Из редакционной почты

С интересом читаю в «Вестнике» материалы Сергея Баймухаметова, всегда насыщенные и актуальные. Прав автор, когда ищет ответ на текущие проблемы России не только в нынешних реалиях, но и в глубинах ее истории, без чего очень сложно ответить на вопросы, которые задает жизнь сегодня. Увы, многое из российской истории остается в потемках, в обществе царит безразличие к собственному историческому опыту.

Взять хотя бы не столь уж далекую революцию семнадцатого года. И если Октябрь худо ль бедно все же исследован, то Февраль остается до сих пор нерасшифрованным «черным ящиком». О чем справедливо сказал Сергей Баймухаметов в очерке «Кто погубил прежнюю Россию?»: «Прокричали на первых порах, первые пласты сняли, да и потеряли интерес. Ни в чем толком не разобрались, не осмыслили, уроков не извлекли, но уже забыли, проехали…» («Вестник» № 24, 2003 г.). Это о Февральской революции 1917 года. Согласен. Хотя…

Автор упомянутого очерка называет ее «единственной»: «Строго говоря, 25 октября 1917 года — переворот. А революция была в феврале». У меня другое мнение: в феврале был бунт или, на худой конец, революция ущербная, недоношенная. Не имея ни четкой цели, ни сколько-нибудь осмысленной программы, она притормозила в самом своем зачатии и утратила инерцию. Об этом можно сожалеть, однако, это так. Но вот что справедливо, так это отсутствие извлеченного из нее опыта, который мог бы быть бесценным в наше время. Поскольку горбачевско-ельцинская революция, при всем различии в деталях, стала, по существу, повторением той, февральской. Как и та, она предоставила народу неограниченную свободу, переросшую в неограниченный хаос (спасайся, кто может — обогащайся, кто может). Начатая и продолженная без четкой цели и программы, она и по сей день остается незаконченной и не имеющей за душой какой-либо ясной социально-экономической перспективы.

Настоящий лик революции семнадцатого года явился только в октябре. Потому что большевизм, который можно определить присказкой «по щучьему веленью, по моему хотенью», был явлением национальным, а вовсе не заговором германцев или евреев, о чем в то время твердили расхожие версии. И не случайно то, что Октябрь сразу стал темой многих художественных произведений, самым ярким из которых была поэма Александра Блока «Двенадцать». В одночасье вошел в обиход и гимн — «Интернационал», выразивший идеал новой жизни, зовущий к равенству и братству в «светлом будущем». Идеал скороспелый, волюнтаристский, но, бесспорно, вдохновляющий. И вполне соответствующий вольному анархическому духу всей российской истории. А вот Февраль так и остался невостребованным в творчестве. Не потому ли и забыт?

И в заключение хочу процитировать слова человека, которого упоминает не раз и Сергей Баймухаметов. Это Василий Шульгин, ярый монархист, долгие годы обвинявший Ленина в предательстве России. И вдруг: «Призывы и деяния Ленина мне, националисту до мозга костей, представлялись антирусскими, потому что вели к поражению России. Пройдут годы, прежде чем я осознаю еретическую мысль, что Ленин является ярчайшим выражением русского духа. Потому что в характере русского человека — огненная неистовость, желание немедленно утвердить небо на земле. Поэтому я считаю, что эксперимент, затеянный Лениным, мог состояться только в России».

К сожалению, жанр журнальной реплики не позволяет мне дать более просторный анализ Февральской революции с выходом на нынешние российские реалии.