Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 3(340) 04 февраля 2004 г.

Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

«Я ЭТУ АМЕРИКУ НЕНАВИЖУ» 
Размышления после спектакля

Ничего, что Янус был двулик — 
В среднем он считается хорошим.

Ф. Кривин

Чем дольше живу здесь, тем меньше понимаю эту странную любовь (чтоб не сказать, страсть) американцев к Достоевскому — этому самому сложному, мрачному, непостижимому даже для соотечественников писателю. Что им до бесконечного и бесплодного «богостроительства» и «богоискательства»; до копания в темных закоулках «загадочной русской души», до надрывных страданий и любви-ненависти; до поисков Добра, которое неизменно оказывается Злом, стремления к Богу, которого нет, и к Идеалу, который недосягаем. Что им, сытым и благополучным, до исконно российских проблем, которые терзали Достоевского и которые россияне сами спустя полтора века не могут разрешить. А вот поди ж ты: переводят, ставят, играют. Может быть, потому что их собственная литература не произвела на свет писателя, способного вместить всю боль и все страдания человечества, и выразить их на бумаге с такой душераздирающей силой.

Sorrel Tomlinson (Грушенька), J. Anthony Crane (Дмитрий)

Достоевский неприкасаем — в том смысле, что любая попытка его перевода на язык другого искусства изначально обречена. Даже при очевидном успехе таких фильмов, как «Идиот» и «Братья Карамазовы», такой постановки, как «Идиот» Товстоногова с гениальным Смоктуновским. Казалось бы, при таких подробнейших описаниях внешности и характера, которыми писатель снабжает даже своих третьестепенных героев, режиссеру только и остается, что следовать его указаниям, однако это далеко не так. Достоевский неприкасаем в том смысле, что неисчерпаем. Многостраничные описания характеров и событий, боковые ответвления сюжета, каждое из которых есть не что иное, как самостоятельный сюжет, исключают всякую возможность поставить «всего» Достоевского, без сокращений и потерь, неизбежных при любой инсценировке. Действие романа «Братья Карамазовы» происходит несколько дней, а занимает 800 страниц убористого текста. Впрочем, сейчас, с помощью телевидения, уже совершена такая попытка: Владимир Бортко создал десятичасовой фильм «Идиот», разбив его на 10 серий. Сиди себе дома на мягком диване и смотри по две серии в день, чтобы не слишком переутомляться. Тем более что фильм — потрясающий и по режиссуре, и по составу исполнителей, а Мышкина играет Евгений Миронов. Первый «неусеченный» вариант экранного воплощения «Идиота», подлинное событие в российской культурной жизни, в эмиграции было встречено с энтузиазмом лишь десятью процентами зрителей, остальные отнеслись к этому шедевру спокойно, а часть вернула кассеты, не досмотрев. (Таким наблюдением поделился со мной хозяин видеопрокатного магазина, не институт ГЕЛЛАПа, но все же).

К временнoму рекорду Бортко вплотную подошел американский режиссер Александр Харрингтон, создавший, совместно с театром «Ла Мама» и компанией The Eleventh Hour Theatre свою сценическую версию «Братьев Карамазовых», протяженностью в 8 часов. Первая часть шла в феврале прошлого года (ее, к сожалению, я не видела), вторая будет идти до 28 января в аннексе «Ла Мамы» по адресу 74А East 4th Street в Манхэттене.

Высидеть 4-часовый спектакль на жестких стульях всего лишь с двумя 10-минутными перерывами — тяжелое испытание даже для фанатов Достоевского. Тем более что Харрингтон ухитрился втиснуть в него «весь роман». Сама идея разбить инсценировку на две части, отстоящие друг от друга на целый год, мне не представляется удачной. Даже те, кто видели первую серию, уже могли забыть, что в ней происходит; кто-то, как я, пришел на вторую серию; кто-то вообще не читал романа, или забыл. Правда, есть программка с довольно подробным содержанием. Кроме того, режиссер снабдил и без того перегруженный спектакль прологом, в котором актеры рассказывают зрителям содержание первой части. Спектакль дробится на короткие сцены, отделенные друг от друга затемнением и музыкальной паузой. Сцены — в том числе и убийство Федора Павловича Карамазова — аллюром следуют одна за другой. Актеры за эти минуты ничего толком не могут создать, а зритель — осмыслить. Эти сценки — не более, чем мост к кульминационной сцене в Мокром, в котором буйная Митина натура разворачивается во всю мощь. До сцены в Мокром было узнаваемо, но скучно. С этого момента спектакль начинает быть интересным.

