Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(343) 17 марта 2004 г.

Александр РОЗЕНБОЙМ (Одесса)

Дважды спасенная, или Праведники 1905 года*

Возле дома толпились люди, которых, еще вчера, повстречав на улице, в конце или в булочной, можно было принять за вполне приличных, а сейчас они потрясали палками, ломами, кусками водопроводных труб, и лица их были искажены ненавистью. Мелькали городовые, вдали маячили солдаты. Но ни здесь, ни среди бесчинствовавших на других улицах, не было ни одного карманника, налетчика, квартирного вора, карточного шулера, даже самого затрушенного халамидника, не брезговавшего кражей белья с веревок, и прочей уголовной публики, которая, пребывая на задворках общества, тем не менее, не запятнала свою корпоративную честь участием в погроме, о чем потом постаралась довести до сведения жителей Одессы и «коллег» из других городов.

…Несколько человек с остервенением колотили невесть откуда взявшимися булыжниками в дверь особняка, которая вдруг открылась, и на крыльцо вышел Хозяин со всем своим «гарнизоном» — денщиком, конюхом и садовником. Это была впечатляющая картина, достойная кисти какого-нибудь баталиста: решительного вида высокий старик в полной офицерской форме времен русско-турецкой войны, при орденах и сабле, а за ним, плечо к плечу, три седобородых мужика с топором, вилами и лопатой — ни дать, ни взять смоленские партизаны 1812 года. Толпа от неожиданности опешила, и в это время прозвучал твердый голос Хозяина: «Вам здесь делать нечего». Погромщики начали было угрожающе надвигаться, но в его руке появился револьвер, послышался сухой щелчок взводимого курка и он отчетливо и громко, как отдавал когда-то команды, повторил: «Вам здесь делать нечего». В ответ раздалось несколько неуверенных выкриков, но толпа уже отпрянула, потопталась возле дома и потянулась в сторону Пироговской — чернь пасует перед волей и мужеством…

Хозяин посмотрел вслед толпе, потом прошагал в дом, бросил на диван револьвер и рухнул в кресло, а когда появился денщик с предобеденной рюмкой рябиновой, даже не пошевелился. Он невидящим взглядом смотрел в окно, и так муторно было у него на душе, что уже ничего не хотелось, ни есть, ни пить, ни жить. До чего же это мы дошли, если он, офицер, присягнувший когда-то Отечеству и едва не отдавший за него жизнь, только что был вынужден обнажить боевое оружие, и не на позициях где-нибудь, не на Шипке или под Порт-Артуром, не супротив засевших в укреплениях турок или поднявшихся в атаку японцев, а в своем городе, у стен своего дома, перед сколотившимися в злобную стаю своими же соотечественниками, соплеменниками, единоверцами и земляками, науськанными на такое подлое дело еще большими негодяями, чем они сами. И городовые, стражи порядка, трусливо сняли с мундиров бляхи с личными номерами, дабы кто-нибудь ненароком не запомнил их и впоследствии не «вычислил», присоединились к погромщикам, и солдаты, опора власти, не только с одобрением наблюдали за происходящим, но, похоже, даже охраняли эту шпану. Да что там городовые и солдаты, когда градоначальник Нейгардт, надутый индюк, которого уже давно пора было гнать взашей, облечен властью, ведает полицией, вправе сноситься с самим министром внутренних дел, и за весь день холеным пальцем о палец не ударил, дабы незамедлительно прекратить это беззаконие. Словом, такой кошмар, стыд и позор, что, пожалуй, не только в страшном сне не привидится, но в горячечном бреду, в каковом он когда-то неделю метался после тяжелого ранения.

Горестные размышления Хозяина были прерваны стуком в дверь. Вошла Рахиль Львовна, остановилась посреди комнаты, и тут зависла та тишина, которая бывает красноречивее всяческих слов. Она стояла так, пока Хозяин едва заметно ни кивнул ей, вышла и поднялась в мансарду к детям. Рахиль почему-то всегда вспоминала именно эти минуты, когда до самой своей смерти в 1936 году приходила и так же молча стояла у его могилы на 2-м христианском кладбище.

