Марк АЗОВ (Израиль)

Это было в Беер-Шеве

Сверху Израиль похож на нож. Рукоятка, его цивилизованная часть, изукрашена бриллиантовой россыпью огней в вечерние часы и увита финифтью трасс, а лезвие, — пустыня Негев, — грубый кремневый нож первобытного человека. Впрочем, эта пустыня и есть страна камня: и громады каменных «столов», холмов с уплощенными вершинами, и овальные провалы, похожие на дыры окаменевшего сыра, и цепи гор, и водостоки-вади, русла пересохших потоков, и скальные столбы, и колоны, и нерукотворные монументы — все, чем может прикинуться камень, когда его время немеренно и люди не мешают разрушаться.

Так вот, там, где кончается ухоженная рукоять кинжала, и начинается каменный клин, застрявший в теле арабского востока между Египтом и Иорданией, лежит на границе пустыни уже вполне современный город с библейским названием Беер-Шева — колодец семерых. Разные толкователи по-разному толкут воду в ступе, объясняя название. Но факт, что на колодцы в пустыне претендовал не один человек….

Сегодня, в канун субботы, когда транспорт в еврейском государстве вот-вот перестанет ходить, на центральной автобусной станции Беер-Шевы особенно много зелени, то есть преобладают зеленые блузы солдат, парней и девчонок, отпущенных по домам на выходные, и люди штатские на этом фоне выглядят белыми воронами, как, впрочем, и черными.

Один такой в черном костюме хабадник¹, из тех, кто каждую минуту готов к приходу мессии, а значит, и к концу света, устроился на оживленном проходе и зазывал проходящих:

— Не хотите ли помолиться, наложить тфилин²?

Черные коробочки с текстами молитв внутри он тут же прикручивал длинными ремешками к руке и ко лбу тех немногих, кого удавалось заполучить на это богоугодное дело, и подсказывал слова:

— Шма Исроэл… (Слушай, Израиль…)

Однако все спешили на автобусы, и бескорыстный служитель культа уж было начал сматывать свои ремешки, как вдруг его опытный взор уловил наиболее желанную добычу: не молодого человека, которому недосуг подумать о Боге, а уже пожилого, но, судя по отсутствию кипы на голове, принципиально светского еврея. Вот кого, что называется, сам Бог велел овить ремешками тфилина и напомнить, кому он, собственно говоря, обязан своим «независимым» (О, как он заблуждается!) существованием на этой благословенной каменной земле.

Хабадник, он был очень высокого роста, сложился в поясе, подобно шлагбауму преграждая дорогу проходящему, его вьющаяся борода и ремешки тфилина замаячили перед самым носом, а в пальцах он сжимал еще третий предмет — кипу, невесомую символическую крышечку для головы.

— Не хотите ли помолиться, наложить тфилин и кипу?..

— Это ты мне говоришь? — последовал ответ. — Пред кем мне смиренно прикрывать голову, когда надо мной никого нет?

— Он над всеми!

— Только не надо мной. Надо мной никогда никого не было. Полнейшая пустота. И ты это прекрасно знаешь, Габриэль.

— Вообще-то я Шломо, — буркнул Габриэль, но он уже начал понимать, с кем имеет дело. — Прости, как я мог тебя узнать?.. Никто никогда тебя не видел. Только огненный знак — шехину³… Она ушла от тебя?

— По-твоему, я должен ходить повсюду с костром на голове? Чтобы за мной гонялись пожарные машины?

— Но я думал — ты по-прежнему там, — ресницы бывшего ангела взметнулись к небу.

— Я тоже думал — вы тут справитесь без меня. Но ты что-то задержался, не возвращаешься, не докладываешь: «Все в порядке!»

— Тебя не обманешь. Вот я и боялся возвращаться.

— Ладно… Я сам здесь. Давай поговорим как люди.

Они сошли с прохода, уселись на скамью под навесом. Автобусы подходили, загружались и уезжали… На собеседников, которые никуда не спешили, никто не обращал внимания. Хотя я бы их принял за полномочных представителей двух основных лагерей еврейского мира: жердеобразный религиозник с неуправляемой рыжей бородой и обтекаемый светский господин с округленной седой бородкой голубоватого оттенка. Но мы уже знаем, что это не так: никто из них не был светским, да и вообще человеком. Младший, хотя его годы не меряны, оказался ангелом, чье подлинное имя Габриэль, а имя его собеседника категорически не рекомендуется произносить, поэтому назовем его «старшим», хотя он никогда не имел ни лица, ни возраста и впервые представился человеком.

