Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 7(344) 31 марта 2004 г.

Михаил ХАЙКИН (Массачусетс)

НЕ НАСТУПАЙТЕ ЛЮДЯМ НА НОГИ

М.Хайкин

Истории Гончарной улицы

Наша кухня с утра гудела. Все обсуждали новость, которая облетела Гончарную: сапожник Шнеер Фабрикант выгнал из дома фининспектора Пинхуса Хмельницкого. Я вам скажу, что к этому всё и шло. На Гончарной из всех, кто когда-то имел свой гешефт, оставался только Шенеер. Остальные, не выдержав налогов, работали кто где. А Шнеер держался, хотя после налога ему оставалась, как у нас говорили, а гезодэнэ васэр (кипячённая вода) от сваренных яиц. Его упорство некоторых почему-то задевало: «Конечно, можно быть таким героем, если у тебя кроме собаки никого нет». Задевало это и Пинхуса, но совсем из-за другого. Шнеер был у него как бельмо на глазу. Он один в его районе имел своё дело. «Это он делает мне назло, — говорил Пинхус, — но я таки заставлю его закрыть свою лавочку». И Пинхус стал так прижимать Шнеера налогами, что тот как-то сказал: «Всему есть начало и всему есть конец. Конец приходит и моим нервам. Вот увидите, они у меня скоро лопнут». И то, что нервы таки лопнули, могли подтвердить его соседи. Из дверей Шнеера вылетел портфель, за портфелем с лаем выскочил Барсик, за Барсиком выбежал Пинхус, а потом показался Шнеер с сапожной колодкой в руке.

— Вам это дорого обойдётся, — кричал Пинхус, собирая разлетевшиеся бумаги. — Вы знали меня с одной стороны, но теперь узнаете с другой!

— Я имел в виду все ваши стороны. С завтра я уже работаю на Мещанской, — сказал Шнеер, позвал собаку и закрыл дверь.

Поскольку Шнеер стал работать в артели глухонемых имени Клары Цеткин, все думали, что Пинхус от него отвяжется, но оказалось, что нет. Дело в том, что Шнеер был такой мастер, каких в Витебске было, может быть, человека два-три, не больше. К нему за «штиблетами со скрипом» приезжали откуда хотите. Шнеер вставлял в них особым способом приготовленную берёзовую кору, и его штиблеты не просто скрипели, они пели. Так вот, Шнеер днём работал в артели, а вечером дома шил эти штиблеты и делал кое-что ещё. Но налога с этого не платил. Все это знали, но никому до этого не было дела. Дело до этого было только Пинхусу. А поскольку Пинхус к Шнееру заходить уже опасался, то послушайте что он придумал.

Как раз напротив Шнеера, у забора Гиты Шульман стояла скамейка. И вот, идёт Шнеер с работы и видит на этой скамейке Пинхуса с газетой в руке. «Я знаю, — говорит ему Пинхус, — что вы делаете дома. А вы знаете, что если с этого не платить налог, который вы таки не платите, то могут быть очень серьёзные неприятности. Поэтому я здесь посижу и посмотрю, кто к вам приходит и зачем. Что вы на это скажите?». Шнеер ничего не сказал и зашёл в дом. «И учтите, — крикнул ему вдогонку Пинхус, — в любой момент я могу к вам зайти, не один, конечно».

С этого дня Шнеер имел перед домом, не то чтобы каждый день, но довольно часто, инспектора Хмельницкого. Спрашивается, какой разговор мог идти о штиблетах или ещё о чём-нибудь в таких условиях?

Вот так Пинхус и познакомил Шнеера со своей «другой стороной». Всё это происходило на глазах у людей, которые ещё не забыли, как Пинхус задушил налогами всех, кто на Гончарной имел свой бизнес. Поэтому, когда разговор заходил о Пинхусе, никто хорошего о нём не говорил. Некоторые даже желали, чтобы его в тахрихим (саван) одели. Я, конечно, слышал эти разговоры, но, как говорится, в одно ухо влетало, из другого вылетало. А зря.

Как-то мама велела мне выбить половики. Это сейчас есть пылесосы. А раньше пыль выбивали палкой. Эту работу я терпеть не мог, но с моей мамой попробуй откажись. Я скатал их, и уже собрался идти, как прибегает Пичеменя и говорит, что Арон раздобыл коробку папирос Казбек, правда, не полную. «Давай в штаб, а я побежал за Ёськой». Тут уж было не до половиков. Бросив их, я выбежал из дома.

