Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 4(341) 18 февраля 2004 г.

Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

Хмелники

Это слово то и дело звучало в нашем доме. «Хмелик звонил», «В воскресенье идем к Хмеликам на обед». Это мягкое, певучее, даже, можно сказать, ласковое слово с одинаковым чувством теплоты произносили и взрослые и маленькие члены семьи. Каждая встреча с Хмеликами была праздником, отдохновением, когда общение людей так ненавязчиво, спокойно, надежно. Всегда существовала какая-то грань, за которую никто из нас не переходил, и никогда не оставалось осадка, что кто-то сказал не то, задел больную струну. Главное же — все оставалось здесь, в этих стенах, не пересуживалось, не осуждалось.

Теперь-то я хорошо понимаю: если судьба дарит такую дружбу, так это истинное счастье. Да мы и тогда понимали, иначе так не дорожили бы ею.

За длинную жизнь человек накапливает немало тех, кого принято называть друзьями. Разные узы повязывают людей. Друзья детства, юности, романтически-наивные воспоминания. Иногда эти связи проходят через всю жизнь. Здесь мы умеем быть снисходительными и терпимыми: «Ну, я ведь знаю его (ее) сто лет…». А в сущности много ли нам известно о взрослой жизни тех, с кем сидели за одной партой, бегали на катки и вечеринки во время оно?

Друзья-коллеги… О, тут особый разговор! Симпатии переплетаются с завистью — повышение по службе, выгодные командировки, благоволение начальства, премии и награды. Все это накапливается за годы, бродит-перебраживает, возбуждает нехорошие чувства. Со временем все утихает, и снова мы вместе пьем чай, а иной раз и чего-нибудь покрепче за закрытыми дверями кабинетов. Откровенная болтовня о том и о сем. Бывало, что и стукачи находились, сообщали куда следует…

А как не вспомнить Высоцкого: «Если друг оказался вдруг и не друг и не враг, а так…». Сколько прошло с нами рядом таких, на которых мы тратили драгоценное время, доверяли, помогали, распахивали душу. А в конце концов оказывалось — совершенно напрасно. И предательства хватило каждому. Недаром говорят: нам бы с друзьями справиться, а от врагов мы уж как-нибудь отобьемся.

Есть и такой тип отношений: друзья-враги. Все в одном лице. Эти путы бывают покрепче канатов. Так и тащишь долгие годы тяжкую ношу…

Вначале в нашем доме появился Александр Григорьевич Хмелик (впоследствии — просто Саша), уже известный детский драматург. Мы жили тогда в Воронеже. Я работала собственным корреспондентом «Комсомольской правды» по Центрально-Черноземным областям, которые я объезжала, изучала, писала. Ссорилась с местным начальством.

Мой муж Иосиф Герасимов был, как водится, «прикреплен» к местному отделению Союза писателей. Однажды он приходит домой и говорит:

— Из Москвы приехала небольшая писательская делегация. Мне показалось, среди них есть один приятный человек. Может, пригласим?

Отчего и не пригласить? Люди, живущие в провинции относились к столичным гостям с интересом, даже с определенным пиететом.

Купили мы на колхозном рынке (других в те времена не было) здоровенного гуся. Мама запекла его с антоновскими яблоками, с рисом. Надо сказать, москвичи, уже отведавшие кулинарные «шедевры» местного ресторана, по достоинству оценили мамины таланты.

— Какой божественный запах! — еще с порога воскликнул кто-то.

Гостей оказалось человек шесть. Помню из них только руководительницу делегации, пожилую даму в ярко-голубой шляпе, с тростью, на которую она тяжело опиралась. Остальные в памяти не удержались. Конечно, кроме него, Хмелика.

Высокий, очень худой человек (таким он останется на всю жизнь) лет сорока с небольшим. Светлые глаза, зачесанные назад длинные светлые волосы и мягкая улыбка, освещающая лицо тихим таким светом. Господи, ну кого же он мне напоминает? — сразу мелькнуло в голове. Присмотрелась получше и ахнула — Антона Павловича. Вот только бы еще пенсне…

Много лет спустя Саша показал снимки, сделанные киношниками. Он — в гриме Чехова. Это был бы великолепный Чехов. У него было не просто внешнее сходство с Чеховым, а еще и некий внутренний чеховский инструмент присутствовал в нем. Мягкость манер, такт в обращении с людьми и при этом какая-то отстраненность, умение не впускать внутрь. Существовала тайна Сашиного характера, которую я, например, так и не раскрыла до конца. И в этом тоже была своя прелесть.

