Сергей БАЙМУХАМЕТОВ1 (Москва)

ЕВРЕЙСКАЯ СКОРБЬ И НАША ДУША-ПОТЕМКИ

После выступления писателя-фронтовика Виктора Некрасова на митинге у Бабьего Яра в Киеве один человек спросил его: «А что это вы так?.. Как будто убивали одних евреев». Некрасов ответил: «Да, убивали не только евреев. Но только евреев убивали за то, что они евреи».

Ответ достойный и афористичный. И в то же время — не совсем по существу. Потому что в той митинговой атмосфере не было времени и возможности осмыслить и понять. Но дело в том, что и сам человек, задавший вопрос, наверняка не осознавал до конца потаённой глубины своего вопроса.

Надеюсь, ситуацию немного прояснит другой подобный случай.

В 1961 году Евгений Евтушенко напечатал стихотворение «Бабий яр», которое имело, как официально принято говорить, большой общественный резонанс.

Тогда же появилось и стихотворение поэта М. (не называю его имени, ибо он ушел в мир иной), написанное как ответ Евтушенко. По-моему, оно и называлось «На «Бабий яр». Приведу самые характерные строки:

Какой ты настоящий русский,
Когда забыл про свой народ…
………………………………………
О, сколько пало миллионов
Российских стриженых ребят!..
…………………………………………
Пока топтать погосты будет
Хотя б один космополит, —
Я говорю: «Я — русский, люди!»
И пепел в сердце мне стучит.

Попробуем подойти логически. Выходит, по логике М., что Евтушенко не «настоящий русский» и «забыл про свой народ», потому как написал об убийстве евреев в Бабьем яре. Но разве сочувствовать чужому горю — значит «забыть про свой народ»? Кто постановил такое? М.? А как же всемирность русской души, по Достоевскому? Она-то как раз и предполагает отзывчивость на горе и страдания других народов.

В стихотворении М. звучит также косвенный упрек Евтушенко, что он написал о Бабьем яре, но не написал о том, «сколько пало миллионов российских стриженых ребят». Во-первых, Евтушенко написал. Всенародные песни «Хотят ли русские войны» и «Бухенвальдский набат». Но это, во-вторых, не по существу вопроса. А по существу важно то, что, будучи литератором, М. прекрасно знал: пишется то, что само пишется, поэт не волен распоряжаться своим пером, и упрекать кого-либо можно только за то, что написано, но никак нельзя и бессмысленно упрекать литератора за то, что он не написал о том-то и том-то, что представляется нам важным. Если исходить из этой логики, из логики М., то почему же сам М. не написал такое же стихотворение о «российских стриженых ребятах»? Чтобы так же взволновались люди. Как волнуемся мы и поныне, читая Твардовского: «Я знаю, никакой моей вины, в том, что другие не пришли с войны…» Ну, в крайнем случае, почему М. не написал песни масштаба «Бухенвальдского набата» и «Хотят ли русские войны»…

И, наконец, получатся, что как только сгинет «космополит», то «пепел» перестанет «стучать в сердце» М., то есть он сразу же забудет о жертвах фашизма? Значит, ему вообще-то жертвы фашизма, «миллионы российских стриженых ребят» на самом деле до лампочки, они всего лишь повод, чтобы в чем-то обличить Евтушенко?

И никуда не денешься. Всё это логически вытекает из его слов, строк. Вот к чему приводит ложная, мягко говоря, идея.

И как тут ни суди, а ведь получилось кощунство. Получилось, М. возмущен тем, что другой человек скорбит по загубленным человеческим душам!

Вот здесь мы и выходим на ту самую глубинность. Почему тот человек из Киева и сам не понимал глубины своего вопроса.