— Ты это куда? — остановил меня мой братишка Абраша.

— Да… мне тут надо… — начал я что-то плести.

— А вот и не ври! Я видел, как ты шептался с Пичеменей.

— Так ты шпионить?! — и Абрам получил звонкий подзатыльник.

Он только этого и ждал, и заорал так, что выбежала мама.

— В чём дело?

— Мойша куда-то собрался, а меня не берёт.

— Куда это он собрался?.. Ты половики выбил? Я тебе соберусь. Сейчас же марш выбивать, и Абрама забери с собой. Нечего ему без дела шляться.

Такого Авремул не ожидал. Когда мама ушла, он стал божиться, что ему надо срочно пойти к бабушке. Я, конечно, не стал его удерживать. Абраша убежал. А я, подхватив половики, помчался в штаб. Штабом у нас был чердак полуразвалившегося сарая, где сбежавший от большевиков торговец кожей, Вульф Темчин, держал когда-то свой товар.

Когда я взобрался наверх, все были уже в сборе. «Интересно, сколько можно тебя ждать», сказал Арон, раздавая папиросы. Оправдываться я не стал, только заметил, что пришлось отделываться от Абраши и от половиков.

— Ну и как ты от них отделался? — спросил Муля.

— Абрама отпустил к бабушке, а половики бросил тут, за углом. Куда они денутся.

— Ты что, малахольный? — Пичеменя покрутил пальцем у виска. — А если их кто увидит?

В другое время это бы ему так не сошло. Но Пичеменя был прав. С папиросой в зубах я полез вниз, и только завернул за угол сарая, как нос с носом столкнулся с Пинхусом Хмельницким. Увидел всё-таки половики. Мне бы бежать, а я машинально взлетел на чердак. Снизу раздался голос Пинхуса: «Мальчик, а мальчик, ты там один?». Все с испугом смотрели на меня. Я приложил палец к губам. «Мальчик, — продолжал Пинхус, — ты же можешь наделать пожар. Слезай, я никому не скажу, честное слово». И хотя все трясли головой и делали страшные глаза, я ему поверил.

Только я спустился с лестницы, как этот хазер (кабан) так скрутил моё ухо, что у меня потемнело в глазах. «А, мамзер, вот ты и попался! Я тебе покажу, как от меня убегать. А ну пошли». От боли и злости во мне всё аж закипело. «Ах, паразит! Ты же дал честное слово». И я так саданул его ботинком по голени, что Пинхус ойкнул и схватился за ногу. А я помчался куда глаза глядят с такой скоростью, что чуть не сбил двух девчонок, испуганно шарахнувшихся в сторону. Я не обратил на них внимания, а Пинхус — обратил. И когда он спросил у них, кто этот мальчик, который так быстро бегает, эти сороки всё про меня рассказали. Их что, спрашивается, за язык тянули?

Не знаю как в других местах, но у нас, в Америке, из-за этого доктора Спока до своего ребёнка даже пальцем дотронутся нельзя, хотя, может быть, он уже всех до печёнок достал. А в те годы… Что вам сказать, мне досталось и за папиросу, и за половики, и за синяк, который Пинхус, задрав штанину, показал моим родителям. Но товарищей я не выдал. Так мог я это Пинхусу простить, если моё ухо, не говоря уже о чём-то другом, я чувствовал, может быть, неделю? «Нет, это ему даром не пройдёт».

Легко сказать — не пройдёт. Но как это сделать? Сколько я не думал, ничего толкового придумать не мог.

Однажды ко мне заглянул Ёська и сказал, что Моньке Гробштейну его дядя подарил ружьё — «как настоящее». «Он теперь в Минске а грэйсэр порец (важная персона). Пошли посмотрим». И мы побежали.

