Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(342) 03 марта 2004 г.

Александр ВЕЙЦМАН (Бостон)

МХАТовед

Александр Вейцман родился в Москве в 1979 г. В США — с начала 90-х. Закончил Гарвардский университет (степени бакалавра и магистра). Живёт в Бостоне. Пишет рассказы, стихи, литературоведческие эссе. Публикуется в российских и американских журналах.

В Гарвард приехал МХАТовед. С лекцией об истории Художественного театра. От времен Константина Сергеевича Станиславского и Николая Ивановича Немировича-Данченко. До наших дней. Встретили его торжественно — декан Славянского факультета и шеф Русского центра. Провели в один из самых роскошных залов Баркеровского здания, подарили свитер с надписью «Harvard», накормили сладостями, наспех принесенными из соседнего Dunkin Donuts.

Суетилась профессура. В советское время — инженеры, химики или просто таксисты, теперь они слыли пушкинистами, толстоведами, представителями бахтинской школы. Каждый из них подходил к МХАТоведу, жал руку, рассказывал о себе, вспоминал как посещал МХАТ еще в доефремовское время, презентовал одну из своих последних книг.

«В этой книге вы найдете мое исследование о гомосексуальной тематике в рассказах Антона Павловича Чехова», — замечал Александр Григорьевич Ольшевич, специалист по Чехову. МХАТовед вежливо благодарил.

«Я думаю, вам понравится проведенный мной анализ между поэзией Николая Гумилева и Демьяна Бедного», — в свою очередь заверял Сергей Семенович Гицис о своей книге.

Не отставал и набоковед Петр Андреевич Рудой.

«Вы не читали у Владимира Владимировича рассказ…», — и дальше следовало название настолько малоизвестного рассказа Набокова, что, вероятно, сам писатель не помнил, что его написал.

«Нет, вы знаете, как-то не читал», — пожал плечами МХАТовед.

«Что вы, что вы, — засиял Рудой. — Такой рассказ, такая форма. Бесподобный слог. Смесь раннего Бунина с поздним Андреевым. Обязательно перечитайте».

«Надо будет», — согласился МХАТовед.

«И, кстати, я хотел бы подарить вам книгу моих комментариев к набоковским «Комментариям к «Евгению Онегину». Очень вам советую, совсем недавно вышла. И ее уже представили на Пулитцеровскую премию».

«Правда?..» — с легким удивлением произнес МХАТовед. Затем немного помолчал, повертел в руках книгу и добавил: «А меня недавно Президент наградил орденом «За заслуги перед Отечеством четвертой степени».

«Поздравляю вас, — сказал Гицис. — Большое достижение».

«Несомненно», — согласился Рудой.

«Да, вручали в Екатерининском зале, — заворожено вспомнил МХАТовед. — У нас его недавно великолепно отреставрировали. Москва, знаете ли, вообще сейчас преобразилась. Вся блестит — не узнать. В общем, приятно». Снова повертел в руках книгу с комментариями. «Олегу, нашему, Табакову тоже, между прочим, вручили. «За заслуги перед Отечеством третьей степени». Потом помрачнел и с грустью проговорил: «А Марку Захарову — аж второй степени!..».

«А за что Захарову такие почести?» — изумился Гицис.

«Жопу потому что лижет, потому и почести», — неожиданно для окружающих заключил Ольшевич. И сразу спохватился, ощутив на себе осуждающий взгляд декана Славянского факультета и шефа Русского центра.

«В общем, да», — протяжно сказал МХАТовед, не то соглашаясь с Ольшевичем, не то чисто метафизически.

Ольшевич еще больше смутился и с неожиданным для себя возбуждением перебил начинавшийся диалог об антисемитизме Солженицына.

«А что, «жопа» — вполне литературное слово, — заявил он. — Вы почитайте Ерофеева, Аксенова, Соколова — у них же мат-перемат, и ничего! Уже классиками стали! А «жопа» — это очень даже неплохое словцо. В «Войне и мир» Толстой им не брезговал, и правильно не брезговал».

Шеф Русского центра решил разрядить атмосферу и спросить об Евтушенко.

«Насколько я понимаю, Евтушенко живет у вас», — ответил МХАТовед.

«Да, но мы его не читаем», — поспешил заявить Рудой.

«Интеллигентному человеку сложно читать Евтушенко», — согласился Гицис.

«И что можно нового сказать в поэзии после Бродского», — риторически добавил Ольшевич.

«В общем, да», — протяжно согласился МХАТовед.

