Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 3(340) 04 февраля 2004 г.

Сергей БАЙМУХАМЕТОВ2 (Москва)

ПРОВОКАЦИЯ

Большая ложь

Сергей Баймухаметов

Я видел это собственными глазами и рассказываю вам так, как есть. И видел, и слышал. Да если бы только я…

— Там гибнут наши братья! — кричал с трибуны нервный молодой человек, и зал отзывался гневным гулом.

Кто конкретно «погиб», почему «братья гибнут» и что «там» происходит, молодой человек не уточняет, да никто в зале и не спрашивает: сказано же — «гибнут». И точно так же всем ясно: «там» — это в Казахстане, а еще точнее — в Северном Казахстане, в соседнем Петропавловске, откуда приехали два «представителя», которые только что рассказывали собравшимся о «притеснениях русскоязычного населения».

Нервного молодого человека сменяет седой вислоусый старик в казачьей форме.

— Президент Назарбаев ведет геноцид русского народа! — решительно заявляет он.

Если учесть, что «геноцид» — это физическое истребление отдельных групп населения по расовым, этническим или религиозным признакам, сопоставимое и связанное в истории человечества с преступлениями и с именами таких людей, как Гитлер или Пол Пот, то становится жутко.

Дюжий мужчина в полковничьих погонах (сам себе присвоил звание и сам же погоны нашил) рассуждает хоть и несколько взвинчено, но деловито:

— Мне было сложно воевать в Приднестровье, а в Казахстане будет легче, потому что сам я из Казахстана, уроженец Щучинска: быт, условия, природу знаю… У меня отряд в восемьсот вооруженных казаков, все готовы…

Не больше и не меньше. К чему готовы? К вторжению? Кровь пролить готовы и войну начать готовы?! Кто-нибудь из них представляет, что такое война Казахстана и России, на границе протяженностью шесть тысяч километров? Они с ума сошли?

Но это ведь не просто разговоры на кухне и даже не просто сход казаков в Омске, это — передача Российского государственного телевидения, которая транслируется во все пределы стран Содружества. Причем утверждения участников передачи приводятся там как некая данность: никаких журналистских комментариев, вопросов, сомнений… А если их нет, то значит — неоспоримый, очевидный факт? Что же подумают, увидев и услышав это, люди, никогда не бывавшие в Казахстане вообще и в Петропавловске в частности, не знающие тамошней жизни и всю информацию черпающие из передач телевидения? А то и подумают: геноцид, братья гибнут, и вообще — идет война русских с казахами…

Напомню: тогда, в 1993-94 годах, телепередачи из Москвы по привычке воспринимались как голос Центра, Центрального телевидения. И потому в Казахстане многие простодушные люди считали, что Россия готовит вторжение в Казахстан. А в самой России после таких передач уже никто не удивлялся, читая в газетах, что в Петропавловске «казахская школа строится за счет русских школ»; там «русские пашут, а казахи пляшут», потому что «все руководящие должности занимают только представители титульной нации» и так далее, и тому подобное…

А теперь, читатель, приготовься… Никто из авторов этих передач и авторов многочисленных газетных заметок в Петропавловске не был. Никто!

Более того, пресс-секретарь главы администрации и председатель местной телерадиокомпании, пораженные всем увиденным, услышанным и прочитанным, обращались в Москву, обзвонили собкоров российских изданий во всех соседних российских городах: да приезжайте же и своими глазами посмотрите!.. — нельзя же так, ребята, коллеги!..

Никто не приехал.

А поскольку я родом из Петропавловска, часто там бываю, знаю положение дел, то я и взялся вынужденно за непосильное дело — противостоять потоку агрессии, лжи, провокации. Но что может один человек, особенно когда его не желают слушать и печатать? Тем не менее, где-то и что-то удавалось иногда сказать.

Кстати, как истинный петропавловец я говорю о своем городе, будто он давно и широко известен всему свету. На самом деле это не так: его то и дело путают с Петропавловском-Камчатским. Что обидно… И потому дам справку. (Замечу в скобках, что она, справка, дается на то время, когда происходили события, на 1993-94 год).