У Фимы Гробштейна собрались любители новостей. Все слушали столичного гостя. То, о чём он говорил, меня заинтересовало, и я задержался. «Я согласен, — говорил Монькин дядя, — к сожалению, такое ещё встречается. Но давайте посмотрим на это с другой стороны, так сказать, объективно. Мог ли еврей из местечка занять при прежнем режиме такие высокие позиции, как, скажем, руководитель крупного предприятия, или стать видным военачальником, или возглавить научный институт? Мой отец был бондарем в Чепино. Он делал хорошие бочки. А я стал заместителем управляющего трестом, — рассказчик со значением посмотрел на всех. — Вы меня извините, но при всём уважении к тому, что здесь говорилось, я не могу согласиться, что еврей испытывает сейчас по отношению к себе предвзятое отношение. Я это не чувствую». Кто-то вскочил и раскрыл было рот, но тут прокашлял горло, чтобы сказать своё слово извозчик Шмуел, и вскочившего осадили, потому что Шмуел абы о чём не говорил. «Мне просто смешно слушать ваши слова про высокие позиции, — сказал Шмуел. — Может быть, вы забыли, так я вам напомню. В Египте евреи тоже занимали высокие позиции. А что из этого получилось? И если мне кто-то скажет, что это было давно, то я ему отвечу. Лейба Бронштейн, который назывался Троцкий, после Ленина занимал самую высокую позицию. Но кто мне скажет, что он сейчас? Что же за предвзятость, которую вы не чувствуете, то позвольте спросить у вас один вопрос. Если вы её так не чувствуете, то почему вы тогда поменяли своё еврейское имя, Шика Мотл Сафрон, которое дали вам ваши родители, на гоеше, Александр Матвеевич Сафронов? И после этого вы нам хотите что-то доказать?».

Шмуел поднялся и ушёл. Наступило неловкое молчание. Фима, чтобы как-то перевести разговор, спросил у Шнеера, не отцепился ли от него Пинхус. На что тот с раздражением ответил, что нет. «Я вижу его почти каждый день на скамейке. Зицт ви а цугеклэптер (сидит как приклеенный)». «Цугеклэптер — пронеслось у меня в голове. — Вот что надо, Мойша. Я приклею его к скамейке!». И не посмотрев на Монькино ружьё, я побежал домой.

Клей я раздобыл на Зеркальной фабрике на Задуновской. За пятнадцать копеек нам наливали целую баночку. Но заранее пускать его в дело было нельзя. Клей быстро схватывался. И вот что я придумал. Скамейка, на которую садился Пинхус, стояла у забора, за которым кустился жасмин. В нём можно легко затаиться, и в нужный момент, просунув между досками забора руку, свободно дотянуться до скамейки. Но надо было ещё, чтобы Пинхус приподнялся. Как вы понимаете, заставить его приподняться было не просто.

Когда Пинхус появился на Гончарной, я забежал вперёд и затаился в кустах. Сердце у меня колотилось так, что я боялся, что его слышно на улице. Как только Пинхус уселся и развернул газету, я поднял на палке свою тюбетейку. Сразу же послышался топот. Это мчался Абраша. Поравнявшись со скамейкой, он так шлёпнулся на землю, что я даже за него испугался. Пинхус от неожиданности приподнялся и наклонился к нему, но Авремул проворно вскочил и умчался. (Нет, не зря я тренировал его несколько дней. Конечно — не за так). А Пинхус с удивлением посмотрел ему вслед и снова уселся. Он простоял, может быть, чуточку, но этой чуточки мне хватило, чтобы размазать клей по скамейке. Я подождал, пока он углубится в газету, а потом осторожно выполз из кустов и через огороды выбежал на улицу посмотреть, что будет.

Ждать долго не пришлось. Пинхус, наверное, что-то почувствовал. Он стал шевелиться, а затем попытался встать. Но не тут то было. Штаны намертво приклеились к скамейке. Пинхус стал рваться во все стороны. Впустую! Он мог встать только выбравшись из штанов или отрезав от них то, что прилипло. Ни того, ни другого Пинхус самостоятельно сделать не мог. Попробуйте выбраться из штанов, не отрываясь от стула. Я посмотрю, как это у вас получится. А по поводу «отрезать», так и вообще разговора нет. Тут можно, даже если есть чем, отхватить что-нибудь лишнее. А на улице, как назло — ни души.

Только Гита и увидела его, когда вышла из дома. Она подняла такой крик, что сбежалось, наверное, половина Гончарной. Можете себе представить, какое впечатление произвело на них это зрелище. Сразу посыпались вопросы: мол, где были его глаза, когда он вляпался в такое паскудство. Пинхус даже обиделся.

— За кого вы меня принимаете? Я, если хотите знать, прежде чем сесть на эту скамейку, чтоб она сгорела, прежде чем я на неё сел, вот этой рукой смахнул с неё мусор. А вы говорите, где были мои глаза.