Но это уже было позже, а тогда погром, вспыхнув на Дальницкой, быстро охватил всю Молдаванку и перекинулся на другие городские районы, улицы, переулки, кварталы, дома. Печальная «география погрома» осталась потом не только в старых документах, которые теперь не всем доступны, начисто лишены эмоций а, зачастую, и правдоподобия, но отчетливо прослеживается на страницах литературных произведений, написанных честными современниками, поскольку другие этой темы вовсе не касались.

Спустя много лет после трагедии, Юрий Олеша в последней своей книге вспоминал, как ворвался погром в его живописный, итальянской прелести Театральный переулок, Алексей Свирский с беспощадным реализмом деталей рассказал как громили еврейские магазинчики, подвалы и лавки Старого базара, что был когда-то на пересечении Александровского проспекта и Базарной улицы, писатель и винодел Александр Абрамович Кипен — о таком же, отнюдь не тихом ужасе Нового Базара, где «много лавок уже было разбито, из них выбрасывались на грязную мостовую куски всевозможных материй, коробки, ящики, разбитые бочонки и много битой посуды», и приехавший в Одессу в самый разгар трагичных событий Иван Алексеевич Бунин «со скверным чувством» оставил в дневнике запись о том, как «по Троицкой только что прошла толпа с портретом царя и национальными флагами. Остановились на углу, «ура», затем стали громить магазины. Вскоре приехали казаки — и проехали мимо, с улыбками».

Восьмилетним мальчиком стал свидетелем погрома Валентин Катаев, который жил тогда в доме Гольденгорна «на Канатной, угол Куликового поля». И через тридцать с лишним лет тревожные воспоминания его детства обернулись эпизодом повести «Белеет парус одинокий», теперь уже, к сожалению, полузабытой: «На пороге столовой появилась Дуня… «Ой, барин…». Больше она не могла выговорить ни слова… Ее безумные глаза, судорожное дыхание, весь ее невменяемый вид говорили, что произошло нечто из ряда вон выходящее, ужасное. Она внесла с собой такую темную, такую зловещую тишину, что показалось, будто часы защелкали в десять раз громче, а в окна вставили серые стекла… «Что?.. Что случилось?..» Дуня молчала, беззвучно шевеля губами. «На Канатной евреев бьют», — наконец выговорила она еле слышно…».

Исторически так уж сложилось, что по численности и компактности проживания еврейского населения Канатная улица не шла ни в какое сравнение, скажем, с пересекавшими ее Малой и Большой Арнаутскими или Базарной, не говоря уже о Старорезничной и, тем более, о Молдаванке. Но погромная волна не всегда выбирала какие-то одни улицы и не обтекала другие, она могла лишь откатиться, споткнувшись о решительность человека, наподобие Хозяина, или попав под заградительный огонь отряда самообороны. К тому же и на Канатной несколько десятков домов принадлежало евреям: инженеру-технологу Александру Абрамовичу Бродскому, братьям Мордехаю и Давиду Тарнополь — купцу и председателю Совета 2-го общества взаимного кредита, о котором с такой тоской вспоминал зиц-председатель бендеровской конторы «Рога и копыта» старик Фунт — «Где первое общество взаимного кредита? Где, спрашиваю я вас, второе общество взаимного кредита?», архитектору Моисею Исааковичу Линецкому, чей отец был известным еврейским писателем-сатириком и переводчиком, докторам Семену Самойловичу Рабиновичу и Александру Александровичу Ясиновскому, содержавшим там «лечебницу с постоянными кроватями для внутренних и нервных больных»…