Итак, Петропавловск — центр Северо-Казахстанской области, граничащей на западе — с Курганской, на севере — с Тюменской, на востоке — с Омской областями России. Население — двести пятьдесят тысяч человек, всего в области проживает шестьсот пятьдесят тысяч. Промышленность — оборонная. То есть, безработица, вынужденные отпуска, поиски нового места в жизни — а значит, поводов для недовольства хватает.

На строительство казахской школы действительно затрачены большие деньги. Но при этом ни в одной газете не говорилось, что в Северо-Казахстанской области все (!) восемьсот школ — русские, и только одна (!) — казахская. Которая пятьдесят лет ютилась в трехэтажном деревянном доме… (Сейчас в городе три или четыре казахские школы).

Тот, кто утверждает, будто все начальственные должности здесь заняты исключительно казахами, тот лжет намеренно и сознательно, рассчитывая именно на неосведомленность российских людей. На самом деле:

— губернатор Северо-Казахстанской области — русский;

— мэр областного центра Петропавловска — русский;

— из семнадцати начальников областных управлений — шесть казахов;

— из семи начальников городских управлений — один казах;

— из ста пятидесяти директоров совхозов — тридцать девять казахов;

— из восемнадцати директоров городских заводов и фабрик — один казах.

Наверно, это более или менее естественный расклад в области, где городское казахское население составляет семь процентов, а сельское — восемнадцать-двадцать процентов. Однако, есть в этой моей публичной «справке о национальном составе руководящих кадров» что-то неприятное: как будто тухлой воды наглотался. Не хватало еще уши измерять или черепа… Но меня вынудили…

(Поставим здесь большие скобки. Так было в 1994 году. За это время там сменилось три губернатора. Сейчас губернатор области — казах по национальности. Мэр Петропавловска — русский. Директора заводов так и остались. Официальных данных у меня нет, но по общим ощущениям больше стало казахов в управленческих структурах среднего звена. Не только в Петропавловске, в республике вообще. Кто-то считает это казахизацией, кто-то — исправлением давнего перекоса в сторону русификации, а кто-то — нормальным, естественным течением жизни. Мне же интересной представляется мысль двух казахстанских политологов, которые в статье, напечатанной во многих газетах республики, предупреждали об опасности государственных должностей. Они рутинны, они сковывают человека, замыкают его деятельность в рамках определенных функций. И если казахи начнут с административным восторгом занимать их повсеместно, то они отстанут в своем развитии от представителей других этносов, которые осваивают сейчас мир рыночной экономики и рыночных отношений, динамичный современный мир. То есть государственная служба не шибко способствует умственному, духовному развитию человека. Зато лени, самоуспокоенности, кумовству, коррупции — это да!).

Однако вернемся в 1994 год. Читатель вправе спросить: каким же образом явная и преднамеренная ложь проникла практически во все газеты, на радио и телевидение России? Откуда ноги растут?

Для объяснения сего феномена надо писать отдельную главу.

Как это делается

Русский вопрос был и есть. Ранее скрытый и скрытный, он стал очевиден всем после падения советской империи. Но для того, чтобы поставить его в современных условиях — пока лишь только поставить, обозначить некоторые границы проблемы! — требуется государственная мудрость, человеческий такт, деликатность души, образованность, ум и чувство.

Российская власть как таковая, а уж тем более государственный чиновничий аппарат подобными качествами не обладали никогда.

Демократы, временно пришедшие к управлению, были заняты празднованием победы над коммунистами и реализацией гарвардских экономических теорий.

Российская интеллигенция, осмысливая исторический катаклизм, случившийся — подумать только! — на ее глазах, говорила и писала о чем угодно, но только не о «национальном вопросе», она вообще чуралась этих слов, особенно применительно к русским.

И тогда зияющую пустоту мгновенно заполнили другие, совсем другие люди… На наших глазах некто Жириновский объявил себя «защитником русскоязычного населения» и в хамских тонах и выражениях заговорил о соседях, бывших «братских» республиках, откуда он сам, кстати, родом. Он с нахрапом, с импонирующей толпе агрессией разыграл эту карту (в одной колоде с другими, разумеется) в избирательной кампании 1993 года — и выиграл ее! После такого успеха в один голос с Жириновским заговорили вчерашние интернационалисты и сегодняшние националисты, патриоты всех мастей и коммунисты всех оттенков.