Мамин гусь был встречен на ура и дружно уничтожен под звон бокалов. Хмелик говорил мало, только улыбался и внимательно оглядывал всех, сидящих за столом. А мы с Осей просто в него влюбились.

Пришла из школы наша 15-летняя дочь Таня, смущенно поздоровалась с незнакомыми людьми. Но тут же Хмелик о чем-то ее спросил, и у них завязалась беседа. Я удивилась, как быстро он нашел с Татьяной общий язык. Ах, да, он ведь детский писатель…

Гости отобедали и ушли. На этом наше знакомство и прекратилось бы. Но через три года меня перевели в центральный аппарат «Комсомолки». Мы поселились в Москве. Квартиру нам дали в Останкине, которую называли «комсомольской деревней» — там селились работники ЦК комсомола и сотрудники подопечных ему газет и журналов. Надо сказать, что это была замечательная деревня, потому что, выходя на улицу, ты непременно встречал знакомых и друзей. Это создавало атмосферу уюта, и ты как бы не терялся в огромном, еще не обжитом тобою огромном городе.

— Ты знаешь, кого я встретил в аптеке? — сказал однажды Ося взволнованно-радостным голосом. — Хмелика! Помнишь его?

Ну, как не помнить! Мы частенько вспоминали его, прочитали его тонкие, острые пьесы. Они были интересны не только детям, но и взрослым, потому что он писал про нашу жизнь, про то, как оболванивают в школе детей, про систему воспитания, которая стремилась нивелировать личность.

— Оказывается, он живет неподалеку от нас, квартиру получал от «Пионерской правды», вместе с женой там работал. Вспоминал про воронежского гуся, звал в гости.

Наверное, из приличия — подумала я. Мало ли кого встречают писатели в своих поездках?

Но оказалось, что я ошиблась. Вскоре мы были приглашены на улицу Королева. И в нашу жизнь ворвалась вторая половина семьи Хмеликов, худенькая, смуглолицая женщина с темными глазами, красивая, быстрая, порывистая, эмоциональная, а иногда взрывная — прекрасная наша испанка Росита.

Уж если можно представить полную противоположность сдержанному в чувствах Хмелику, то надо было придумать именно ее, Роситу. Это было притяжение разных полюсов. Значит, и правда, что это бывает, иначе они не прожили бы вместе долгую жизнь, не вырастили дочь Машу, ее детей.

Росита только что вернулась из своей первой поездки в Испанию, увидела мать, которую покинула в далеком детстве. Она была полна впечатлений, рассказывала сбивчиво со своим раскатистым «р-р-р», волновалась, возмущалась, что франкистские власти не пустили с ней мужа. Она ездила с восьмилетней дочкой, которую она называла на свой испанский манер Чучей.

После нашей скромной «хрущевки» квартира Хмеликов показалась настоящим дворцом. Их дом строили после самой войны пленные немцы. Высокие потолки, большая прихожая, просторные светлые комнаты. Кухня, в которой можно было принимать гостей (не в пример нашей пятиметровой), была украшена испанскими тарелками и кувшинами с чудесной росписью. И кругом — сияющая чистота. Тут Росите не было равных. Позже Саша рассказал, как он женился на ней. Они работали вместе. Он был женат, но несчастлив в своем браке. Однажды кто-то из сотрудников позвал приятелей к себе домой на вечеринку по поводу дня рождения. Была осень, шел дождь, тащились куда-то на одну из окраин города. Сашины ботинки оказались почему-то самыми грязными, и он снял их у порога. А когда уходили, его обувь стояла чистая и сухая. Их вымыла чистюля Росита и… покорила его сердце. Наверное, такой вот женской заботы ему и не хватало.

В тот вечер Росита угощала нас мясом, тушенным в белом вине с какими-то заморскими пряностями. А еще были диковинные для нас устрицы.

Мы были очарованы. По дороге домой Ося даже запел своим невыносимо-фальшивым голосом: «Я здесь, Инезилья, стою под окном, объята Севилья и мраком, и сном».

