусалима, председателем которого состоял на протяжении ряда лет. Начал выпускать на иврите первое медицинское периодическое издание, неизменным редактором которого долго оставался. Не только уйму времени и сил, но и много личных средств вложил Яков Моисеевич в свое любимое детище. Журнал этот намного пережил своего создателя и сыграл немалую роль в организации медицины на земле Израиля.

Письма

Через год после окончания Дерптского университета и работы в Институте сравнительной анатомии лекарь Яков Должанский защитил диссертацию и стал доктором медицины. Еще в студенческие годы в Дерпте он познакомился со своей будущей женой — Малкой, Марией. Поженились они в1897 году, прожили в любви и согласии тридцать лет, до ее раннего ухода из жизни в 1927 году в Иерусалиме. Яков Моисеевич ненадолго пережил свою любовь… Они жили душа в душу, и ни разлука, ни гигантские пространства, разделявшие любящие сердца, не могли ослабить незримые нити, соединявшие их.

Свидетельство тому — письма. Десятки, сотни писем. Конечно, в большинстве сохранились послания Якова Моисеевича с русско-японской войны. На фронте он состоял сначала старшим ординатором, потом старшим врачом в 43-м полевом подвижном госпитале при 15-й пехотной дивизии. В ноябре 1904 года прибыл в Мукден и находился в зоне военных действий до конца войны. В тяжких условиях проигранной войны доктор Должанский проявил верность долгу, отвагу, высокий профессионализм, за что 11 августа 1905 года награжден орденом Св. Анны 3-й степени, для нехристиан учрежденным. (Конечно, это — не полный набор Георгиевских крестов, которых удостоился другой еврей — легендарный герой русско-японской войны, однорукий Иосиф Трумпельдор, но ратная доблесть доктора Должанского, при всей ее негромкости, тоже заслуживает доброй памяти).

Время пощадило письма Якова Моисеевича с фронта и часть ответных писем Малки Лейбовны — мужу. Они хранятся у Рут Поляк, которая систематизировала их, переписала на компьютерный диск. В них нет сентиментальности, сюсюканья, но в подтексте каждого отчетливо ощутима любовь, жажда встречи, верность спутнику жизни. Вот строки из письма от 4 декабря 1904 года: «Я пишу тебе беспрерывно, не заботясь о цельности каждого письма в отдельности. Иногда может случиться, что ты будешь получать письма не только без подписи, но и прерванные на половине слова, но это опять же объясняется тем, что у меня в портфеле постоянно лежат исписанные листки, [что бы их] при удобном случае отправить на почту, но я вкладываю только те листки, которые совершенно исписаны… Я, знаешь ли, моя дорогая Маничка, вчера очень долго всматривался в твою фотографическую карточку. Я открыл такие новые черты в лице, какие не видел, когда был женихом, именно черты, выражающие собою страдание, ярко выступившие особенно тогда, когда ты прибежала в лечебницу, предположив, что околоточный явился от воинского начальства. Этого лица не забуду, пока буду жив. Пока мои глаза будут глядеть, я его буду видеть…».

А на следующий день доктор Должанский пишет: «Сегодня, дорогая моя, я уже отправил тебе одно письмо. Написано уже другое, и я пишу третье».

«Дорогая Маничка! Пишу тебе письмо при таких исключительных условиях, которых ты себе едва ли представить можешь. Начну с того, что я сижу теперь в китайском храме», — это из письма от 13 ноября 1904 года.

