Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(342) 03 марта 2004 г.

Александр РОЗЕНБОЙМ (Одесса)

Дважды спасенная, или Праведники 1905 года

Александр Розенбойм

Еще в середине 1930-х годов на 2-м христианском кладбище иногда появлялась старая еврейка, уверенным шагом шла к какой-то могиле, в раздумье стояла там и потом медленно, будто нехотя, уходила. А что связывало ее с покойным, когда, где и как пересеклись их судьбы, можно прояснить только дальнейшим рассказом…

В самом начале ХХ столетия, которое мы еще не привыкли называть прошлым, на дверях небольшого особняка, что стоял на Французском бульваре, висела табличка, исполненная сообразно правописанию и традициям того далекого времени: «Женщина-врачъ Р.Л.Шульманъ. Болезни зубовъ. Прiемъ от 9 до 1 часа и от 3 до 6 час. Беднымъ бесплатно». Акт таковой благотворительности был тогда всенепременным для всех порядочных и верных клятве Гиппократа врачей, но для Рахили Львовны имел и совершенно особый смысл, уходящий корнями в ее далекую юность.

Дед доктора Шульман по отцовской линии когда-то жительствовал в самом Санкт-Петербурге, поскольку принадлежал к уважаемому людьми и властями сословию купцов 1-й гильдии, которые имели это право, особо оговоренное тогдашними, дискриминационными по отношению к евреям, законами Российской империи. Там же, в столице, сын купца Лев Розовский ходил в гимназию, по окончании которой отправился в Бельгию, где выучился на инженера-технолога. А потом при обстоятельствах, сегодня уже неведомых, он познакомился с такой юной красавицей, что не жениться на ней было просто невозможно. К сожалению, она страдала, как тогда говорили, чахоткой, посему пребывание в вечно сыром и дождливом городе могло стать для нее очень опасным, и молодой супруг сделал всё, дабы не сломя голову, конечно, но покинуть Санкт-Петербург. Его внимание привлекла Волынская губерния, старинный край, видевший казаков Мазепы, полки шведов, легионы поляков, отряды гайдамаков и окаянную вольницу Хмельницкого… Тут в бесчисленных местечках испокон веку жили евреи — цадики, книгочеи, торговцы, откупщики винокуренных заводов, содержатели постоялых дворов, портные, сапожники, скорняки, шинкари и балагулы… Там и приглянулось Розовскому одно живописное поместье, где была сухая почва и легкий, отдающий ароматом хвойных деревьев воздух, целебный для слабого здоровья жены. Помимо этого у него появился и чисто инженерный интерес, поскольку имелся здесь в изрядном количестве отменный кварцевый песок, весьма пригодный для выделки хорошего стекла. И он сумел соблазнить здешнего помещика предложением поставить совместными стараниями стекольный завод и принять на себя все заботы по его устройству и последующей работе. Так и осели молодожены на Волыни, где в 1858 году родилась у них дочь Рахиль, с которой потом случилась тут прекрасная и грустная история, во многом предопределившая всю ее последующую жизнь.

Однажды тайно объявился у них из Петербурга какой-то, годами под тридцать, родственник отца, который вынужден был бежать от преследований властей, поскольку имел тесное прикосновение к народническому движению. О чем рассказывал Рахили этот новый для нее человек, на что открывал глаза и к чему призывал, можно только предполагать, она же поначалу заинтересовалась им, а после и вовсе влюбилась со всей непосредственностью пятнадцатилетней девушки, выросшей в волынской деревенской глуши. Только подался он в еще более дальние бега, в любезный людям его дела Париж, ее любовь отошла в область милых воспоминаний, а позднее проросла упорным желанием служить во благо народа. По нежности возраста своего и деликатности воспитания она не намеревалась метать бомбы в государя, печатать нелегальные газеты и устраивать побеги арестованным товарищам, а порешила помогать людям, избавляя их от всяческих хворей.

С дозволения родных, справедливо не убоявшихся отпустить дочь под крыло близких и, к тому же, богатых родственников, Рахиль приехала в Петербург, где в шестнадцать лет от роду пошла всего лишь в третий класс гимназии, зато потом всего за три года одолела весь курс, получила аттестат зрелости и поступила на медицинское отделение знаменитых на всю Россию Бестужевских курсов. И тут, по-видимому, еще раз сказались запавшие в ее душу беседы с тем беглецом-народником. Она отказалась от всех щедрот родственников и, подобно многим своим ровесникам и единомышленникам, начала репетиторством зарабатывать на собственный хлеб, жилье и учебные книги. И все бы хорошо, только скудность ли жизни такой, коварный ли тамошний климат, недобрая ли наследственность или все это разом сказалось и поимела она такие нелады с легкими, что в свои двадцать два года вынуждена была оставить курсы и возвратиться в родительский дом на Волыни.