— Ты разбудишь все Останкино, — остановила его я, — оно тоже давно сном объято.

Нам было весело в тот вечер. Что-то очень хорошее вошло в нашу жизнь.

Старшее поколение, конечно, помнит, когда в Одессу в 1936-м году приплыл пароход с детьми испанских республиканцев, сражавшихся, как мы полагали, за свободу своей родины. Ведь мы еще не читали роман Хемингуэя «По ком звонит колокол» и вообще были слепыми котятами, различавшими только черное и белое, без всяких там полутонов и оттенков.

Среди других детей была и семилетняя (а возможно, и шестилетняя) Росита Перес со старшей сестрой и братом. Мы, советские дети, всё это воспринимали в ключе исключительно романтическом. Красные пилотки с кисточками, которые носили маленькие испанцы, тут же вошли в моду. Мы повторяли непонятные, но такие притягательные слова «Но пасаран!». Помню фото в газете: красивая женщина с поднятой рукой, разверстым ртом — Долорес Ибарурри, Пламенная Пассионария.

Детей расселили по детским спецдомам на юге страны, где климат помягче. О них заботились сердобольные няни и воспитательницы, как могли, скрашивали им жизнь в чужой стране. И рацион их был побогаче, чем в обычных наших сиротских домах.

Росита всё вспоминала какую-то тетю Машу, ее руки, ее добрые глаза, ласку. Но как же было трудно им, темпераментным зверушкам, вдали от родных мест, от мам и пап, в чужой стране, где говорили на непонятном языке.

Со временем она осилила этот «странный» русский язык, окончила факультет журналистики Ленинградского университета, но говорила с невероятным акцентом и навсегда осталась типичной испанкой. Я встречала и других испанцев, которые попали в СССР тогда же, в детстве. Все они адаптировались в нашей среде с трудом. Так сильны их гены, их корни.

Уже совсем недавно побывав в Испании, узнав о ней больше того, что знала ранее, увидев воочию страну, людей, я поняла: испанская нация особенная. Все мы являем собой, в той или иной степени, смесь разных кровей, но не настолько же! А тут: и кельты, и вест-готы, и мавры, и карфагеняне, и римляне, и арабы, и евреи. Переплелись корни народов, абсолютно противоположных друг другу. Крутой замес, ничего не скажешь.

Кстати, Ося мне всё время говорил, что видит в Росите что-то родственное. На мои возражения он парировал: «А фамилия Перес не от маранов ли пошла?»

Может быть, может быть.

Времена ее советского детства были сложными. На них и война выпала, и эвакуация на восток. Где-то Росите попалась кровать у окна. Она жестоко простудилась. Потом туберкулез кости, санатории. Девочка осталась хромоножкой.

Но даже это не портило Роситу. У нее были врожденное изящество, женственность. Откуда только такое у дочери простого мадридского рабочего! Одевалась она просто. Не броско, но с большим вкусом. Ничего лишнего, яркого, все в меру. Так и вижу ту «прежнюю» Роситу тоненькой, летящей, в плиссированной клетчатой юбке, темном свитере, на шее косынка пастельных тонов, на ногах изящные туфли на совсем небольшом каблуке. Милая моя Росита, сколько силы и теплоты излучало все твое существо.

Однажды нас потрясла одна фотография, которую мы увидели в семейном альбоме Хмеликов — Росита, еще совсем молодая, в испанском костюме эпохи Сервантеса. Платье темного бархата со шнуровкой на груди, огромный белый гофрированный воротник, а над ним на длинной шейке, как цветок на стебле, — прелестное лицо молодой испанки с большими глазами, изящным носиком, губами в полуулыбке.

Когда-то, давно, снимали в Коктебеле фильм «Дон Кихот». Хмелики как раз отдыхали там. Вот тогда-то Росита и примерила староиспанский костюм. Ох, слукавил Саша, когда рассказывал о своих вымытых ботинках. Красавица нездешних кровей могла сразить любого мужчину, будь она даже такой скромницей, какой была наша Росита.

В доме Хмеликов жило два языка. С мужем Росита говорила по-русски, а с дочкой — только по-испански. Она научила родному языку и дочь Машу, и свою старшую внучку Сандру-Александру. Упорно создавала она на улице Королёва, в Останкине свой родной испанский мир.