Естественно, точно такими же по составу стали «ячейки», «землячества», «общины», моментально возникшие в городах ближнего зарубежья. Впрочем, не буду обобщать: речь-то о конкретной области и конкретном городе.

Итак, именно в те времена в Петропавловске были созданы «русская община» и «землячество казаков». Основу их составили пять или десять активистов, объявивших себя «защитниками русскоязычного населения» плюс два десятка пенсионеров, приходящих на собрания, и два десятка молодых людей, надевших на себя непонятные мундиры с погонами. И — всё. Ни один из видных людей города (есть исключение, о котором — отдельно и подробно), уважаемых журналистов, литераторов, ученых, артистов, руководителей предприятий, инженеров или рабочих в эти организации не вступил и вообще — обходил их членов стороной. Даже глава местного отделения социалистической партии, бывшей коммунистической, всячески открещивался от какой-либо близости с ними, хотя они-то к нему льнули.

Первые два или три собрания прошли довольно бурно. Но постоянно и перед одной и той же аудиторией говорить о «притеснениях русскоязычного населения» в городе, где девяносто три процента населения родным считают русский язык, — можно только при определенной психической взвинченности ораторов и точно такой же неадекватности слушателей. Да и то — один или два раза. А далее — требуется другая аудитория. Но ее — нет. Люди или отмахиваются, или смеются, или же опасливо и брезгливо сторонятся. Потому как, опять же, создавать и пропагандировать русскую общину, то есть нечто отдельное, обособленное, в русском по истории и укладу жизни Петропавловске, в котором русского населения, в процентном отношении, примерно столько же, сколько и в Москве, — занятие более чем странное, если не сказать — подозрительное.

Я говорю о психической взвинченности. А если она сочетается еще с точным, наглым и циничным расчетом? А еще — вполне возможно — с руководящим указанием? Вы как хотите, а не верю я в такую организованную общественную активность масс. Социалистическую партию, к примеру, создавала организация коммунистов. А «русские общины» — кто? Да еще вдруг и сразу? Сами? Безусловно, был какой-то единый направляющий орган.

Так или иначе, два-три активиста «землячества» и «общины» стали разъезжать по соседним с Северным Казахстаном областям России, выступать на собраниях, встречаться с корреспондентами, рассказывать им о… (см. выше). И вот уже в местных изданиях регулярно появляются заметки, статьи о… (см. выше). Тотчас же их агрессивно-панически-подстрекательский тон подхватывают московские издания определенного толка. Да если б только они… Одну из подобных заметок в омской прессе берет собственный корреспондент «Известий»(!) по Омской области, слегка редактирует по стилю и она, чуть переделанная, но все с тем же зловещим подзаголовком «Как бы Северный Казахстан не стал вторым Приднестровьем» выходит в самой популярной и авторитетной газете России! О передаче Российского телевидения я уже говорил…

Но почему в редакциях никто не задумался: если есть угроза «второго Приднестровья», это значит, что кто-то призывает к отделению Северного Казахстана от всей республики, к автономии? Так оно и было. Ключевое слово программы «защитников» — «автономия». Но почему же тогда в редакциях поддержали этих людей? Неужто в 1993 году на примерах Карабаха и Приднестровья не видно было, к какой крови и хаосу приводят попытки пересмотра границ?

А «представители» и «защитники русскоязычного населения» Петропавловска продолжали свою деятельность, регулярно наезжая не только в Омск, но и Курган, Тюмень, Челябинск, Оренбург, другие соседние города, собирая вокруг себя единомышленников и радостных от предвкушения корреспондентов. И катился, катился по России мутный вал лжи, клеветы, концентрированной злобы, четко направленного подстрекательства. Если уж «Известия» — авторитетнейшая, максимально объективная, скрупулезная в разработках газета не удержалась, то что говорить о многочисленных изданиях с ярко выраженной партийной, групповой, клановой направленностью. Одно только слово могу найти — шабаш…

Но, удивится читатель, почему же в редакциях этим «представителям» верили на слово и поддерживали их? Мало ли кто что может сказать… Почему не проверяли, не съездили, наконец, в Петропавловск?..

Могу только предполагать, и мой вариант ответа будет очень неприятным и очень жестоким. Верили на слово, печатали не проверяя, не задумываясь, потому что хотели верить.