Помимо этого заведения на Канатной была агентурно-комиссионная контора Александра Розенштейна, Лейб Дуклер и провизор Исаак Нейман торговали там в своих специализированных магазинах аптечными и косметическими товарами, Герш Левинсон держал типо-литографию, его тезка Ганелин — ювелирную мастерскую, а Моисей Аптекарь — «контору трамкарет», своего рода автобусов на конной тяге, которые за производимый ими неимоверный грохот одесситы называли не иначе, как трам-тарарам-карета. Не возвысившийся до статуса домовладельца мастер химико-красильного цеха Григорий Вайнман арендовал в доме Шихмана помещение под прачечную, купец 2-й гильдии Давид Гасох, имея на то соответствующее дозволение, занимался реализацией спирта, на углу Троицкой возвышалось прекрасной промышленной архитектуры здание одесского отделения крупнейшего в России «Товарищества чайной торговли Высоцкий В. и Ко», а через два квартала, в собственном доме на Канатной, угол Базарной, располагалось еврейское Ремесленное училище Общества «Труд», славившееся далеко за пределами Одессы подготовленными им искусными мастерами. В свое время слесарное отделение этого училища окончили известный одесский архитектор Ной Моисеевич Каневский и инженер Моисей Абрамович Рейнгбальд, одна из дочерей которого, профессор консерватории Берта Рейнгбальд, была первым наставником нашего знаменитого земляка Эмиля Гилельса. А специальность столяра-модельщика приобрел в училище «Труд» Эммануил Абрамович Нудельман — владелец механической мастерской на Московской улице, отец «рассекреченного» только после смерти талантливейшего конструктора авиационного вооружения Александра Эммануиловича Нудельмана.

По обыкновению тех лет при училище были квартиры перво-наперво заведующего, инженера-технолога Самуила Иосифовича Штейнберга, поскольку за таким сложным и беспокойным хозяйством постоянно нужен был начальствующий глаз да глас, и нескольких преподавателей — Ильи Львовича Зайделя, Захара Яковлевича Роцымера, Ефраима Борисовича Черняховского. На этой же улице, кстати, в одном доме с семьей Катаева, квартировали их коллеги: Мария Гольденберг и Розалия Рубинчик из частной женской гимназии, учрежденной Терезой Евгеньевной Жаботинской-Копп, родной сестрой неутомимого борца за еврейскую государственность и разносторонне одаренного литератора. А неподалеку жил потомственный почетный гражданин раввин Акива Львович Мазор, много лет состоявший законоучителем иудейской религии в нескольких одесских казенных мужских гимназиях, в том числе в самой престижной из них, именовавшейся Ришельевской. Именно там когда-то учился Владимир Жаботинский, который одно время жил в мансарде того дома на Еврейской улице, что располагается аккурат на углу Канатной. Случайная это, конечно, цепочка совпадений, но символичная и далеко не единственная…

Знатоки и любители творчества Исаака Бабеля должны помнить, как в одном из его рассказов оказавшийся в весьма щекотливом положении Беня Крик пытался утешить убитую горем мать приказчика Мугинштейна, которого по пьяному делу застрелил один из «мальчиков» короля одесских налетчиков: «Похороны Иосифа будут по первому разряду: шесть лошадей, как шесть львов, две колесницы с венками, хор из Бродской синагоги, сам Минковский придет отпевать покойного вашего сына». Эта тирада уже сама по себе, даже без последующего ее колоритного описания, дает представление о всей пышности и торжественности предстоящей печальной церемонии, но истинное благородство души и щедрость жеста Бени Крика могли оценить только земляки и современники автора, которые еще не успели забыть, кем был Минковский. Он учился в Венской консерватории, печатал работы по истории и теории музыки, писал музыкальные композиции на субботние и праздничные молитвы, положил на музыку стихи Хаима-Нахмана Бялика, выпустил сборник песен для школьников, читал лекции, возглавлял одесское отделение «Общества любителей еврейской музыки «Ха-Замир», был одним из учредителей «Еврейского вокально-музыкального и драматического Общества», состоял в «Обществе любителей древнееврейского языка» и в Клубе еврейских литераторов и художников, принимал участие в литературно-музыкальных вечерах… Но для десятков тысяч почитателей его таланта в Кишиневе, Львове, Нью-Йорке, Херсоне и Одессе, где он прожил свыше четверти века, Пинхас Минковский первым делом был знаменитым, мировой известности кантором, которого недаром избрали когда-то председателем международного съезда канторов в Соединенных Штатах Америки, одесситы безо всяких церемоний почтительно и ласково называли Пине и устами одного из своих персонажей восторженно оценил Шолом-Алейхем. «Одесскую синагогу стоит посмотреть! — писал он в романе «Менахем-Мендл». — Во-первых, она называется «хоральной»… А кантор (его зовут Пине; ну и кантор)… Ты бы видела, что он вытворяет, когда доходит до молитвы «Да будет благословенно имя Владыки Вселенной». «Хвалебную песнь субботе» можно по билетам слушать!.. Если бы суббота была дважды в неделю, я бы дважды в неделю ходить слушать Пине». И надо же было такому случиться, чтобы Шолом-Алейхем во время своего самого длительного приезда в Одессу, а Минковский постоянно были жителями Канатной. Впрочем, и это тоже неудивительно, поскольку в истории Одессы в целом, и Канатной улицы в частности, давным-давно и самым тесным, зачастую неожиданным образом переплелись биографии множества людей, судьбы различных книг, события, обстоятельства, факты, закономерности и случайности.

