Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 8(345) 14 апреля 2004 г.

Марина ГЕРШЕНОВИЧ (Германия)

Стихи

* * *

Так далека земля моя от Польши,
что не видать за кромкой облаков…
А путь к тебе неизмеримо дольше,
чем трасса… Так что, без обиняков,
сиди и жди, когда тебе навстречу
голубкой белой выпорхнет конверт,
о рандеву не может быть и речи,
поскольку места для свиданья нет.
А есть звезда, взошедшая на небо,
над средней полосой большой страны
она всегда с тобою будет, где бы
ни оказались мы к концу весны.
Она горит всё ярче, всё теплее,
я на неё гляжу через окно
и вытираю слёзы, сожалея,
что я тебя не видела давно.
По этой светлой точке путь сверяя,
иду навстречу, выставив плечо,
зову тебя, как в детстве повторяя:
тепло… теплее… жарко… горячо.
                                            (Новосибирск)

Марина Гершенович

* * *

Думаешь ли когда так же — о беспечальном?
Помнишь ли города на берегу песчаном?
Где с кружевами гнёзд ласточкины владенья.
Очень казался прост, проще воды паденья
долгий наш разговор, песней казался, песней —
неугомонный вздор, наш водопад словесный.
Там, где цветущий хмель, мы находили повод:
каждое слово — шмель, каждое слово — овод,
жалящий невзначай, каждая новость — птица.
Солнечного луча желтая колесница
катится так легко, словно под горку мячик…
Как же ты далеко! Как молчалива, значит.
Все ли теперь с тобой: смех твой, тревоги, лира?
Ищешь ли голубой цвет в сотворенье мира?
Так же ли плод упруг яблока? Вспомни: светел!
И отмолчавшись, вдруг, выговорись на ветер,
выкричись — в тишину, если зима, то — в стужу,
и подойдя к окну, не выходи наружу.
Там под беспечный свист уличного бродяги,
так бесконечно вниз падает лист бумаги.
Не повторяй: куда? И не ищи ответа.
Не уходи туда, где ни тепла, ни света.
                                                           (Новосибирск)

 

Памяти Евдокии Мироновны
Ольшанской (1929 — 2003)

Голос Ваш в телефонной мембране таится.
У бледнеющей ночи глаза совы.
Я читаю сонеты…
Вы — певчая птица,
потому и не верю, что Вы мертвы…

Я читаю сонеты, и голос Ваш длится,
заполняет пространство, плетет венок,
иногда затихает в конце страницы,
запасается силою между строк.

Не увидимся больше, и нет обиды
на судьбу.
Не похожи поэты на птиц.
Отличаются голосом, но не видом.
Важен — голос, он есть. И не нужно лиц.

РАДОСТЬ

Что мне вода в зазеркалье пруда
или на дне родниковой криницы?
Всадник я, должный держать повода
в сдержанном трепете…
Дай мне напиться,
Радость моя!
Мне подковы не гнуть,
разве что, в кузне твоей догорая,
жару прибавить. Позволь отдохнуть
у твоего непочатого края,
Радость моя.
Нелегко пригубить,
горечь полыни знакома до странности.
Нет мне иного пути, только — быть
и ничего не иметь, кроме данности.
Нет у природы оглядки назад —
в смутный провал мироздания, разве я
спорю о том? И, пройдя через ад,
жажду и жду, утоли мои странствия,
Радость моя,
не иссякни! Во мгле
будь мне источником веры и знания.
Следуй за мною. На этой земле
всё — благодать, всё достойно внимания.
                                               (Новосибирск)

 

* * *

Не зная плана улицы своей,
страны не зная, правящих в ней партий,
не доверяя типографской карте,
но — собственной судьбе и только ей,
возьмешь билет плацкартный, как всегда
рискуя перепутать время, место,
и переменишь жизнь, и это вместо
того, что было до… И все же, да,
оглянешься и, сдерживая шаг,
переведешь дыхание, так надо,
иначе пульса тёмная цикада
зальётся, голос разума глуша…
Оглянешься, и что увидишь ты?
Скрещение двух сил неистребимых:
желание познать своих любимых
и ужас абсолютной темноты.
                                       (Штраусберг)

 

                                              Fuer Alexander
Если кто и уедет отсюда,
это будем не мы.
Потому от зимы,
уповая на чудо,

не уйти за апрелем и маем,
пролагая пути.
От себя не уйти.
Это мы понимаем.