Сделаем здесь паузу, дабы читатель имел время заглянуть в собственную душу, а также в бездну психологии народных масс вообще и психологии экстремизма в частности.

Кто эти люди

Если задумывать роман о событиях в стране после девяносто первого года, то будущему автору непременно надо пожить в провинции. Там воочию предстает изначальность страстей наших, там всё и всех видят и знают насквозь.

К примеру, в Москве давно уже витийствует под красными знаменами некий товарищ, в советские времена работавший за границей и стучавший на своих сослуживцев в органы. Факт этот, подтвержденный документами, был достоянием прессы, но затерялся в столичном политическом шуме и гаме, в масштабности происходящего. Трудящиеся массы, которых он призывает к свержению строя, и не догадываются о стукаческом прошлом своего предводителя. Для всех он уже довольно давно чуть ли не народный заступник…

В провинции такое не пройдет. Там не спрячешься за туман словес. «Что это вы о Крикуне и Комсомольце все время пишете? — удивлялись в Петропавловске. — Мы-то их тут как облупленных знаем, внимания на них не обращаем, а вы…»

Но в том-то, повторюсь, и заключается наивная ошибка провинции, что она свое знание часто выдает за всеобщее, как бы не ведая, что за пределами Петропавловска о их жизни не знают ничего, и там, за пределами, те же Крикун и Комсомолец будут выглядеть в глазах мира так, как их подадут.

Посему и попробую набросать здесь портреты четверых активистов, назвав их — Крикун, Комсомолец, Сержант и Эстет. Подлинные имена и фамилии скрываю не из боязни (в передаче «Мира» по первому каналу ТВ я их показал и назвал), а потому, что в последнее время убедился: некоторые люди только и ждут, жаждут, чтобы их имена мелькнули в прессе. Под любым соусом, в любом контексте, лишь бы назвали. Они мгновенно усвоили и раскусили закон толпы и психологию толпы в скандальные смутные времена, во времена размытой морали, этики, нравственности: говорите что угодно, все равно скоро суть дела забудется, а имя на слуху — останется. А если имя запало, то ты по нынешним понятиям — уже деятель…

Итак, Крикун. Член КПСС. Уроженец Петропавловска. Работал на Украине и в Казахстане. До 1987 года занимал вторые по рангу должности в областных партийных газетах. Карьеру сделал на очерках из жизни Ленина. Сослуживцы вспоминают о нем с ужасом. То, что он человек буйный, конфликтный — это одно, а вот то, что он все свои споры с коллегами итожил письмами в партийные органы — совсем другое. Вполне возможно, что эта черта — патологическая. Как-то он, будучи в Крыму проездом, не поленился-таки изобличить недостатки местной журналистики в письме Крымскому обкому…

С 1992 года получает пенсию по инвалидности. Диагноз — циклотимия, то есть легкая форма маниакально-депрессивного психоза, депрессивная фаза. Пишу об этом только потому, что официальный диагноз был оглашен на суде и в печати. После этого Крикун стал повсеместно утверждать, будто таким же заболеванием страдал академик Сахаров. И это — очередная ложь.

Побыв немного антикоммунистом, демократом и будучи уже «защитником прав русскоязычного населения», он выкрал в петропавловской типографии клише заголовка газеты «Вознесенский проспект», поехал в ближайший райцентр Курганской области, напечатал там листок со своими взглядами по национально-территориальному устройству и распространял его в Петропавловске, в результате чего действительный редактор действительного «Вознесенского проспекта» был вызван в прокуратуру и обвинен в разжигании межнациональной розни…

В силу упомянутых причин пребывал в постоянном конфликте и с властями, и с окружающими людьми, постоянно разрешая его в судах. На одном из заседаний (поскольку давно уже позволял себе всё, убежденный в безнаказанности) обрушил на судью потоки такой площадной брани, увязанной с ее еврейским происхождением, что даже терпению петропавловской юстиции пришел конец. Крикуна обвинили в особо циничном хулиганстве, оскорблении суда и, к радости властей, осудили на год или полтора с отбытием…

Разумеется, все это в российской прессе подавалось как политический процесс. И он таковым и был. Но обвинять и судить Крикуна за разжигание национальной розни власть почему-то не осмелилась, а тут он сам дал повод… А поскольку Крикун, не имея никакого отношения к российскому житью-бытью, тем не менее владел почему-то российским паспортом, то вся кампания шла под флагом «защиты российского гражданина»…