…По сути, «ключ от рождения находится в руках самого Б-га». Но к тем, кто мог оказать помощь роженице добрым словом, толковым советом и полезным делом, испокон веку относятся с почтением, и их профессия считается одной из древнейших в мире, поскольку, как известно из священных книг, еще при вторых родах праматери Рахили присутствовала повивальная бабка. Одесса же издавна была крупным медицинским центром юга страны, где практиковало немало известных специалистов, в том числе в области акушерства и гинекологии: доктора медицины Д.В.Брандт и Г.А.Гольцман, профессора А.В.Корш и В.Н.Орлов, врачи Е.М.Вайнштейн, Г.И.Варшавский, М.И. Герценштейн, Г.И.Гиммельфарб, А.Я.Тригер… И уже в начале ХХ века здесь имелись казенные, частные или содержавшиеся за счет благотворительности специализированные медицинские учреждения — «лечебницы женских болезней и акушерства», родильные приюты и даже «женские лечебницы с кроватями для секретных рожениц», коим не очень-то хотелось предавать огласке свое пребывание в «интересном положении». Тем не менее, множество женщин предпочитали рожать в домашних условиях, заблаговременно договариваясь и в нужный момент прибегая к услугам акушерки. И она нередко являлась давней знакомой, вроде как бы «семейным доктором», поскольку, не в пример нынешним временам, семьи были, как правило, многодетными. В Одессе насчитывалось несколько сотен акушерок, которые, большей частью, одновременно были массажистками, оспопрививательницами, а то и фельдшерицами. Иногда родовспоможение становилось семейной профессией, как у сестер Айзеншер, Заславских, Зильберман, Милерман… Если акушерка успевала обрести определенную известность еще до замужества, то после такового она чаще всего не переходила на фамилию мужа, но добавляла ее к своей, как поступили, к примеру, Р.М.Корнфельд-Школьник, М.А.Савранская-Эльцис, Э.Б.Ярошевская-Эпель, Е.Г.Гамбургер-Мосткова. Последняя, кстати, до замужества жила на Канатной улице, равно как ее коллеги Е.О.Телисова, Л.С.Шенкер и Розалия Ароновна Гальперина.

Розалия Ароновна родилась и выросла в живописном местечке Рыбнице тогдашнего Балтского уезда Подольской губернии, там же вышла замуж, а потом вместе с мужем перебралась в Одессу. Муж поступил на службу к богатому предпринимателю-турку и стал таким специалистом по бобовым культурам, что, едва глянув на поле с только что появившимися всходами, уже знал, каким здесь может быть урожай гороха, фасоли или сои. А жена окончила одну из нескольких тогда в Одессе «повивальных школ» и работала по обретенной ею благородной специальности. Много лет Гальперины снимали квартиру в большом, с двумя дворами, уютным палисадником и старинной цистерной для дождевой воды, доме на Канатной близ Пантелеймоновской улицы и в этой же округе, большей частью, жили многочисленные пациентки Розалии Ароновны. И они могли с искренней радостью остановить мадам Гальперину на улице, поинтересоваться семьей, здоровьем, детьми, работой, в свою очередь, с готовностью поведать о себе, испросить какого-либо совета и с гордостью познакомить с уже успевшим подрасти чадом, которого она когда-то первой встретила в этом мире. Словом, она была известна в своем кругу и уважаема, как каждый человек, который исправно занимается делом и, к тому же, благожелателен к людям.