После смерти старого каудильо Франко членам смешанных русско-испанских семей разрешили, наконец, въезд в страну. И вот Хмелики всем составом отправились в Испанию. К этому времени брат и сестра Роситы уже вернулись на землю отцов и обжились там. Живя в СССР, они нашли свои половинки среди бывших детдомовцев, и у них не было проблем с возвращением на родину.

Росита сделала другой выбор и осталась ему верна. Тосковала страшно. Иной раз, сидя вдвоем, я заводила разговор об Испании, и из ее глаз начинали катиться слезы. Так сильна была ее тяга к собственным корням. А ведь уехала совсем малышкой. Кто-кто, а уж Росита знала, что такое ностальгия.

После того, как трое маленьких Пересов уехали на пароходе в далекую Россию, у родителей появился еще один ребенок, четвертый. Мальчика звали Маноло. Наверное, он в какой-то степени возмещал потерю детей, канувших в неизвестность. Росита познакомилась с младшим братом уже по приезде в Испанию и подружилась с ним.

Получилось так, что страну Саше показывал Маноло. Почему-то Росита не могла отправиться в путешествие. Маноло посадил своего нового родственника на машину, и они укатили на целую неделю.

Маноло, естественно, по-русски ни гу-гу. «А, как-нибудь, на пальцах объяснитесь», — махнула Росита на прощанье рукой. И произошло маленькое чудо. Поскольку Саша столько времени слушал, как говорили по-испански жена и дочь, этот язык засел-таки где-то в подкорке. И вот, оказавшись один на один со своим родичем, Саше ничего не оставалось делать, как заговорить… по-испански. Конечно, с огромным трудом, коверкая слова, кое-как подбирая их, но заговорил же! Главное, что Маноло понял его.

И они, смеясь над собой, покатили вдоль оливковых рощ, вдоль виноградников и ветряных мельниц. Маноло знал, где можно выпить лучшую сухую «малагу» или знаменитые вина провинции Риоха. Хмелик смотрел Испанию не как турист, а изнутри, не спеша. Он с упоением обо всем рассказывал, а вот написать об этом не написал. Строг был к себе очень.

Нельзя сказать, что мы часто встречались «домами». У Хмелика было много друзей из мира театра и кино: Эльдар Рязанов, Семен Лунгин, писатель Владимир Порудоминский. Мы с ними не пересекались, только немного — с Рязановым. Так же и Хмелики не пересекались со многими нашими друзьями — писателями, учеными, журналистами.

Может быть, мы как-то берегли от всех нашу дружбу? Хмелики полюбили нашу дочь Татьяну, а потом и внука Дениса. Особенно с «юной» порослью дружил Саша. Он был посвящен во все научные дела Тани, школьные проблемы Дениса.

Иногда мы созванивались и вместе ходили в Дом кино. Это были настоящие праздники. Только в этом месте мы могли увидеть фильмы, которые не выходили на советские экраны: Феллини, Скорсезе, Копполa. В такие вечера сюда съезжался весь московский бомонд, вся наша элита. В толпе проплывала Скобцева, похожая и в жизни на Элен Безухову. Мелькали знакомые по фильмам лица Аллы Ларионовой, Людмилы Гурченко, юной Веры Глаголевой. Запомнила еще совсем молодую Инну Чурикову. В диковинном тюрбане из пепельно-голубого газа, который так шел к ее глазам, нежной коже, любимая актриса показалась мне тогда пленительно-красивой…

Громкие приветствия, радостные, иногда несколько наигранные голоса, объятия. Шум, гомон. Толпились возле абхаза-кофевара, который готовил настоящий турецкий кофе в маленьких медных джезвах, на раскаленном песке.

Это были радости, неведомые «простым смертным», которых жизнь не очень-то баловала.

Пьесы Александра Хмелика «Друг мой Колька», «Пузырьки» и другие шли во многих юношеских и детских театрах страны. Последняя известная работа в кино — «Безымянная звезда», поставленная Михаилом Козаковым, где Игорь Костолевский исполняет роль учителя из провинциального городка. Романтической истории пьесы румынского драматурга здесь придан острый социальный колорит.