Если нет актера на роль Дмитрия Карамазова, спектакль не ставят. В общем, Энтони Крейн соответствует требованиям, которые традиционно предъявляются образу Дмитрия. Правда, в нем нет той темной нутряной силы, которая отличает Митю-Ульянова, но двойственность его натуры актером раскрыта вполне. Его Дмитрий буен и кроток, нелеп и самоотвержен, подл и благороден одновременно. Это человек-порох, готовый взорваться в любую минуту по любому поводу. В своей неистовой страсти к Грушеньке он крушит все вокруг себя и совершает массу безрассудств, которые в своей совокупности и приводят его, невинного, на каторгу. В характере Мити-Крейна много детского, в том числе его искренность — в этом он близок к Алеше (хорошая работа Кристофера Мейера), который рос в монастыре под покровительством святого старца Зосимы и готовился к постригу. Выражаясь современной терминологией, Дмитрий Карамазов — типичный антигерой, который проходит как герой.

Спектакль идет без сцены, без занавеса и реквизита. Актеры во время затемнения сами переносят нехитрую мебель. Зрители сидят по периметру большой комнаты, которая в данном случае выполняет роль сценических подмостков. Этих бы актеров да на вращающуюся сцену, да в хорошие декорации. Но тогда это был бы другой театр, а не экспериментальная «Ла Мама», старейшина офф-офф бродвейских театров, у которых бедность является брэндом… Актеры — почти все члены актерского профсоюза «Эквити» — почитают за честь выступать в «Ла Маме». В спектакле 45 действующих лиц, и поэтому некоторым актерам приходится играть по три, четыре, и даже пять ролей. Это обычная практика малобюджетных театров, где количество мест не должно превышать 99, а цена билета редко поднимается выше 15 долларов. Создать запоминающиеся образы при такой нагрузке довольно трудно. Тем не менее, актеры играют хорошо. Идет сцена гульбы в Мокром, ареста Мити и его обыска. Даже упомянуть всех участников этой сцены у меня нет возможности, поэтому остановлюсь на наиболее запоминающихся персонажах.

J. Anthony Crane (Дмитрий), Gary Andrews (Фёдор)

Джордж Морафетис впервые появился в спектакле в сцене в Мокром в шутовской роли прихлебателя Максимова, человека образованного, но падшего. Ходят слухи, что его высекли «за образование», по поводу чего он философски замечает: «Мало ли из-за чего люди могут человека высечь». В диком пьяном веселье в Мокром Максимов — заводила. У Достоевского в романе в Мокром пляшут бабы и мужики, но в спектакле, видимо для большего колорита, режиссер вывел цыган. Постановка танцев — Светлана Янковская, музыкальное оформление Тамары Вольской и Анатолия Трофимова. Еще одна работа Морафетиса — трагическая роль штабс-капитана Снегирева — несчастного мужа сумасшедшей жены, отца тихой дочери и умирающего сына. Сцены болезни и смерти Илюшечки (Винслоу Мор) исполнены глубокого трагизма именно благодаря игре Морафетиса. Хороши сцены с детьми, которые приводят к постели Илюшечки пса Перезвона. Пса «играет» знаменитый бродвейский «актер» по кличке Бастер, исполнитель роли Сэнди из мюзикла «Энни». В числе актерских удач — Дьявол и прокурор Ипполит Кириллович в исполнении Стивена Барона. Внешность актера в точности соответствует описанию Достоевского: «Это был длинный сухой человек с длинными тонкими ногами, чрезвычайно длинными бледными тонкими пальцами». Характеризуя блистательную речь чахоточного прокурора, эту его «лебединую песню», лучше всего воспользоваться словами Достоевского: «В эту речь он вложил всё свое сердце и всё, сколько было у него ума, и неожиданно доказал, в нем таилось и гражданское чувство, и «проклятые вопросы»… Главное, тем взяло его слово, что оно было искренно: он искренно верил в виновность подсудимого».