— Вы меня довели, — сказал он, имея ввиду Габриэля, а заодно и всё человечество. — Никогда не думал, что придется бродить среди своих творений вот в этаком дурацком виде.

— Я бы все-таки надел кипу.

— Ладно. Давай. — В кипе и при стриженной бородке он приобрел грустно-торжественный вид. — Похоже, в той самой Беер-Шеве, где всё так хорошо начиналось, мы с тобой присутствуем на похоронах, Габриэль…

— Но ты же сам виноват.

— Что?

Ангел Габриэль отшатнулся, ожидая что в ответ на дерзость из глаз его работодателя брызнут испепеляющие снопы света… Но не увидел даже глаз за дымчатыми стеклами.

— Ну, говори, говори, можешь не бояться. Меня, как и тебя, здесь обшаривали миноискателями и даже обнюхивали собакой. Во мне ничего такого нет. Но ты начал — продолжай. Чем ты мне объяснишь, что Земля, которую я обещал вождю пастухов Авраму, того жди выпадет из рук его детей?

— Твоей добротой.

— Я похож на добрячка?

— А зачем было обещать и тому, и другому?

«Старший» — так мы условились его называть — и это стерпел.

— Вот только не забегай вперед, — сказал он Габриэлю, — давай по порядку. Аврам сам облюбовал это место, склон холма, куда ветры наносили почву, пробил колодец и посадил тамариск.

— Целую рощу.

— Первый тамариск успел вырасти и дать тень, прежде чем мы заключили договор. И я по договору обязался размножить его потомство и обеспечить им место проживания. Не так ли?

— Ну, если с точки зрения юриспруденции…

— А с какой еще?

— С той… что он был старше тамариска к тому времени и детей ему Бог не дал.

— Ты забыл, откуда берутся дети или веришь бредням, будто я их делаю чужим женам?.. Аврам еще был о-го-го, но его жена, Сарай, бесплодна.

— И ты ей помог разродиться.

— Я не врач-гинеколог… Я всего лишь дал юридический совет. Поскольку они пришли из Ура, то могли воспользоваться параграфом 32 законов Липит-Иштара и 146 — законов Хаммурапи: бездетная жена сама имела право дать мужу наложницу и даже жену из своих служанок.

— Зачем тебе при твоих неограниченных возможностях копаться в человеческих законах?

— А затем, что я не языческий бог, который сам раб своей левой пятки. Их куча, языческих богов. Один делает, что пожелает, а другой не желает, чтоб он это делал… Вот и загрызли друг друга. Аврам первым из язычников сообразил, что ему нужен один-единственный Бог, а я понял, что наши отношения должны быть закреплены договором. Потом я издал и свои законы… Но это потом.

— А пока Агарь, служанка, забеременела от мужа хозяйки, и та стала всячески над ней измываться.

— Ну, во-первых, наоборот: служанка начала презирать госпожу, и госпожа вполне справедливо применила к ней параграф 22 законов Ур-Намму — натерла зазнайке рот одной мерой соли.

— И у Агари случился выкидыш, и она убежала из дому в пустыню, и ты послал меня туда за нею с приказом вернуть.

— Вот с этого бы ты и начал, Габриэль. И я, и ты, и Сарай, и сам Аврам — все мы хотели, чтоб он стал Авраамом — прародителем множеств. А в результате несчастная Агарь одна умирала от жажды в пустыне. Это, по-твоему, справедливо?

— Постой! Наказывать, по-твоему, было справедливо, а терпеть наказание — значит — нет?

— Может, мы поменяемся местами?

Ангел понял это предложение буквально: привстал, освобождая место на скамье.

— Вот почему ты только исполнитель, а законодатель — я. Закон не должен допускать расширительных толкований. Натереть рот солью — да, а убивать жаждой — нет. За это полагается моральная компенсация.

— Ничего себе ком-пен-са-ция! Ты этой самой компенсацией всё загубил!

— Ты говори, да не заговаривайся!

— Ну как не заговариваться, как не заговариваться?! Оттого мы теперь имеем то, что имеем!