Хмелик придумал и осуществил детский юмористический киножурнал «Ералаш». Был страстно им увлечен. Он существует и сейчас. Теперь место главного редактора принадлежит Борису Грачевскому, тоже уже известному юмористу, который начинал у Хмелика администратором.

Жизнь Хмелика была наполненной, интересной и, как у всех преуспевающих советских драматургов, безбедной. Если прозаик получал гонорар за книги, то авторы пьес — определенный процент за каждый спектакль, где бы он ни шел. А страна-то — вон какая. Репертуар был однообразным. Если пьеса идет в Риге, то она же идет и в Пензе, и в Тамбове, и в Чебоксарах.

Шли годы. Вырастали дети. Вот Маша Хмелик уже студентка ВГИКа. Вот она уже вышла замуж за студента своего же института. В доме Хмеликов появился еще один жилец. Стало теснее, сложнее. Особенно после рождения внучки.

Но тут, слава Богу, подоспело, наконец-то, окончание великого писательского «долгостроя». Не прошло и двадцати лет, как мы поселились в дачном поселке Литфонда, в Красновидове, на речке Истре, среди чудесных лесов и лугов. Мы радовались. Ведь нашими соседями стали многие друзья и добрые знакомые: Гриша Горин с женой Любой, Николай Евдокимов, Анатолий Приставкин, Семен Израилевич Липкин и его жена Инна Лиснянская, Семен Лунгин, Франц Таурин. Наконец, наши любимые Хмелики, поселившиеся с маленькой внучкой Сандрой, которая уже лопотала с бабушкой по-испански. Росита торопилась разбрасывать свои семена.

Мы проводили лето с Дениской и котом Эдиком. Внук как раз переживал трудный подростковый период. Они часто уединялись с Александром Григорьевичем, которого Дениска называл «дядя Саша Хмелик», о чем-то подолгу говорили. Я пыталась иногда всунуться в их разговор, но Саша всякий раз отрезал:

— А вот это не бабушкино дело.

Огромный рыжий красавец Эдик, надо сказать, существо с отвратительным характером, лежал на перилах балкона нашего второго этажа, свесив пушистый хвост и поглядывая на прохожих своими злыми янтарными глазами.

«Герасимовский» кот был почти такой же достопримечательностью поселка, что и Патрик, в противоположность Эдику — ласковый пес-симпатяга Гриши Горина.

Красновидовское время оказалось для нашей семьи коротким. Через четыре года ушел из жизни Иосиф. А еще через год мои дети уехали в Америку. Позже покинула родные пенаты и я.

Но человек не знает (и хорошо, что не знает), что ждет его в недалеком будущем. Он живет сегодняшним днем, и заботы этого дня поглощают его целиком.

Помню, с каким упоением мы обустраивали свои три комнаты, завозили мебель, доставали «по знакомству» не какую-нибудь, а перуанскую керамическую плитку для ванной комнаты. Одним словом, устраивались на века, не ведая о том, что совсем скоро все это будет брошено и отдано чужим людям.

А пока мы еще гуляем с друзьями по красивым перелескам, собираем цветущий зверобой, говорим о политике, ходим к деревенскому кулаку Женьке за молоком и творогом. Совхозный шофер Женька быстренько сообразил, какие возможности для него открылись, когда писатели заселили свои дома. Он завел вторую, а потом и третью корову, начал свое маленькое молокопроизводство. Пока остальные жители деревеньки Красновидово пили самогон да сидели на завалинке, Женька с женой Людмилой зарабатывал на нас неплохие денежки. За что и прозвали его односельчане кулаком.

Впрочем, позже и другие спохватились. Мы могли купить и картошку, и мясо только что забитого телка. После московской карточной системы мы закатывали красновидовские пиршества, ходили друг к другу, устраивали общие обеды то у нас, то у Хмеликов, то у Гориных.

А с прилавков московских магазинов исчезло все съестное, сахар и масло отпускали только по карточкам. Вскоре сгорят и писательские гонорары, лежащие на сберкнижках. Шли тяжкие гайдаровские реформы. Кстати, родители главного реформатора жили тоже в Красновидово, в одном доме с Хмеликами. Никто как-то не помнит, что Егор — внук не только Аркадия Гайдара, но и уральского писателя Павла Бажова. Помните его «Малахитовую шкатулку»? Его дочь Ариадна училась в одно время с нами в Уральском университете, двумя курсами выше. В поселке мы сблизились, вспоминали студенческие годы. Она очень простой, ничем не кичащийся человек.