Второй персонаж — Комсомолец. До последних дней коммунистической власти в Казахстане заведовал идеологическим отделом обкома комсомола. Затем, после перерыва на колебания, увешал квартиру иконами, надел сапоги и папаху, сшил мундир, засунул за пояс нагайку, нацепил на плечи полковничьи погоны и объявил себя атаманом казаков Ишимского землячества. Власти землячество не зарегистрировали, что дало Комсомольцу прекрасный повод изображать из себя гонимого. Тогдашний губернатор области отказ в регистрации объяснял так:

— Мы считаем, что казачество ушло в историческое прошлое. И создавать искусственно какое-то особое сословие, претендующее на привилегированное положение в народе, на какие-то особые условия и льготы — увольте… Нас в первую очередь не поймет и осудит основная масса населения, которая на своих плечах выносит тяжесть переходного периода без всяких льгот и привилегий. Это не значит, что мы не помним и не чтим культурные традиции прошлого: у нас в бывшей станице Пресновской создан музей казачества, есть ансамбль песни и пляски. Но эти люди в культурно-просветительской деятельности участвовать не желают. Хорошо, тогда мы им предложили взять конеферму в совхозе «Островский» — традиционное крестьянско-казачье дело. Тоже отказались. Тогда чего же они хотят? Они хотят быть в городе и носить форму — вот и всё их казачество. Очевидно, что организация создается с заведомо политическими целями.

Одним словом, есть прекрасный тихо тлеющий конфликт с властями, регулярно освещаемый в местной или центральной российской прессе. Но Комсомолец — человек гибкий, не лезет на рожон. Это Крикун, буйный по нраву и несдержанный в словах и мыслях, выдает себя с головой: то оскорбит чьи-то национальные чувства, то призовет «создавать из русских людей в Северном Казахстане пятую колонну», не ведая, что понятия «пятая колонна» и «фашистский путч» связаны воедино. А может, он говорит это сознательно? В отличие от него, Комсомолец всегда знает, где и что говорить. В общем, комсомольская школа. Недавно он петропавловское житье сменил на московское, на работу чуть ли не в аппарате Государственной Думы. И — пропал из виду. Хотя кто знает — вполне может возникнуть. Такие всегда требуются. А может быть, уйдет в бизнес, поскольку, как и все комсомольские аппаратчики последнего поколения, с самого начала не упускал бизнес из своего внимания.

Сержант по сравнению с Крикуном и Комсомольцем — что-то вроде пожилого, но очень рьяного и недалекого сержанта-сверхсрочника, упоенного своим рвением. Всю жизнь он проработал в конструкторском бюро на военном заводе, был там парторгом в первичной организации. В итоге из него не вышло ни яркого инженера, ни карьерного всезнающего партийного функционера. По партийной линии он все годы бубнил про интернационализм, но в душе, видимо, тлел совсем другой огонь. Потому что сейчас, даже перейдя из распущенной компартии в социалистическую партию, но получив свободу мыслей и слов, он все человечество и весь город начал различать исключительно по национальному признаку. На моих глазах было: увидев в заводском цехе большую съемочную группу местного телевидения, он во всеуслышанье, бурно стал выяснять и вычислять, сколько в ней казахов и неказахов… И мерзко было, и противно, и в то же время почему-то жалко пожилого человека… Но… Но однажды я увидел его на экране монитора, просматривая на местном телевидении кассеты с записью какого-то городского митинга под красными флагами. Камера «взяла» его крупным планом. Каким должно быть лицо человека в такой момент, в такой день? Не знаю, наверно, серьезным, тревожным, озабоченным, суровым… Нет! Лицо этого человека лучилось сладострастием, оно сочилось, маслилось, на нем написано было огромными, кричащими буквами: «Вот она, заварушка! И я на виду! Лицом к народу! У микрофонов!»

Жалко мне его по-прежнему. Но в тот миг стало немного жутковато.

Что ими движет

Я помню, помню, что не нарисован еще портрет Эстета. Но о нем — отдельно, поскольку Эстет среди этих людей — явление исключительное, малопонятное. А пока же я для будущего романиста проведу опыт психологической типизации действующих персонажей.