— Вы эту майсу (сказку) приберегите для своей жены. Вас просто нельзя серьёзно слушать. Чем же тогда объяснить, что вы в таком интересном виде? — сказал кто-то.

Их вэйс?.. (я знаю?) Тем более что до этого я спокойно встал со скамейки, чтобы поднять мальчишку, который упал напротив.

Как всегда, разгорелся спор, что делать. И если одни предлагали одно, то сразу находились такие, которые предлагали совсем другое. «Ну сделайте хоть что-нибудь!» — взмолился Пинхус.

От разговоров перешли к действиям. Когда все попытки оторвать штаны от скамейки ни к чему не привели, попробовали вытягивать из штанов Пинхуса. Но и это, из-за его веса, не увенчалось успехом. Все только устали.

— Надо отрезать и нечего тут мучаться, — сказал сапожник Шнеер.

— Не слушайте его! — закричал Пинхус. — Он нарочно хочет испортить мои новые штаны. Я его знаю.

Опять поднялся гвалт. Громче всех кричал Пинхус. К хирургическим методам он пока не был готов.

Подъехал извозчик Шмуел. «Что у вас, других дел нет, чтобы тратить время на этого шмендрика? Пусть сидит здесь хоть до утра». И Пинхус утих. Когда от штанов отрезали всё то, что прилипло, стало ясно, что идти домой в них через весь город нельзя, даже если прикрыться газетой. Все посмотрели на Шмуела. «Что вы на меня уставились? Что я, не человек? Пусть идёт и садится». И Шмуел пошёл к коляске.

Когда все разошлись, Шнеер подошёл к скамейке, осмотрел её и даже заглянул за забор. Мне это очень не понравилось, и я решил не попадаться ему на глаза.

Сказать честно, я опасался, что Пинхус начнёт докапываться. Но прошло несколько дней, всё было тихо. Пинхус на Гончарной больше не появлялся…

Как-то прихожу я домой, а у нас Шнеер. Я назад. Прильнул к двери, слышу:

Мама: — А я уж подумала, опять Мойсей что-то натворил.

Шнеер: — Нет, я совсем по другому поводу.

Мама: — Тогда присядьте, пожалуйста. Между прочим, вы последнее время хорошо выглядите, чтоб не сглазить.

Шнеер: — Спасибо. Я без этого Пинхуса имею каждый день килограмм здоровья.

Мама: — Скажите спасибо тому, кто это ему подстроил.

Шнеер: — Я как раз за этим и пришёл. Эти сандалии я пошил для вашего Моисея. Пусть носит на здоровье.

Мама: — Постойте, постойте… А почему это, позвольте вас спросить, вы считаете, что это именно…

Шнеер: — Так считают, уважаемая Нехама, не только я. Такое мог сделать только Мойша, больше некому. Только как это он сделал?

— И Шнеер пошёл к дверям. Я не стал его ждать, чтобы сказать спасибо за сандалии. Какие тут сандалии, когда уже просто ничего сделать нельзя, чтобы об этом не узнали на Гончарной…

Как-то возвращаюсь я из школы и слышу: «Тпрру, Мейдэлэ (девочка). Надо этого мальчика подвезти, — это извозчик Шмуел на своей лошадке. — Мойшэлэ, садись, подвезу». Я не заставил себя уговаривать. Только я уселся, как к коляске подошёл, кто бы вы думали? …Пинхус Хмельницкий. У меня сердце так и оборвалось. А Пинхус поздоровался со Шмуелом и говорит.

— Я хочу, уважаемый рэб Шмуел, если вы, конечно, не возражаете, побеспокоить вас на пару слов. Я думаю, что это, вы понимаете, о чём я говорю, мне специально подстроили. Что вы на это скажите?

— Я вам на это вот что скажу. — И Шнеер сказал то, что я запомнил на всю жизнь. — Прежде чем наступать людям на ноги, вы хорошенько подумайте, потому что ноги растут из тохес (такому слову меня бабушка не учила), которую вам, возможно, ещё придётся поцеловать.

«Ноо… Мэйделэ, — прикрикнул Шнеер на лошадку. — Гей шэйм (трогай)!». Он тряхнул вожжами, и мы укатили.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 7(344) 31 марта 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]