Но, как говаривал мудрый Тевье-молочник, «уж коль суждено счастье, оно само в дом приходит». Нам не ведомо, сразу ли в дом, но пришло оно в облике Григория Яковлевича Шульмана и сложилось все так, как оно издавна складывается: встреча, знакомство, любовь, свадьба. И опять предстояла Рахили разлука с отчим домом, только теперь уже навсегда, поскольку муж состоял на службе в крупной строительной фирме «Магарилл», что располагалась в Варшаве, и именно там намеревался обосноваться с молодой женой. Правда, Варшава была никак не дальше Санкт-Петербурга, и ее даже ближним зарубежьем назвать нельзя было, поскольку Царство Польское входило тогда в состав Российской империи, но ведь разлука всегда горька и исчисляется не только верстами да километрами.

В Варшаве Шульман, по-видимому, не без настояния жены, определил ее для продолжения прерванной учебы по медицинской же части. Она уже ждала ребенка, который, как полагали будущие родители, не станет единственным в их семье, а потому муж посоветовал ей выбрать профессию стоматолога, что не обязывало посещать больных на дому и давало возможность, как было принято, держать зубоврачебный кабинет и работать при собственной квартире. На том порешили, так сделали, и спустя несколько лет Рахиль стала зубным врачом.

Потом Шульманы перебрались в Одессу, где, согласно семейным преданиям, Григорий Яковлевич руководил строительством духовной семинарии на Канатной улице, военных училищ, нескольких клиник медицинского факультета Новороссийского, ныне Одесского, университета и других зданий. А детей у них было четверо: Иосиф, Яков, которого они назвали в память деда, Александр и самая младшая — родившаяся в 1897 году дочь Анна. Муж был двадцатью годами старше жены и покинул этот мир много раньше ее. А она оставалась жить в Одессе и с младшими детьми квартировала в мансарде особняка на Французском бульваре. Доктор Шульман арендовала эту мансарду под жилье и зубоврачебный кабинет у отставного старого и израненного офицера, который жил там вместе с издавна состоявшим при нем денщиком, исполнявшим помимо того еще обязанности повара, конюха и садовника (при доме был небольшой сад). Потомки Анны, к сожалению, забыли имя этого офицера, и потому будем называть его просто Хозяином, тем более что он, действительно, был хозяином и особняка, и собственного слова…

Наступил 1905 год, который взорвал патриархальную тишь страны кровавым воскресеньем 9 января в Петербурге и другими беспокойными событиями, а в истории Одессы остался забастовками, мятежом и артиллерийской стрельбой по городу броненосца «Князь Потемкин-Таврический», пожаром и разграблением порта, студенческими волнениями в университете, перевернутыми вагонами конки, казачьими патрулями на улицах, митингами на Соборной площади, баррикадами на Тираспольской и ужасным еврейским погромом. К слову сказать, некий деятель, чье имя не стоит называть, дабы не вызволять его из заслуженного забвения, претендовавший на звание историка и состоявший в таковом качестве при местных властях, опубликовал с их благословения книжонку об одесских событиях 1905 года, в которой перечислил адреса всех конспиративных квартир большевиков, как будто спустя семьдесят пять лет не всё равно было, где эта публика собиралась — на Малой Арнаутской, 82, или на Большой Арнаутской, 28, но ни единым словом не обмолвился о погроме, унесшим более трехсот человеческих жизней.

В последние перед погромом дни слухи о нем, наверное, циркулировали в городе, и Рахиль Львовна решила уехать с детьми в Шабо, прелестный городок близ Одессы, известный своим приветливым, искусным в сельской работе народом, целебным виноградом и веселящим душу вином. Она иногда отдыхала там летом и даже обзавелась друзьями и пациентами, потому что врач, он всегда и везде врач, дома ли, в гостях, в отпуске, утром, днем или ночью. Но Хозяин, коему она сообщила о своем намерении, воспротивился ему неожиданно и категорично. «Рахиль Львовна, нет никакой необходимости уезжать, поскольку вы с детьми пребываете под моим кровом и я ответственен за вас перед Б-гом и совестью. При любом повороте событий (у него, наверное, язык не поворачивался произнести грязное слово погром — А.Р.) ни один волос не упадет с головы вашей и ваших детей, — не допускающим возражения тоном сказал он и, заметив тень сомнения на ее лице, добавил, — даю слово офицера». Ей и самой не очень-то хотелось на осень глядя покидать город, и она осталась, Хозяин для чего-то приказал денщику привести в надлежащий вид и приготовить его давно не надеванный мундир. А на следующий день вдруг задрожала от глухих ударов резная дубовая дверь, на которой висела табличка с еврейской фамилией Шульман, и с бульвара донеслись многоголосые истеричные выкрики «Жиды-ы-ы! Т-у-у-т! Написано! От-кры-в-а-а-й!».

Окончание следует.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(342) 03 марта 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]