Что у них общего, при всей разности возрастов, профессий? То, что все они — члены КПСС. И не торопитесь возражать: мол, почти всё взрослое население состояло в партии, но рядовые люди ничего с того не имели… Тут есть небольшая доля лукавства. Имели… Самый рядовой клерк знал, что его-то с работы не уволят, что он — первый кандидат на более высокую должность. Самый рядовой слесарь, угодивший в историю с вытрезвителем, знал, что — замнут, не станут публично лишать его очереди на квартиру. Имели. Причем, не самое последнее — уверенность. Однако рядовые коммунисты сейчас наивно пытаются доказать обратное потому, что никогда не были в шкуре обыкновенных, непартейных, людей.

А уж наши-то герои были не рядовые. Всю жизнь прожили и привыкли быть на особом положении, так привыкли, что даже не замечали. И когда вдруг их партийная земля ушла из-под ног, им пришлось очень тяжело. Так тяжело, что они в новой жизни судорожно схватились за всё, что им подвернулось. А мы удивляемся их мгновенному перерождению: мол, как так, — вчера «Интернационал» пел, а сегодня — махровый самостийник. Или, подобно Крикуну, позавчера коммунист, вчера демократ, а сегодня — националист в союзе с казаками и бывшими коммунистами.

Хотя никто ж никого у нас не клеймил и не клеймит. Ну, учился ты в школе дьявола, даже в первые ученики стремился, — Бог с тобой, забыто… Но ведь дико и нелепо, когда комсомольский идеолог, который воспитывал молодежь на примерах славных подвигов красноармейцев, уничтожавших белоказаков, а также постоянно боролся с религиозными веяниями среди молодежи, теперь на глазах у меня, никогда не состоявшего даже в комсомоле, публично демонстрирует, какой он самый что ни на есть верующий белоказак! Оторопь берет, когда вчерашний певец Ленина на глазах людей, никогда не состоявших в его партии, распространяется о том, какой он демократ и антикоммунист и учит нас, какими бяками были большевики во главе с их вождем Лениным!

Если тут подходить с нашими мерками и пытаться понять логику, то можно умом тронуться, честное слово. Но в том и дело, что здесь действуют другие законы. Здесь и не задумываются, что говорят и творят, здесь в панике диктует бешеное нутро, которому и не надо перерождаться, которому всегда было все равно, тем более сейчас: хоть в коммунисты идти, хоть в сионисты, хоть в казаки, хоть в казахи — лишь бы снова быть на особом положении, снова быть на виду, снова — в первых рядах… Насколько мне известно, при вступлении в партию была стандартная форма заявления: прошу принять… потому что хочу быть в первых рядах строителей коммунизма. В той жизни, по сравнению с остальным народом, они и были и привыкли быть в первых рядах. По их, конечно, представлению… То есть на должность, на квартиру и так далее.

Другой немаловажный психологический фактор я определил бы так — комплекс вечно вторых. Это среди нас они были на особом положении, а там, внутри своего партийно-чиновного мира — вечно вторые или даже третьи-четвертые. Крикун — вечный заместитель редактора, Комсомолец — в тени секретарей обкома, Сержант — и вовсе функционер на уровне первичной организации… И вдруг — первые словно провалились. Исчезли вместе с системой. И перед теми, кто вечно был на вторых-третьих ролях, открылась возможность стать первыми. Неважно где и кем. Хоть казаком, хоть националистом, хоть первым на заводе социалистом. Главное — первым! Не участвовать в заседаниях, а — выступать, не слушать, а — говорить. Упоительная, пьянящая возможность!

Комплексы — это сжатая пружина, страшная взрывная сила.

Но вполне возможно, что все мои психологические упражнения — наивный лепет. Может, никаких там метаний нет. А просто дергают за ниточки, как марионеток. Но об этом — потом. А сейчас я закончу попытку психологической типизации в помощь будущему романисту и перейду к портрету четвертого персонажа — Эстета.