Мы с Роситой, получив во владение крохотные кусочки земли, занялись цветоводством. И тут я, крестьянская дочь, уступила пальму первенства своей подруге. Да, у нас цвел пышный куст роз (говорят, он жив до сих пор), рос высокий голубой дельфиниум, выращенный Дениской из семени.

Но Росита победила всех прекрасным садовым дизайном. Она знала, чувствовала, где посадить розовые флоксы, где белые ромашки и куда кинуть огненные ноготки. Просто маленькое чудо, которым мы любовались без устали. А она, худенькая, уже постаревшая, но все еще неутомимая, без конца колдовала над своими кустиками — где подрежет, где подсадит.

Это были недолгие счастливые годы нашего единения, сердечной дружбы. Перед вечной разлукой.

Саша начал сильно болеть после перенесенного стресса. Вернее сказать, он его так и не смог перенести.

Хмелики, 1993 г.

Когда начались горбачевские перемены, Александра Григорьевича позвали на пост главного редактора киностудии имени Горького. Много лет она была убыточной, выпускала много слабых картин, а то и просто халтуры. Его предупреждали: смотри, там свила себе гнездо сильная мафия. Как бы она не переломила тебе хребет.

Хмелик долго колебался — и возраст был уже солидный, кажется, 60 перешагнул. И все же пошел на новое дело, рьяно взялся за него. Прошло какое-то время, и вот — неожиданное для всех известие: Хмелик оставил высокий пост по собственному желанию. Он замкнулся, никого не впускал внутрь. И самое печальное — перестал писать, не взялся за перо до конца своей жизни.

Что же случилось? Студийная мафия, столкнувшись с интеллигентным человеком, поняла, что схарчить его ничего не стоит. И взялась за дело. А вот и компромат. Оказывается, коммунист Хмелик А.Г. утаил от партии часть своих гонораров, которые он получал из каких-то провинциальных театров. И хотя дни всесильной КПСС длились к закату, дело раскрутили, придали ему оттенок аморальности и непорядочности.

А тут и второе подоспело. В бытность работы Хмелика на студии был запущен в производство фильм его зятя. Семейственность! — завопили в коллективе. Да, такой грех был. Фильм вчерашнего студента, никому не известного парня из Мариуполя был действительно в это время в производстве. Но только стоит добавить, что имя молодого режиссера, которого сейчас хорошо знают не только в России, было — Василий Пичул. А картина его, сделанная по сценарию Марии Хмелик, называлась «Маленькая Вера». В свое время она ворвалась в советский кинематограф, как струя свежего ветра, положила начало новому направлению в отечественном кино.

Фильм Пичула победно шествовал по странам и континентам, а грустный Хмелик сидел на скамеечке возле Роситиных цветов. Скромный, но гордый человек был так глубоко ранен историей своего «падения», что он не смог уже сесть за письменный стол.

Он ни с кем не говорил обо всем этом. Иосиф узнал подробности от Семена Лунгина, известного сценариста, отца теперешнего знаменитого режиссера Павла Лунгина.

Обживание нового места, очаровательная внучка и, конечно, неустанные заботы жены постепенно возвращали его к жизни. Он стал улыбаться, разговаривать. Но прежнего Хмелика уже не было. Это был сломленный человек. Сколько их было тогда, на стыке эпох! Многие жизни оказались усеченными и отсеченными.

Даже свой любимый «Ералаш» он передал в руки верного Бори Грачевского, хотя формально еще долго оставался его главным редактором.

Саша тяжело переживал смерть Иосифа. В трудные годы Хмелики всегда были рядом. Последние прогулки, цветущая сирень у полуразрушенной сельской церквушки, прощание с моими детьми. Они уехали в Америку. А потом настал и мой черед.

Перед самым моим отъездом на московскую квартиру приехала Росита. Говорили мы мало. Боялись расплакаться. Но я знала, что Росита понимает мое состояние больше всех остальных подруг. Ведь ее жизнь была разбита на две половинки. В России она встретила свою судьбу, вросла корнями в нашу землю. Но при этом оставалась настоящей испанкой, тосковала по своей родине, не могла спокойно говорить о ней.