Быть может, всё дело в том, что мы скорбим по своим убиенным не так глубоко, как евреи? Не помним и не поминаем их так, как евреи? Простите, что разделяю скорбь и память по национальному признаку, но никуда не денешься, кто-то ведь должен сказать вслух то, что мы смутно ощущаем, но никак не можем выразить в понятных словах. Может, дело в том, что нас, советских людей, неевреев, много. Мы так и говорим о себе: людей много — по всем не наплачешься. Судьба — индейка, а жизнь — копейка. У нас незаменимых нет. И потому еврейская скорбь нас как-то задевает?

Только одни из нас, как Виктор Платонович Некрасов, проникаются чужой скорбью. Другие, как М., возмущаются. Мол, что это они везде и всюду выставляют свои бабьи яры, стены плача и холокосты. Но это ведь всё равно, что сказать белорусам: а что это вы со своей Хатынью носитесь?.. Попробуйте, подойдите к белорусу, скажите ему такое… И не к белорусу вообще, а, например, к моему тестю Владимиру Ивановичу Ступакову из деревни Ступаки…

Простите, объяснить это трудно, но я попытаюсь, приведу некие факты нашей жизни и нашей истории. Может, они что-то объяснят.

Когда Лев Гумилев вернулся с фронта, он сказал своей маме Анне Ахматовой: «В этой войне победит тот, кто может спать на голой земле. Русские и татары могут. Немцы — не могут».

А вот рассказ моего друга, фронтовика, старшего лейтенанта. В первые послевоенные дни в Берлине к нему в гости приходил английский офицер, равный с ним по званию. Ознакомившись с житьем-бытьем советского старшего лейтенанта, он спросил: «Базиль, а где твоя походная резиновая ванна?»

Вот так они воевали, европейцы, с походными резиновыми ваннами. И ведь не какой-нибудь высокий чин, а старлей.

Наверное, грубость, неприхотливость нашей жизни помогала нам в войне выжить и победить. Но можно ли из этого делать вывод, что мы так же и душевно грубы, неприхотливы?

Именно в нашей стране чаще всего говорят: «Война не закончена, пока не похоронен последний солдат». Но именно в нашей стране до сих пор по лесам и болотам лежат останки тысяч и тысяч солдат Великой Отечественной войны. Защитников Родины. И никому до них дела нет, кроме немногочисленных молодых ребят-поисковиков, которых раз в год показывают по телевизору в День Победы. Мол, страна помнит своих безымянных героев.

Под Полоцком похоронен солдат, имя и фамилия которого известны. Жители Полоцка несколько раз писали в Министерство обороны, чтобы нашли его родственников, известили. И ни разу не получили ответа. Я показал эту могилу по телевизору, по всесоюзному каналу, имя и фамилию солдата назвал — и ни одна официальная душа не дрогнула. Не откликнулась. Как это объяснить?

Сразу же после передачи позвонил старик из Юхнова, и кричал сквозь телефонные помехи: «Приезжайте к нам! У нас тут!..» Понятно, это же Юхнов, через него к открытой Москве колоннами, на марше, двигалась бронированная армада гитлеровских танковых армий — счет шел на дни, и туда, под железные гусеницы, в панике бросили всех, кого могли, в том числе и подольских курсантов. Тысячи и тысячи там полегли, задержали прорыв танковой армады, и лежат поныне, безымянные. Разве что подольских курсантов помнят…

И разве только в чиновниках дело. Они же, чиновники, из нас и состоят. Чужое горе нам кажется не то преувеличенным, не то… задевает нас каким-то непонятным образом. В Ираке погибло восемнадцать итальянских солдат. Италия объявила национальный траур. А мы смотрели и думали: ишь, какие нежные, из-за восемнадцати человек всеобщий траур… у нас в Чечне каждый день гибнут, десять лет подряд, никто их не считает — и ничего…