«Господа, пожалуйста, садитесь. Мы скоро будем начинать», — с легким акцентом провозгласил декан Славянского факультета. Помимо профессуры, на выступление МХАТоведа пришли два-три десятка американских студентов. Некоторые из них были заинтересованы в предстоящей лекции, потому что изучали русский язык. Некоторые пришли, так как надеялись услышать что-нибудь новое о политической атмосфере в России. Кое-кто увлекался театром и пришел из-за упоминания Станиславского в афише.

Шеф Русского центра словоохотливо представил МХАТоведа. Перечислил его бывшие и теперешние звания, награды. Не забыл и про орден «За заслуги перед Отечеством четвертой степени». Отметил многочисленные статьи о театральном искусстве. «Сегодняшняя лекция, — сказал он перед тем, как МХАТовед встал со своего места, взял папку и пожал ему руку, — даст нам представление об истории МХАТа. Художественный театр недавно отметил свое столетие, поэтому вполне уместно, что Гарвардский университет тоже отмечает эту дату — выступлением нашего уважаемого лектора».

Все зааплодировали. Несколько человек достали блокноты и приготовились записывать. Декан Славянского факультета нажал на кнопку диктофона.

«История Художественного театра в двадцатом веке, — начал МХАТовед, — во многом является метафорой к истории российского народа. Наш народ пережил много взлетов и падений за последние сто лет. Художественный театр тоже пережил свои взлеты и падения». Он открыл бутылку с водой «Evian», сделал небольшую паузу и посмотрел на своих слушателей. Многие уже активно записывали, другие жадно смотрели на МХАТоведа и кивали головой.

«Как вы знаете, театр был основан после знаменитой встречи в «Славянском базаре» между Станиславским и Немировичем-Данченко… Что сегодня можно сказать о Станиславском?.. Это был великий режиссер».

«…great director», — послышалось, как кому-то шепотом переводили.

«Немирович тоже был велик, — продолжал МХАТовед. — Как говорят в нынешней России — крутой был режиссер! Вот. Но я их уже не застал. Я работал уже при Олеге. Олеге Николаевиче. При Ефремове. Царство ему небесное. Вот. Хочу вам рассказать, как в конце восьмидесятых годов произошел разрыв между Ефремовым и Дорониной».

«…between Efremov and Doronina».

«Олег наш решил к тому времени, что театр не может существовать как прежде. Менялась страна, менялся и наш театр. Вот. Ефремов это хорошо понимал». Он помолчал, выжидающе обвел взглядом присутствующих и добавил: «Доронина этого, к сожалению, не понимала… Грязная была история. Писались доносы наверх. — МХАТовед указательным пальцем показал на потолок. — Доронина усердствовала. Вот. Многие выступали: соглашались, пререкались. В общем, невесело было. Больше всех пререкалась Доронина. Сама она такая пренеприятнейшая дама, да и дамой ее, видимо, не назовешь. Даже не знаю, с кем ее сравнить, чтобы вам было понятней… Изводила Олега как только могла».

«She was giving Oleg a hard time».

«Я бы мог многое сегодня рассказать об их отношениях, многое мог бы вспомнить. Уж сколько я видел во МХАТовских кулуарах, хватило бы не на один том воспоминаний. Да только зачем сплетни эти сводить, не нужно всё это. Да и бог ей, Дорониной, судья. Сколько лет уже прошло, а она до сих пор не может смириться. Не может простить Олегу раскол театра. Какой раскол?.. Разве она сама организовала нормальный театр за эти годы?.. Кто сегодня ходит в этот «женский» МХАТ? Ладно, не буду».

Он отпил глоток воды и перевел дух.

«Печально все это, я вам так скажу. Был театр! Был Станиславский. Чехова ставили. Булгакова пробивали. Какие актеры были!.. Нет-нет, вы не подумайте: сейчас МХАТ по-прежнему стоит, держится. Но не то всё это. Утрачена аура. Утрачена. — Последнее слово МХАТовед отчеканил по слогам с трагизмом в голосе. — А кто виноват? Нет, не хочу всё валить на одну Доронину. Хотя яда от нее до сих пор хватает с лихвой. Но бог ей судья. Это, как говорится, уже на ее совести. Олег ее тогда принял в труппу, пригрел. Было указание сверху. — Он снова показал на потолок. — Лично я был против, и как в воду глядел. Все мы знаем, чем это кончилось — чуть ли не шекспировской трагедией. Вот. Впрочем, и не такое у нас бывало. МХАТ — это МХАТ. Театр. И его реалии переплетаются с жизнью. Да. Вот, в общем-то, и все, что я хотел рассказать вам об истории Художественного театра».

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(342) 03 марта 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]