В письмах Якова Моисеевича немало ярких зарисовок, живых свидетельств непосредственного участника войны. Например, такое — в письме от 24 января 1905 года из Син-Каы-Хэ: «В 3 часа ночи меня разбудили по случаю прихода первого транспорта раненых после описанной уже мною «удачной» попытки взять Сандепу. Захватив электрическую лампочку, я пустился бежать к операционной: здесь гуськом стояли двуколки с несчастными нашими героями. Было очень холодно, и они, несчастные, больше уже не стонали, а как-то особенно визжали. Я скомандовал тяжело раненых внести в перевязочную; не прошло и нескольких минут, она была полна носилками, остальные в ожидании хирургической помощи были помещены в шатрах… Вот на операционном столе лежит едва дышащий человек. Он почему-то старается мне улыбнуться… Он ранен осколком шрапнели в грудь… Я начинаю его оперировать. В это время другой умоляет из перевязочной, чтобы я скорее взялся за него. Другому такой же шрапнелью раздробило тазовые кости… берусь за третьего: он из запасных, еврей, на вид лет сорока, с изможденным лицом. У него ружейная пуля пробила навылет легкое, на один палец кнаружи от сердца (должно быть, его многочисленная семья долго молилась, пока вымолила, что их отец не ранен в сердце)… Не стану описывать историю болезни каждого, скажу только, что я до часа дня не оставлял операционную (начало было в три ночи)».

Дальше он делится с женой своими тяжелыми раздумьями: «Вообще, дорогая моя, гуманное ведение современных войн есть одна сказка. Если действительно японские пули гуманны, благодаря своему относительно малому калибру и мельхиоровой оболочке, то, во-первых, они дают сильные кровотечения, гораздо больше, чем прежние пули, а во-вторых, что, по моему мнению, самое главное, ведь четыре пятых войны состоит в перестрелке из траншей (рвов), а не в открытом поле, там же раненые не могут получать медицинской помощи и истекают кровью. Наконец, что важнее всего, ведь война ведется теперь (особенно русско-японская) главным образом тяжеловесными артиллерийскими снарядами. Эти демоновские пули разрушают всё, что лежит на их пути. Те части тела, куда попадают эти пули и осколки шрапнелей, превращаются в какую-то грязную массу, и эти поранения не подчиняются никаким правилам и не поддаются никакой классификации. При сем том, что и здесь приходится часто убеждаться в целесообразной структуре человека. Так, я наблюдал пули, которые по извлечении оказывались приплюснутыми с одной стороны. Ты будешь удивлена, если я скажу тебе, что такое сопротивление оказало в одном случае ребро».

Доктор Должанский шутливо намекает в письме на то, что женщина создана из ребра мужчины, потому они, женщины, отличаются «таким присутствием сильного духа, что способны даже при самых тяжелых обстоятельствах поддерживать присутствие духа у своих мужей, как ты это сделала сегодня твоими двумя письмами».

Якова Моисеевича огорчают военные потери, неудачи, неурядицы, однако особенно сильно — те случаи, когда в фронтовых условиях счеты сводят свои со своими. «Но если тяжело бывает извлекать из русского солдата японскую пулю, то во стократ тяжелее и печальнее, когда извлекаешь из тела нашего же солдата пулю русскую, пущенную нашим русским солдатом, как это было сегодня. Такой corpus delicti (состав преступления — М. Х.) имеется в моей коллекции пуль, что тут всякие объяснения излишни».

Не радует доктора Должанского моральный тонус многих фронтовиков. Со станции Чунжуми он пишет 1-го апреля 1905 года: «Я знаю людей, которые никогда не брали водки в рот, здесь по целым дням бывают пьяны: нервная система так у всех расшатана, все себя чувствуют после Мукденских событий так удрученными и так много перенесли, что для людей со слабой волей ничего не остается делать. Достаточно тебе сказать, что первые дни после боя зал вокзала представлял себой студенческую мертвецкую в полном смысле этого слова, только вместо молодых студентов были бородатые подпоручики, поручики, штабс-капитаны, капитаны и другие их благородия».

В подробных письмах доктора Должанского с фронта не обойдена и тема антисемитизма. Какими бы достойными воинами российской армии ни оказывались евреи, как бы ни проявляли верность стране, в которой родились и выросли, всё равно молва охотно возводит на них навет и, как правило, отказывает им в смелости и доблести.

В письме от 13 ноября 1904 года из Манчжурии Яков Моисеевич пишет: «После почты я отправился искать знакомых. Нашел я Майданского, Фельдмана, Блоха, Айнгорна. Из разговоров с ними выясняется следующее: высшее медицинское начальство относится к евреям в высшей степени недоброжелательно… Словом, повторилась старая история: нас ненавидят даже тогда, когда мы жертвуем для родины всем, что есть для нас дорогого».