Стоп! Под «мы» я разумею нас, советских людей. Исключая евреев. Не из советских людей исключая, а исключая из состава беспамятных. Но дабы меня не обвинили в огульности, в советскофобии или русофобии, остановлюсь на своих единокровных соплеменниках — казахах. Многие знают о голоде, который устроила Советская власть в тридцатые годы в Поволжье и на Украине. Не всё знают, недостаточно, неполно, но всё-таки… А кто-нибудь слышал о Казахстане? Между тем самый страшный голодомор был именно там. К 1933 году голодной смертью умер каждый второй казах. Каждый второй. (Подробней об этом см. «Вестник» № 5, 2004.) Это и представить невозможно. А мир потому и не слышал, не знает, что мы сами об этом …не знаем, не вспоминаем, не говорим. Фильмы, книги, передачи, мемориалы, музеи, памятники жертвам — что-нибудь подобное есть в Казахстане не как единичные случаи, а в массовом масштабе? В вопросе заложен ответ.

То же самое — о казахах в Великой Отечественной. Даже их героизм нынешним казахам по большей части неизвестен. В основном все знают и говорят о панфиловцах, о Панфилове и Баурджане Момыш Улы. А под той же Москвой стояли далеко и не только панфиловцы. Мой отец стоял, призванный из Северного Казахстана на Дальний Восток и пришедший под Москву в составе дальневосточных дивизий в самые критические недели обороны. Надо полагать, не один он призвался из Казахстана.

Той роковой осенью 1941 года, в октябре-ноябре, когда судьба Москвы висела на волоске, в «Правде» были напечатаны два (!) очерка, посвященные доблести именно казахов. Один из них так и назывался — «Казахи». В них, в очерках, приводилось письмо пленного гитлеровского офицера, так и не отправленное в Германию: «Против нас воюют совершенно непонятные люди — люди, не ведающие страха смерти».

Знают ли об этом в Казахстане? Я имею в виду не отдельных историков, писателей, журналистов, а повсеместное, всенародное знание.

Да, наверное, всем в Казахстане известно имя лейтенанта Рахимжана Кашкарбаева, который вместе с Григорием Булатовым 30 апреля 1945 года водрузил на рейхстаге один из флагов. Но немногие знают, что та самая дивизия, знамя которой стало Знаменем Победы, формировалась в Кустанае. Понятно, к Берлину там почти никто не остался в живых из тех, первых.

А если уж о подвигах мало знают, то что говорить о памяти павших. В полях под Курском, Орлом и Белгородом, к примеру, высятся монументы с именами павших. И много, много там казахских фамилий. Кто из Казахстана там побывал, сфотографировал, на родине написал и рассказал? А до безымянных костей, разбросанных по стылым полям от Москвы до Бреста, повторю, никому уже дела нет.

Так вот — мы… Странно нам смотреть, как американцы за останками каждого найденного во Вьетнаме солдата посылают специальный самолет, гроб с его телом накрывают флагом, выстраиваются все работники посольства, почетный караул морских пехотинцев — и торжественно отправляют на Родину. А там, в Вашингтоне, встречает сам президент. И траурная процессия в сопровождении почетного караула направляется на Арлингтонское кладбище. И вся страна смотрит. Все телеканалы ведут трансляцию. У нас же годами лежали сотни и сотни неопознанных трупов, солдат и жертв чеченской войны, в морге Ростова-на-Дону. Там расположена самая мощная в стране лаборатория идентификации, принадлежащая Министерству обороны. И все годы в прессе велись разговоры о том, что генетическая экспертиза дорого стоит, а денег нет. Так и прикрыли опознание, по причине нехватки финансов… По городам и весям рыдают отцы и матери, вымаливая право хотя бы на могилу сына, вспоминая своих мальчишек, пропавших без вести на глазах у всей страны, но кто их слышит?

Вполне возможно, наша огрубелость души помогает нам выживать.

Ведь действительно, если вспомнишь, если задумаешься над этим, проникнешься — тяжело будет… Но что бы то ни было, а возмущаться чужим горем — это уже совсем не по-людски.