Мы останемся в снежных хоромах,
с потолком изо льда,
где весною вода —
это зодчего промах.

Если кто и уедет далёко,
это будем не мы.
Мы пойдем на холмы,
там не так одиноко.

Одуванчиков желчь и люцерны,
вперемежку с травой
над холма головой,
точно нимб драгоценный.

Если мы и уедем, мы будем
не совсем уже мы —
сунув ноги в пимы,
за околицу к людям

мы не выйдем уже, и наверно
от холмов вдалеке,
мы себя — налегке
будем чувствовать скверно.

И отсутствие наше (без ложных
притязаний на то)
не заметит никто.
И тогда мы, возможно,

будем жить в старом городе вместе,
удивляясь местам,
шпилям, башням, мостам,
лютеранской Невесте.

Мы поселимся в тихом квартале;
в доме с белой трубой,
с черепицей рябой,
с фонарем на портале.

Будем жить, о скворцах забывая,
потирая виски,
в домовину тоски
первый гвоздь забивая.

И освоив язык мудреватый,
не поняв отчего —
мы поверим в него,
как и в птичий когда-то.

Так, к судьбе пришивая заплату,
не оставим дыры,
этой жизни дары
принимая за плату.

А потом, к новизне поостынув,
в предвесеннюю ночь
мы решимся на дочь
или, может быть, сына.

И тогда, в ожидании ответа,
дрогнет плоть или дух,
обращенные в слух, —
по ту сторону света.

И заметив в проеме оконном
рододендрон в цвету,
мы прервем немоту
телефонным прозвоном.
                   (1995, Новосибирск)

 

* * *

«Ага!» — сказал приятель: «Посмотри,
какие замечательные лица!»
«Ну да», — кивнула я: «Глаза протри,
такие лица… впору удавиться».
Мы шли вдвоем по набережной, где
кипела жизнь, как молоко в кастрюле.
Движение в естественной среде,
явление обычное в июле.
Гремел оркестр, и сцены крепежи
скрипели в такт, под звон ножей и вилок,
и пробки отлетали от бутылок
куда-то за иные рубежи.
И нас несло прогулочной волной
и вынесло к глухому переулку.
Там цвёл клематис, сросшийся спиной
с беседкою похожей на шкатулку.
И два печальных зверя из яшмы,
а может быть, из мрамора, у входа
лежали мирно рядом. «Это мы», —
вздохнул мой друг, «Да здравствует свобода…».
Не шевельнулись каменные львы.
А мы вернулись к шумному веселью.
Ведь всякая печаль от головы,
рассудком начинённой как шрапнелью.
Природа силы черпает извне.
И не нужна особенная смелость
внимать ее беспечной новизне,
не превратив себя в окаменелость.
                                              (2003, Дюссельдорф)

 

ПЕРЕВОДЫ ИЗ МАШИ КАЛЕКО (1907 — 1975)

KОЛОНИАЛЬНАЯ ЛАВКА

У мелких городов одно лицо.
Все мазаны они единым мирром.
Окно. Мужчина. Завтрак: хлеб, яйцо.
И мухи, что кокетничают с сыром.

Подмигивают сахар и корица.
Соленья возбуждают аппетит.
И «Монпансье» на солнышке лоснится
и с детской ненасытностью роднит.

А за прилавком сдобная матрона —
с пакетиками в ручках — тут как тут.
И между тем вещает скорбным тоном:
«А цены на муку опять растут…»

 

ОСЕННЯЯ МЕЛАНХОЛИЯ

Сад не увянет.
У меня нет сада.
Нет дома, где бы ветер плакал от досады.
Не причиняет боль мне туч свинцовых клетка,
Поскольку небо вижу я и так довольно редко.
Я к звездам не стремлюсь уже, как прежде.
Мне газовый фонарь укажет путь к надежде.
Не огорчит беда, не впечатлит отрада.
Мне осень не страшна,
Ведь у меня нет сада…

 

ПИСЬМО К ПУТЕШЕСТВУЮЩЕЙ ТЕТУШКЕ

…Едва лишь скроешься в дали,
сижу с ангиной на мели.
А ты резвишься в море.
Едва завижу паровоз
или чужой поклажи воз, —
душа кричит от горя.