Они уже не сидели, а стояли, клевали друг друга носами, кричали и размахивали руками, казалось, вот-вот вцепятся друг другу в бороды. Но к таким сценам тут привыкли: евреи поссорятся, потом пожелают друг другу счастья, и снова начнут выяснять отношения… Они так и сделали.

— Кто я такой, чтобы спорить с тобой, — сказал Габриэль, — всего-навсего ангел на посылках. Ты послал — я пошел. И нашел ее по дороге в Шур, возле родника, между прочим, так что она и не думала умирать от жажды…

— Все это у нее еще впереди.

— Но тогда она не умирала, а я всё равно сказал ей слово в слово то, что ты велел ей сказать: «Вернись к своей госпоже и смирись под властью ее… Умножу я безмерно потомство твое — так, что невозможно будет его сосчитать». Это ты сказал — я только повторил! «Вот, ты беременна станешь и сына родишь, и назовешь его именем Ишмаэль, — обещал я ей от твоего имени, — ибо услышал Господь, как тебя притесняют».

— А разве не притесняли? Сарай тоже хороша. Если ты сама подсунула под мужика другую бабу, так терпи, а не доводи до выкидыша!

— И это говорит человек, который устроил всемирный потоп.

— Во-первых, не человек — и не надо мерить человеческой куцей меркой, а, во-вторых, справедливость — она во все стороны справедливость: и в приятную, и, увы… Так что не прыгай, как петух, — ты хоть и ангел, но бескрылый, сядь, хлебни вот пепси и отвечай теперь: ради чего мы вернули Агарь обратно в дом Аврама?

— Ради справедливости.

— Я тебя не за справедливостью посылал, а за Агарью, чтоб она родила Авраму сына Ишмаэля!

— Значит ты Авраму готовил такое потомство?

— Какое такое?

— Тебе процитировать по книге?

— Книгу я сам написал. Ты давай по жизни.

— А по жизни получилось, как по книге: «И будет он дикарем, и рука его будет занесена на всех, а руки всех — на него»…

— Ты хотел, чтоб я отменил наследственность? Ишмаэль — от Агари, не забывай.

— Я не забыл. Посмотри: вон стоит потомок Ишмаэля и смотрит на всех волком, и все волками смотрят на него, и к тому автобусу, которого он ожидает, меньше всего народу собралось.

Никто не знает, что у него припасено под курткой.

— Я знаю.

— Значит, по замыслу твоему народ праотца Авраама стал бы несметным множеством дикарей, способных убивать себя лишь бы убить других. Так?

— Так и было бы… Если бы не родился Ицхак по замыслу моему.

— Надо же так не знать женщин! Тебе одной Евы было мало? Они же неуправляемы. Сарай с тех пор, как стала Сарой, не выдержала и двух лет. «И увидела Сара, что сын египтянки Агари, которого та родила Аврааму, забавляется, и сказала Аврааму: «Прогони эту служанку и сына ее…».

— Правильно! Чтоб наследником Авраама оставался один Ицхак. Я и Аврааму, когда он начал возражать: «Ах, это сын мой!», — обещал этого маленького разбойника тоже со временем сделать великим народом. Всё-таки он нам не чужой.

— А теперь мы ему чужие. Вон стоит и ждет, когда автобус наполнится потомками брата Ицхака, тогда он войдет следом… Потому что считает эту землю своей.

— Мало ли что он считает. Агарь должна была вернуться к своей родне в Египет. Авраам дал им достаточно хлеба и воды на дорогу. Сам накинул ей на плечо мех с водой.

— Мог бы нагрузить и парня. Между прочим, не ребенок. Пятнадцать лет уже стукнуло.

— Для еврейского папочки он всегда ребенок. Да и кто тебе сказал, что он его не нагрузил? Смотря чем. У папаши глаза были на мокром месте, и руки тряслись, когда он тайком от Сары запихивал сыну в торбы что может пригодиться на черный день. Словом, на дальнюю дорогу они были обеспечены. Но кто мог предположить, что Агарь заблудится в пустыне Беер-Шева, рядом с домом, по сути?

— Тот, кто устроил пыльную бурю, вполне мог предположить.

— Вот только этого не надо! Не надо, Габриэль! Ты слишком долго был человеком и уже как люди веришь, что ни один волос не упадет без воли божьей. Однако даже меня самого порой изображают с весьма обширной лысиной. По-вашему, я слесарь, который бегает повсюду и то и дело подтягивает гайки. А я создатель программы! Я ее заложил! Это, в принципе, не одно и то же.