Таким был и хозяин небольшого топливного склада, что размещался в одноэтажном длинном строении на Канатной же улице аккурат напротив дома, в котором жила Рахиль Ароновна. И его знали, и с ним почтительно раскланивались домашние хозяйки, домовладельцы, дворники, содержатели окрест расположенных прачечных и трактирных заведений, в общем, все, кому время от времени требовалось запастись у него отменно высушенными и аккуратно напиленными дровами, отборным, безо всякой мелочи, углем, получившими тогда широкое распространение и стоившими много дешевле прессованными из угольной пыли брикетами, древесным, или, как его называли, деревянным углем, незаменимым для разведения самоваров и тяжелых чугунных утюгов… Склад держал покинувший когда-то свою деревню крестьянин, человек, по-видимому, толкового склада ума и деловой сметки, которой хватило на то, чтобы заняться таким, в сущности, беспроигрышным делом, каковым была в то время топливная торговля в Одессе, где домов с центральным отоплением было всего ничего, в кухнях дышали жаром плиты, а в комнатах — высокие кафельные печи. Хозяин склада — будем называть его Угольщиком по печальной причине того, что его имя, подобно имени старого офицера с Французского бульвара, давно поглотило время, откуда-то знал Розалию Ароновну. Пользовала ли она его супругу или он был наслышан о ней от кого-то из знакомых или соседей — теперь того не узнать.

Так или иначе, только накануне того дня, когда начался погром, Угольщик пришел к Розалии Ароновне. А за несколько часов до этого к нему на склад заявились какие-то люди, один из которых, вроде бы, показался знакомым, кажется, жил где-то неподалеку и служил в Московской таможенной артели. Не объяснив цели своего прихода, они поначалу что-то пустое говорили и лишь потом стали осторожно так подбираться к сути своего мерзкого дела. «Ты же наш человек, здоровый мужик, крепкий хозяин и свое дело справно знаешь, — подольщались они, — а жиды тебя как те мухи обсели и покупателя отбирают. Ты только глянь — на Большой Арнаутской такой же как у тебя товар торгует Аренштейн, на Малой Арнаутской — Коган, на Ремесленной — Герцфель, на Новорыбной — Цукерман, а прямо тут на Канатной, совсем под боком, — Пекарь. Но мы им всем завтра такое покажем, так ты с нами иди».

Как еще уговаривали его и чем соблазняли, что отвечал Угольщик, куда посылал и как выпроваживал непрошеных доброхотов, во всех подробностях это неизвестным осталось, потому что Розалии Ароновне он только главное сообщил. «Завтра будет погром. Ко мне приходили, думали, что я с ними пойду», — сказал он. А она, наверное, не сразу и поверила ему, или ее ошеломила эта страшная весть, потому что у всех еще на слуху, на памяти и на сердце был случившийся всего два с половиной года назад кровавый еврейский погром в Кишиневе. И, почувствовав это, Угольщик повторил: «Мадам Гальперина, завтра будет погром, а у вас детки. Так что, когда стемнеет, вы сразу ко мне идите. У меня на складе подвал есть, где дрова и уголь лежит, там надежно, никто вас искать не станет, и побудете, пока все закончится». И, не дожидаясь ее согласия, как будто всё уже окончательно решено у них было, добавил: «Только в подвале сейчас холодно стало, надо вам потеплей одеться и деткам тоже. А если у вас что ценное есть, то вы с собой берите, дома не нужно оставлять, они в квартиры тоже могут врываться и хозяйничать там».