Благодарю за твой привет.
(Открытка с видом, спору нет,
банальна и безвкусна)
Но все же помни, что письмо
без марки не дойдет само…
Все это очень грустно.

Как я живу? — вопрос простой.
«А как там Сюзи?» (мопсик твой).
Тревожно в этом мире…
Я — ничего, но много дел.
Однако песик похудел.
Так, фунта на четыре.

Чтоб попугай твой не зачах
(как и о прочих мелочах),
заботится соседка.
От скуки кактус чуть живой,
пеняет мне на возраст мой —
настойчиво и едко.

Дом стерегу я, как овчарка.
Сегодня прочь ушла кухарка.
Покою все подвластно.
На это я (та-ра-ра-рам)
Замечу, что по вечерам
я с этим не согласна.

Я жертвую собой. Поверь!
«Отважный муж…» — ну вот, теперь
из Шиллера цитата.
Гоняю радиоволну,
А если долго не усну,
читаю Дюренмата…

Согласно этому письму,
верна я долгу своему
смиренно и без лести.
Так поправляйся! Пиво пей!
Засим, все лучшее имей
с моим приветом вместе.

 

РЕЛЬСЫ НОСТАЛЬГИИ

Сегодня видела я поезд уходящий.
Он шел как раз в Швейцарию.
Иной считает, «Студебеккер» лучше…
Но мне милее с давних пор могучий
дымящийся состав — кумир экрана;
когда-нибудь приедет он за мной
и увезет в неведомые страны.

Я не могу ни на одном перроне
спокойно возле поезда бродить
и, словно деловитый посторонний,
вокзалы стороною обходить.
— Как это нелегко (поймут не сразу)
в такие дни в автобусе, в час пик,
спокойным тоном выговорить фразу:
«Один билет до Штеглица…». Тупик.

Я видела сегодня: поезд скорый
ушел в Париж. Я остаюсь опять
на должном расстоянии стоять,
что мне без слов понятно в эту пору.

Никто не будет ждать в той стороне.
На привокзальной площади нет эха.
И места, где тоскуют обо мне,
нет в планах поездов и списках Рейха.

 

«ВМЕСТО ПОСВЯЩЕНИЯ»
                               (Эрнсту Ровольту»)

Тут я близка, темня и стих строгая,
к тому, что можно строки рифмовать,
бездумно посвящение слагая;
но «Ровольта» ни с чем не срифмовать!

Однако, мастер, я надеюсь, Вам
понятна ткань стиха без рифмы оной.
Дареным виршам, так же как коням,
не смотрят… в общем, в след строфы дареной.


Маша Калеко родилась 7 июня 1907 года в городе Шидлове (Галиция, бывшая Дунайская монархия; ныне эта местность называется Chrzanow и находится на территории Польши). Родители Маши — евреи, отец — из России, мать — из Австро-Венгрии. Первая мировая война забросила семью в Марбург — отец Маши был интернирован вместе с другими русскими. Стихи Маши Калеко (на немецком языке), самобытные и несентиментальные, после первых же публикаций сделали ее популярной. В 1938 году распался брак поэтессы с филологом С. Калеко и она иммигрировала со своим вторым мужем (Шемио Винавером) и маленьким сыном Стивеном в Соединенные Штаты Америки. Маша ощущала вынужденный отъезд как изгнание, как неотвратимый удар судьбы, и душа ее была смертельно ранена чувством тоски и тревоги, а так же потерей связи с родной языковой средой. В 1962 г. супруги репатриировались в Израиль, где Шемио, профессиональный композитор, надеялся реализовать себя. Увы, в Израиле, также как и в Америке, Маша была никому не известной поэтессой. После внезапной смерти 30-летнего сына в 1968 г. и, через 5 лет — мужа, Маша осталась совершенно одна. Её горе и одиночество были безутешны, она редко выходила за пределы своей квартиры… В 1974 г. Маша получила приглашение переехать в Берлин, город её детства. Она робко свыкалась с мыслью о возвращении, представляла свой переезд. Однако мечтам Маши Калеко не суждено было сбыться — 21 января 1975 г. она умерла в одной из больниц Цюриха.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 8(345) 14 апреля 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]