Ниже он добавляет: «Наше маленькое общество, как тебе известно, неинтересно. Да оно тут, как и всюду, делится на еврейское и антисемитическое. Моих товарищей страшно третируют, заставляя их во время дежурства по эшелону следить за солдатами и лошадьми, а также бегать с докладами к комендантам».

Личные впечатления доктора Должанского неявно подтверждают выводы исследователя, писавшего, что евреи десятками тысяч падали на полях Манчжурии, а черносотенная пресса создавала легенду, будто евреи изменяют России, помогают Японии золотом, которое они каким-то чудом переправляют туда и т.д. Еврейские солдаты, еврейские части целыми эшелонами тащились по сибирской дороге отстаивать честь России, защитить престиж ее на Дальнем Востоке, а у ворот Порт Артура их встречал плакат: «Въезд евреям строго воспрещается»«. (С.С.Вермель. «В. Г. Короленко и евреи». М., 1924).

Приведенные мной отрывки из посланий Якова Моисеевича и комментарии дают лишь сжатое представление о богатстве содержания писем доктора Должанского. В массе своей они складываются в документальную фреску той эпохи, стыкуясь с другими важными историческими свидетельствами и дополняя их.

Память о Портсмутском мире

В тот день, когда мы в Манчестере встречались с Рут Поляк, внучкой профессора Должанского, за нашим круглым столом зашла речь об известных нам памятниках русско-японской войны. Наиболее сведущей оказалась Пегги Коулман. Она видела в Кронштадте памятник адмиралу Макарову, часовню Спас на водах, мемориальную доску в порту Портсмута. По наблюдениям Пегги, японцы часто приезжают в этот городок Новой Англии, русские — почти никогда.

С.Ю.Витте

Граф Сергей Юльевич Витте, главный уполномоченный царя на переговорах с японцами, оставил в своих «Воспоминаниях», — тоже послание из прошлого, — зарисовку этой местности: «Портсмут состоит из двух частей: военной гавани с арсеналом, в котором находится большой адмиралтейский дворец с большими залами, маленького городка, старинного для Америки, и затем несколько дач, казарм для небольшой части войск и большущей деревянной гостиницы, выстроенной для летнего пребывания небогатых людей. Вот в этой гостинице помещались уполномоченные, вся их свита, стая корреспондентов и масса вечно приезжающих и отъезжающих зрителей, желавших побывать в самом пекле совершающейся великой дипломатической драмы».

В исторических трудах об этой драме, в дипломатических исследованиях, издающихся в России, США, Японии и других странах, Портсмут увековечен. Портсмутское соглашение, заключенное 5 сентября 1905 года, стало образцом вдумчивого и разумного улаживания сложного конфликта. Россия, потерпевшая сокрушительное поражение в войне, получила возможность с достоинством вернуться к миру, не выплачивая никаких контрибуций, хотя такие выплаты были обычным делом в прежней дипломатической практике. Во многом это произошло благодаря влиянию США, президента Теодора Рузвельта на ход переговоров.

В ту пору Нобелевская премия Мира была еще новшеством. Первым ее лауреатом стал в 1901 году швейцарец Анри Дюнан, основатель Международного Красного Креста. Нобель завещал премию тем, «кто за минувший год сделал наиболее значительное благо для человечества». Кто проделал наиболее выдающуюся работу во имя братства народов, для сокращения армий и проведения мирных конгрессов.

В соответствии с волей Альфреда Нобеля, Премия Мира присуждается комитетом из пяти человек, чье решение утверждает Стортинг (Норвежский парламент). В традицию вошло называть имя нового лауреата 10 декабря, в день смерти Нобеля. В 1906 году им стал Теодор Рузвельт. Занятый домашними делами, президент не мог приехать на церемонию награждения и попросил посла США в Норвегии Герберта Пирса получить его премию.