Угольщику стыдно было говорить всё это стоявшей перед ним ни в чем не повинной еврейской женщине-матери, потому что злодейство готовились учинить люди одной с ним веры и нации. А он был простым и честным человеком, как просты и честны бывают люди «от земли», где бы эта земля ни находилась, и в эти черные дни желал остаться таковым перед Б-гом, людьми и собственной совестью. Только в его холодном «топливном подвале» никоим образом не укрыть было всех евреев — жильцов того дома на Канатной: служащего Торгового Дома «Я.Л.Рабинович» Исаака Бланка, мужского портного Абрама Койфенберга, провизора Юкеля Наделя, купца Хаима Пистрякова, счетовода местного отделения московского парфюмерного Товарищества «Г.Ралле и Ко» Исая Эйдельштейна, семьи Гольдберг, Гольдрин, Гонторбер, Гофман, Винер, Зонис, Ланц, Тигер… Но тот, кто спасает даже одного только человека, спасает мир, а Угольщик имел намерение спасти нескольких и поначалу пришел к Гальпериной, может быть, из уважения к ее занятию, сострадания к детям или по какой другой причине, какова сегодня не так уж важна.

Была осенняя пора урожая, муж мотался где-то по селам сообразно своим «бобовым» делам, а она перед надвигающейся бедой одна оставалась со старшеньким сыном Яшей, младшим его на год Илюшей и совсем еще крохотной Эсфирью. Неисповедим ход мыслей человеческих: только недавно Розалия сфотографировалась с детьми в респектабельном ателье Малкуса на Ришельевской улице, и теперь, глянув на висевшую на стенке карточку, с ужасом подумала о том, что она ведь может последней в их жизни оказаться. И доверилась Угольщику, только, грешным делом, показалось ей, что, когда предлагал он ей взять с собой ценности, то намекал на ожидаемую им впоследствии благодарность. Розалия потом устыдилась этой мысли, когда застала в подвале у Угольщика своего соседа по дому, рыжего сапожника Изю. Бедняк из бедняков, он перебивался в жизни тем, что держал на Старом базаре ветхую фанерную будку, где зимой и летом с утра до ночи вколачивал в подошвы деревянные шпильки, менял стершиеся набойки, ухитрялся в который раз ставить на обветшалую обувку аккуратные заплатки и прибивал к ней звонкие подковки. И единственным, что было ценным у Изи, так это десять таких же рыженьких, как папа, ребятишек разного пола и возраста.

Дети, к их счастью, всегда остаются детьми, и они тотчас же, как у себя во дворе на Канатной, затеяли в подвале какие-то шумливые игры, прятались друг от друга за штабелями дров, взбирались на кучи угля и перемазались до полного безобразия. В другое время влетело бы им за это по первое число, но сейчас взрослым не до детских проказ было, потому что всеми своими тревожными мыслями они были за стенами подвала, где неведомо им что происходило…

А на углу Пантелеймоновской направлявшихся к вокзалу евреев стаскивали с пролеток и избивали. В одном из домов Земской улицы скончался от потери молодой крови молодой человек. На Ремесленной разгромили грошовую лавчонку, седобородый хозяин лежал с проломленным черепом, а солдаты набивали карманы дармовыми папиросами. На Пушкинской, угол Дерибасовской пырнули ножом в спину знаменитого авиатора Сергея Уточкина, когда он пытался защитить старого еврея от разъяренной толпы. На Еврейской улице смертельно ранили молоденького ученика музыкальных курсов, и только скрипка с глухим стоном упала на синие плитки тротуара. На Московской штыком закололи меламеда. Возле бани Исаковича погромщиков разогнал отряд самообороны, в которой, с молчаливого согласия матери, состоял и студент-первокурсник юридического факультета Новороссийского университета Яков Шульман, сын спасенной Хозяином Рахили Львовны. На Преображенской, близ Бульварного полицейского участка, городовой что было силы огрел шашкой чернявого русского мастерового после того, как тот на подленький вопрос «жид или русский?» с достоинством ответил: «А если и еврей, то тебе какое дело?». На Градоначальнической застрелили сорокалетнего отца шестерых детей и на глазах жены, только что ставшей вдовой, глумились над его трупом. А на просторном дворе Еврейской больницы укрывались от погрома тысячи жителей Молдаванки… Только Угольщик и его жена, которые приносили в подвал горячую еду и баловали своих малолетних «подопечных» знаменитыми одесскими бубликами-семитати, щедро посыпанными кунжутным семенем, не говорили о том, что творится в городе, дабы не пугать детей и не травмировать взрослых. И лишь когда всё кончилось, и они ушли от Угольщика, который не то, чтобы о каком-то вознаграждении, но даже благодарственных слов не хотел слышать, Розалии Ароновне стали известны ужасные подробности случившегося.