Роль присяжных заседателей в этом спектакле исполняли мы, зрители. К нам обращались и прокурор, и знаменитый адвокат Фетюкович, приехавший из Петербурга. Такую речь, безупречно выстроенную, глубоко аналитическую, проникновенно человечную, наверное, мог бы произнести Плевако. Достоевский заимствовал ее, так же как само нашумевшее уголовное дело об отцеубийстве, из уголовной хроники. «Лучше отпустить десять виновных, чем наказать одного невинного — слышите ли, слышите ли вы этот величавый голос… нашей славной истории?» Присяжные не вняли красноречию адвоката и последовали не духу, но букве Закона. Потому что роковое стечение обстоятельств говорило против Мити, а следственные методы еще не достигли такого уровня, как сегодня. Приговор был: «Виновен!» Я аплодировала актеру Макдонну, игравшему прокурора, а наверху статисты, изображавшие публику, аплодировали адвокату Фетюковичу. Но почему не аплодировали зрители спектакля? Ведь аплодисменты просто напрашивались! Кстати, среди публики была довольно большая группа русскоязычной молодежи в том возрасте, когда на такие мероприятия идут уже по доброй воле. Грандиозный двухлетний проект, стоивший огромных усилий его создателям, к сожалению, не произвел на публику должного впечатления. На третий акт остались только самые выносливые. Сидевший передо мной журналист пошел к выходу: он устал.

Спектакли «Ла Мамы», как и других офф-офф бродвейских театров, по своему статусу рассчитаны на мизерное количество зрителей и не предполагают повторных выходов на поклоны в финале. Впрочем, публика не очень-то и усердствовала.

Несколько слов о женских ролях. Почему-то даже в русских постановках они слабее мужских. Грушенька Сорел Томлисон — содержанка богатого купца Самсонова, капризная, вздорная, играющая Митей и Федором Павловичем, соблазняющая Алешу, устраивает гульбу в Мокром потому, что ее избранник — поляк, которого она ждала пять лет — тот «прежний и бесспорный» — оказался полным ничтожеством. С этакого расстройства да не напиться? А тут и верный Митя с шампанским и цыганами подвернулся кстати. И пошел швырять не ему принадлежащими деньгами налево и направо. И пленил он этим Грушеньку. А уж когда его неправедно засудили — и вовсе полюбила. Потому что пожалела. Русские женщины любят страдальцев. Пошла ли бы она за ним на каторгу, как жены декабристов? Не думаю. Надолго ее любви бы не хватило. Но уж в Америку за ним точно бы не поехала. «Да она там умрет с тоски», — сказал Алеше Дмитрий, обсуждая план побега. Достоевский не закончил роман, поэтому нам приходится только гадать о дальнейших судьбах его героев.

Впечатляюще сыграла Катерину Ивановну Даниэл Лэнглоис — особенно в двух сценах в суде, когда она давала противоречащие показания, и — после приговора. Вот уж где было обмороков, слез, проклятий и прощений, клятв, рыданий и всяческого надрыва. А я еще сомневалась в способности американских актеров рвать страсть в клочья.

Александр Харрингтон поставил «Братьев Карамазовых» буквально до самой точки, когда мальчики хором кричат «ура!» Алеше и вместе идут на поминки по Илюшечке есть блины. И было бы странно, если бы он опустил планы бегства Дмитрия, которые тот обсуждает с навестившим его в тюремной больнице Алешей. О побеге братья говорят как о деле решенном, с той только разницей, что Алеша предполагает, что брат сбежит с этапа в Америку, а Мите эта Америка — как нож острый. «Я эту Америку уже теперь ненавижу, — доверительно говорит он Алеше. — Я Россию люблю, русского Бога люблю, хоть сам я подлец! Да я там издохну!» При этих словах среди американской публики раздались корректные смешки. В этом месте режиссер мог бы сделать купюры, но, однако, не сделал. Из песни слова не выкинешь. Американцы не стали меньше любить Достоевского из-за его антиамериканских высказываний так же, как евреи — из-за его антисемитизма. Гению все дозволено. Очень актуальными оказались эти высказывания Федора Михайловича, которые он вложил в уста своему любимому герою, для некоторых наших соотечественников, отбывающих «американскую каторгу» и тоскующих по родным березкам.

16 января 2004

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 3(340) 04 февраля 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]