— Однако ты оказался в курсе дела и послал меня спасать.

— Еще бы! Там такая трагедия разыгралась: вода кончилась, парень совсем обессилел от жажды, Агарь его оставила под кустом, а сама убежала, чтоб не видеть, как дитя умирает, и рыдала в голос, а он тоже стонал — звал ее. Это каким толстокожим надо было быть, чтобы не услышать?

— Всё так: ты услышал и снова, как в первый раз, послал меня в пустыню, всё с тем же обещанием, что сделаешь ее сына великим народом… И, что самое интересное, оказалось — она сидела у источника. Воды там было, хоть залейся, стоило лишь открыть глаза и посмотреть. Немудрено, что после этого он поселился в пустыне, жену взяла ему мать из своей страны Египетской, их потомки размножились, как ты обещал, вообразили себя хозяевами этой земли и убивают детей твоего народа!..

Автобусы, огромные и облитые, как киты, отплывали один за другим, покидая площадь автовокзала… Ожидающих становилось все меньше и меньше. Только эти двое никуда не спешили. Старший снял свои дымчатые очки, и младшему показалось — он глядит из глубины колодца, где сырость и мрак, и гулко падают капли…

— Послушай! Кем бы ты ни был: ангел или уже человек, Габриэль или Шломо! Вряд ли ты можешь понять душу творца… У тебя теперь есть дети?

— Семеро.

— А у соседа?

— Смотря у кого?

— Ну вот. Соседских детей ты даже не пересчитываешь. У вас есть свои дети, есть — чужие. А для меня вы все — мои. Потому я такой непоследовательный… Ну неудачное получилось человечество, ну устроил потоп, чтобы смыть и начать с чистого листа. Ан нет, надо было пожалеть праведника Ноя: он-то в чем виноват? И бессловесные твари, между прочим… А в результате мы имеем Хама со всей его жуткой наследственностью. Ну что теперь делать: топить, как щенков, по одному?.. Ты согласен, чтоб твоих детей топили? А кто внушил женщине инстинкт материнства. Я же сам! Да она мне глаза выцарапает и будет права!.. Чешешь бороду. Чеши, чеши… Ты хотел, чтоб я сидел сложа руки, когда Агарь рыдала в пустыне и сын ее умирал от жажды?!.. А я думал: пусть вырастет в пустыне. Смуглый и гибкий мальчик, гарцует на лошадях и верблюдах, стреляет из лука.

Ты пробовал стрелять в себя из лука? И не пробуй — это оружие не годится для самоубийства. Поди знай тогда, что потомки его брата-вундеркинда изобретут взрывчатку, и этот идиот додумается рвать себя на части, лишь бы и брату досталось. А что он ему, собственно говоря, сделал? Я их расселил по всей Земле. Места больше, чем надо.

— Но это было в Беер-Шеве, тут, где мы сейчас сидим. И все, кто считает себя потомком Ишмаэля, предъявляют права на дом отца. И многие, очень многие им сочувствуют… Ты смотришь телевизор?

— Я всё смотрю — я всевидящий.

— И когда показывают картинку, как арабский мальчишка бежит за израильским танком и бросает камни в броню, какие у тебя возникают мысли?

— Какие мысли?.. Танк такой могучий, пушка такая страшная, а мальчишка, порою, даже цепляется сзади и катается на танке… Мы слишком человечны, Габриэль, и поэтому нас никто не любит.

— А ты что… тоже еврей?

— А вы кому молились, гою?..

Подошел последний автобус, и цепочка пассажиров стала втягиваться вовнутрь. Араб не спешил: видимо, ожидал, пока облюбованная им ловушка наполнится, и пропускал одного за другим. Наконец, настала его очередь… Но тяжелый металлический щит неожиданно замкнул проход — дверь закрылась перед его носом, и автобус уехал.

— Слава Богу, — сказал Габриэль.

— Конечно, слава мне. А то могли бы и проворонить.

…Больше автобусов не было. Зашел шабат, и весь Израиль замер в ожидании неизвестно чего.

¹ Представитель Любавического хасидского движения.

² Две маленькие коробочки, содержащие написанные на пергаменте отрывки из Торы, которые исповедущие иудаизм мужчины старше 13 лет накладывают во время утренней молитвы и укрепляют специальными ремешками на левой руке и на лбу.

³ Шехина – «пребывание»; Божественное присутствие.