На торжественной церемонии норвежский деятель Гуннар Кнудсен сказал, что лет 12-15 назад идея упрочения, сохранения мира выглядела совсем по-другому, считалась утопичной. Ее сторонники казались прекраснодушными идеалистами, ничего общего не имеющими с актуальной политикой, оторванными от реальной жизни. После Портсмута ситуация коренным образом изменилась. Ведущие политики, главы государств по-новому подходят к проблеме, и она в ином свете предстала в глазах общественного мнения. США были среди первых стран, которые ввели идеал мира в практическую политику. С особым удовлетворением восприняли друзья мира на планете выдающуюся роль, сыгранную президентом Рузвельтом в прекращении кровавой войны между двумя державами — Россией и Японией, а также в отстаивании прав человека.

После Кишиневского погрома 1903 года президент Рузвельт проявлял пристальное внимание к положению российских евреев, особенно к тому, как там относятся к американским гражданам-евреям, иммигрантам из России, приезжающим на бывшую родину. Граф Витте вспоминает, что после Портсмута этой проблемы президент США касался в беседе с ним: «Перед моим выездом Рузвельт дал мне письмо для передачи Государю, — рассказывает Сергей Юльевич. — Письмо это он мне прочел. В письме этом говорилось о том, что Государь благодарил Рузвельта за то, что он помог окончить переговоры между его уполномоченными и уполномоченными японского императора; что теперь он со своей стороны обращается к Государю с просьбой: в торговом договоре 1832 года имеется один пункт, который получил особое толкование со стороны России, а именно: по этому договору, — как понимают его в Америке, — все американцы могут свободно приезжать в Россию; могут быть различные ограничения, но не исходящие от вероисповедного принципа; если бы ограничения эти исходили из других принципов, если бы ограничения эти делались для того, чтобы оградить Россию от явного материального или другого вреда, то тогда такое отношение со стороны России к этому вопросу признавалось бы американцами совершенно естественным. Но дело в том, что все американцы вообще могут приезжать в Россию, а только делается вероисповедное ограничение по отношению к евреям. В письме говорилось, что американцы никогда не в состоянии усвоить и примириться с тою мыслью, что можно различать людей в отношении их благонадежности или в отношении их порядочности по принадлежности к тому или другому вероисповеданию».

И что же — возымела действие просьба президента Теодора Рузвельта? Изменилось к лучшему хоть на йоту отношение царского правительства к американским или собственным евреям? Ничуть не бывало. В 1905 году по южной России прокатилась кровавым валом небывалая волна еврейских погромов. На любые замечания у России всегда был наготове отпор: не потерпим вмешательства в наши внутренние дела.

Теодор Рузвельт

Не быть, а слыть — об этом самодержавные власти исправно заботились, создать свой приукрашенный имидж всегда хотели. С этой целью министерство иностранных дел России намеревалось открыть в Нью-Йорке «Осведомительное бюро». О том, что за хитрая контора планировалась, можно найти ответ в сборнике документов «Россия и США: дипломатические отношения 1900 — 1917» (Москва, 1999): «Государственный смысл этого учреждения заключался бы в постоянном сообщении американской печати фактического русского материала, благоприятного для нашего правительства в деловом влиянии на промышленные круги и на общественное мнение вообще». (Стр. 609) Властями рассматривались вопросы о создании общеславянского движения в Америке, о деятельности Славянского союза в Чикаго, «о необходимости прорусской агитации среди славян, проживающих не территории заокеанской республики…» (Стр. 281). Оглядываясь на эти попытки, нельзя не подивиться, до чего живучи некоторые политические приемы…

Завершив свой президентский срок, Теодор Рузвельт, наконец, поехал в Норвегию и произнес в Осло 5 мая 1910 года свою давно отложенную Нобелевскую речь. Он (уже как частное лицо, бывший президент) сказал, что мир — драгоценное состояние общества, когда он основан на справедливости, а не служит ширмой деспотизму, анархии, насилию. Он говорил о создании Лиги стран, которые не только жили бы в мире друг с другом, но могли бы профилактически предотвратить военный конфликт, не дать ему вспыхнуть, — если необходимо, то даже с применением силы.

Вот какие далеко идущие, поныне актуальные выводы были извлечены из опыта русско-японской войны и давнего мирного соглашения в небольшом городке Портсмуте, штат Нью-Гемпшир, США.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 9(346) 28 апреля 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]