Загадка

В шестидесятые годы в Петропавловске он слыл вольнодумцем. Всегда прекрасно одетый, с подчеркнуто литературной речью, со своими стихами-трансформациями древнегреческих мифов, с разговорами только и единственно о высоком, всегда с непременными книгами в руках (только что из магазина): то с монографиями об импрессионистах или «Мире искусства», то с редкими изданиями японских философов — он в захолустном тогда городе был как птица редкая, залетная. Одним словом — эстет. Тогда еще только входило в языковый оборот выражение — рафинированный интеллигент.

Таким и был наш герой.

На собраниях литературного объединения, а чаще после собраний, в узком кругу, в застольях он говорил о Мандельштаме, Ахматовой, Цветаевой, Пастернаке, Солженицыне — именах и людях, тогда и там практически неизвестных. Да-да, неизвестных. Миф о самом читающем в мире народе требует постоянных оговорок и корректировок: что читали и кого знали. Иначе литературные столицы и литературные круги будут пребывать в постоянном и приятном заблуждении, что страна живет в унисон их мыслям, чувствам, читает, обсуждает и чтит те же имена, что и они. К примеру, в семидесятые годы, на гребне литературной славы Астафьева, Белова, Распутина, в провинции о них знала редкая учительница литературы… И даже имя Солженицына в провинции стало известно только тогда, когда он получил Нобелевскую премию и власть стала делать из него врага и громогласно бороться с ним.

А в Петропавловске был такой человек… Он даже о процессе Даниэля и Синявского говорил то, о чем не писали в судебных отчетах. Понятно, что уж он-то прочно сидел на заметке у местных органов.

Однако в судьбу нашего героя гэбэшники не вмешивались. Во всяком случае, явно и открыто. Таким образом, жизнь и работа его протекали без особых препон. И в новые времена он вступил как уважаемый в городе человек. Известный всем. Многим тогда думалось: как важно, что именно сейчас в Петропавловске есть он. Не запятнанный в прошлом ни партийными, ни комсомольскими ярлыками, ни близостью к власти, ни воспеванием тогдашних порядков. Человек, который может напомнить в нынешней смуте и хаосе о ценностях непреходящих.

И когда он заговорил — все вздрогнули. Он встал рядом с Крикуном — в самом прямом смысле — и заговорил о «геноциде» и «автономии». Шок. Одно слово можно сказать — шок. Интеллигенция Петропавловска буквально отшатнулась от него. Десятки лет прошли в общении, в литературных спорах-разговорах, и вдруг, сразу — отстранились. Дело еще и в том, что Крикун в кругах петропавловской интеллигенции — все равно что прокаженный, никто с ним не знается. И Эстет, встав с ним рядом, более того, объявив себя его единомышленником, автоматически попал в это поле невидимости. Его как бы не стало.

Но с кем же он общается? Предположим, вот сейчас подступило, вот сейчас ему просто необходимо переговорить, допустим, об «Орестее» Петера Штайна на московской сцене… С кем?

Однажды, когда я был в Петропавловске, Крикун через посредников настоял на встрече. Чтобы изложить свои взгляды. Собрал весь актив: Комсомольца и еще человек пять. Эстета не было. Так они по телефону вызвали его. И он тотчас пришел.

Вообще, тягостное это было зрелище. Пожилые мужчины (кроме Комсомольца), далеко не щегольски одетые (опять же, кроме Комсомольца), забывшие о своих основных профессиях, о радостях жизни, о просторе человеческого общения, замкнутые в своем кругу, зацикленные на какой-то идее, мнящие, что они занимаются политической деятельностью… Тяжелый случай. И он — среди них. Рукавами соприкасается…

Ну не может этого быть! В конце концов, они гигиенически несовместимы. Не говоря уже об общем духовном, интеллектуальном поле. До пятидесяти с лишним лет жить в мире Сантаяны и Джойса, Кьеркегора и Рильке — и вдруг!..

Загадка, загадка… И все равно, что бы ни судачили мы о зигзагах человеческой души, я не верю… Не верю я в такое перерождение такого человека. Тут — что-то другое…

Ведь наш герой выступал и на митингах, где красные знамена полоскались. Не просто выступал, а — говорил на их языке. Я слышал, как он обвинял местные власти в том, что они республиканским властям «лижут …». Все-таки до конца перешагнуть через себя он не смог, не смог крикнуть во всеуслышанье, что «лижут», и потому сказал: «Лижут гениталии!».

Эстет…

Окончание следует.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 3(340) 04 февраля 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]