— Наверное, мы никогда уже не увидимся, — сказала она у самого порога и разрыдалась. Тут как раз вошел Саша — приехал за ней на машине. И начал ругать нас, «плаксивых баб». А под конец и сам, бедняга, не выдержал…

И все-таки нам довелось свидеться. Через шесть лет, в 2000-м году еду в Москву. Конечно, звоню Хмеликам, договариваемся о встрече. Была середина мая, шли теплые весенние дожди, на улицах пахло сиренью и ландышами — такие знакомые до боли запахи. Странно, что в это время мои друзья сидят в городе. Ведь сейчас самое время для садоводства.

Но когда я увидела их, исхудавших до прозрачности, потерянных и одиноких, всё стало ясно. Их некогда ухоженная красивая квартира как-то потемнела. Сейчас в Москве интеллигенция не в состоянии делать ремонт. В прихожей все еще висела, теперь уже поблекшая, афиша, привезенная когда-то Роситой из Севильи: тореро в красочном костюме вонзает бандерилью в бедного быка.

Приняли они меня в своей комнате, которая когда-то была спальней. Остальную часть квартиры занимала семья дочери. Они сидели рядом на широкой кровати, как две больные птички, и были даже похожи друг на друга. И так о многом говорил их вид, их позы, что у меня сжалось сердце. Разговор шел о дороговизне лекарств и всей жизни вообще, о Красновидове, где остаются одни вдовы.

Молча обнялись. Саша выразительно посмотрел на меня, будто хотел сказать: это последняя встреча на нашей грешной земле.

Зимой следующего года московская подруга сказала по телефону: случайно узнала о смерти Александра Хмелика. Не было ни официальных похорон, ни некрологов. Да и вообще не было и самих похорон. «Ты позвони его жене, узнай поподробнее», — заключила она.

Звоню. Слабеньким, срывающимся голосом Росита говорит: «Саша распорядился, чтобы тело его кремировали, а прах развеяли по ветру. И чтобы не было никаких речей».

У меня все внутри похолодело. Почему? Чем вызвано такое решение? Не прошла старая обида? Не хотел доставлять хлопот любимой дочке?

Унесло Хмелика ветром. Еще раньше безвременно ушел из жизни Гриша Горин. Не стало Семена Лунгина, Семена Липкина. Пустеет земля, пустеет пространство вокруг нас, уходят прекрасные любимые люди.

Росита осталась одна. Разговоры по телефону были трудными.

— Ты обещаешь меня ждать? — спрашиваю я ее.

— Я постараюсь, но обещать мне трудно.

Звоню в очередной раз. К телефону подходит Маша. Спрашиваю маму. Помолчав, Маша сказала:

— А мамы нет. Ее больше нет.

— Где вы ее похоронили?

— Как и отца. Она так хотела. В последний раз сказала мне: может, какая-то частица меня долетит до Испании…

Вот и все. Так и хочется сказать о моих Хмеликах: они жили долго и счастливо и умерли в один день. Она совсем не надолго пережила мужа.

Недавно плавала я на пароходе по Карибскому морю. Однажды утром причалили к острову Роатан. Только что прошел тропический дождь. Листья пальм, омытые влагой, трепетали на слабом ветру. Кругом громкая испанская речь. Пришвартовалась лодка, и два подростка стали вытаскивать из большого мешка огромные раковины, блестевшие розовым перламутром.

Подошла девушка, стала нежно гладить рукой раковины, что-то говорить, раскатывая, как Росита, букву «р». Блеснула из-под густых ресниц черными глазами и пошла прочь, стремительная, быстрая, красивая.

И холодно вдруг мне стало в этих тропиках, среди пальм, возле бухты с водой цвета чистейшей бирюзы.

А ночью, в каюте, не спалось. В голове стали складываться слова, фразы. Вернувшись домой, я села и записала то, о чем думалось в ту бессонную ночь посреди Карибского моря.

Ведь если не я, то уже никто и никогда не расскажет об этих людях. Ветры, которые точат камни, превращая их в песок, равнодушно уносят в какие-то дали всё, даже человеческий прах. Эти ветры молчат.

Хмелики вы мои, Хмелики…

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 4(341) 18 февраля 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]