Но ни она, ни кто другой тогда не ведали, что председатель одесского Биржевого комитета А.А.Анатра со всей ответственностью и откровенностью известил министра финансов России о кризисе в сфере торговли и финансов в Одессе вследствие «полного разгрома всех торгующих на юге евреев и грозящего при неплатежах разорения всего без различия купечества». Исполняющий же обязанности одесского полицмейстера, чьи подчиненные активно содействовали громилам, направил градоначальнику Нейгардту донельзя лживый рапорт о том, что «озлобленные революционным движением одесских евреев рабочие — русские люди» вышли на мирную «патриотическую манифестацию», а евреи, дескать, начали в них стрелять и метать бомбы, чем и спровоцировали погром. Такая интерпретация кровавых событий, по-видимому, вполне устроила знавшего всю правду градоначальника, и он укатил отдыхать за границу. А туда уже долетел слух о трагедии в Одессе, всемирно известный французский журнал «Илюстрасьон» напечатал леденящие кровь фотографии, и перед его носом захлопнулись двери европейских курортов, санаториев, пансионатов. О их демарше, конечно, с удовольствием прознали в Одессе, только это было слишком слабым утешением, если вспомнить, что жертвами погрома стали более трехсот человек — от полуторамесячного младенца до девяностолетнего старца. Их похоронили на 2-м еврейском кладбище, возвели над могилой величественный мемориал работы архитектора Ф.А.Троупянского, и жизнь начала постепенно входить в свою колею, но полностью уже никогда не вошла. Одни, опасаясь повторения кровавой истории, тайно крепили самооборону, вторые прониклись идеями сионизма, третьи с головой окунулись в российское революционное движение, кто-то подался в Палестину, а кто-то — в Америку, надеясь если не разбогатеть в этой стране чудес, то, по крайней мере, обрести там спокойную жизнь. Розалия Ароновна никуда с Канатной не двинулась, растила своих детей, принимала чужих, дожила до восьмидесяти лет и погибла… во время погрома, не одесского, кишиневского или минского, а вселенского, который позже назовут Катастрофой. С началом войны она уехала из Одессы, застряла в Херсоне, где ее и убили, наверное, прямо в квартире, потому что ноги уже давно плохо слушались, и она вряд ли дошла до гетто или ставшего расстрельным противотанкового рва за городом.

Волею Всевышнего история вершится людскими деяниями, бездействием, добродетелями, пороками, благородством, коварством, ученостью и невежеством. А она, в свою очередь, так или иначе вторгается в жизнь каждого человека и откладывается в истории каждой же семьи, без чего попросту была бы неполной. Только мы, к сожалению, не всегда осознаем это, в суетности дней наших зачастую не удосуживаемся или, исключительно вежливости ради и, как говорится, «не беря в голову», выслушиваем драгоценные мемории старших, потом, бывает, спохватываемся, а расспросить уже некого. А Нина Ильинична когда-то внимательно слушала и теперь все отчетливо помнит, несмотря на многолетние работы, житейские заботы, нечаянные радости и текущие неприятности. Может быть, потому, что ее маму, дочь зубного врача с Французского бульвара Аню Шульман, в детстве спас Хозяин, а папу, тогда еще семилетнего сына акушерки с Канатной улицы Илюшу Гальперина, — Угольщик, и она сама, вроде как, дважды спасенная.


*Окончание. Начало см. «Вестник» #5 (342), 2004 г.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(343) 17 марта 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]