Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 2(339) 21 января 2004 г.

Шуламит ШАЛИТ (Израиль)

Мне сладостно любить взаимность…

Наряды, улыбки и тонкость манер, —
Пружины так крепки и прямы!
Направо картонный глядел кавалер,
Налево склонялися дамы…
                                                Тэффи

Ирина Коган

Красочный, эффектный мир цирка. Театр кукол. Весело пляшут марионетки. Вот этот ритм, эту атмосферу ей хочется передать в музыке. А ведь есть что-то бравурное и в народной песенке на ладино «Йо ме акодра»? Может ведь «картонный кавалер», наклоняясь к своей не менее «картонной» красавице, произнести: «Ночь обаятельна. В небе луна. Моя флейта звучит для тебя». А, может, добавить к ней еще один мотив? Кажется, получается.

Никто не видит в эти минуты ее сияющих глаз. Но и рассказывая, Ирина вся светится. Как будто ее вытащили из тяжких прозаических проблем: доставания зала для репетиций, денег на костюмы и поездки и многого иного в мир другой — любимый, чистый, звонкий, мир музыки, мир творчества. Говоря о музыке, о детях своего ансамбля, о людях, которые не мешают творить, а помогают словом, того больше, делом, она преображается, становится совсем юной, дерзкой, очаровательной. В нашем бессмысленном жестоком мире можно еще сочинять такую искрящуюся музыку? «Не часто, не всегда получается, но в душе, как в коробочке, всего намешено: и горечи, и сладости. И все просится наружу, желает быть высказанным».

Ирина Коган — композитор, аранжировщик, пианистка, скрипачка, специалист по еврейскому фольклору и, наконец, создатель и руководитель ансамбля «Дети царя Давида». Полагает счастьем, что первые шаги делала в Иерусалиме. Переехав в Реховот, всё начинала с нуля. Создала новую группу. Получив известность, приглашена была и в Ришон-ле-Цион. Комплектует новую группу в Тель-Авиве, под эгидой Национального управления по еврейской культуре на идиш. Я пригласила Ирину написать музыку к нескольким моим радиопередачам. К стихам детской поэтессы Беллы Ерухимович, памятной многим в России как Белла Белова. К «Мадригалу» В.Жаботинского. К рассказу о золотом веке еврейской поэзии в средневековой Испании. К стихам Овсея Дриза. Такой разброс. И музыка разная. Радостная и задорная, поэтичная и печальная. Вышел ее компакт-диск, и мне выпала честь рассказать о нем и о ней, за творчеством которой слежу много лет.

Композитор, как и художник и поэт, человек, творящий искусство, только с лицевой стороны — такое же существо, как остальные люди: ест, пьет, плачет, смеется. Внутри же, тайно от внешнего мира, идет какая-то совсем иная жизнь, постоянная переработка увиденного, услышанного, впитанного мыслью, пересозидание всего этого знаками близкого искусства. Эту невидимую постороннему работу можно, наверное, назвать препарированием мыслей, эмоций в линии, краски, у нее — в звуки.

Вот звучит ее «Легенда», написанная к передаче о Жаботинском. «Творец — счастливый человек или несчастный?» Она отвечает: «Не или-или, а и-и. Иногда это парение в неведомых высях, а иногда — невыносимое страдание. Острее других чувствуешь, более раним, будто живешь без кожи». И вдруг рассмеялась: «Недаром жить рядом с поэтом, композитором — редко для кого счастье, чаще — мука». Ведь только что смеялась. И вдруг тихо: «И одиночество глубже, непереносимее». Вчера она схватила солнечный удар. Днем, в адскую жару, поехала на море. За настроением? Почему не вечером? Вечернего моря боится. Накатывает стихия. Непросто понять самое себя. Непросто открыться другому. О том, что одаренному трудно, признается каждый, это прочтется и услышится. Редко кто признается, что с ним не легко. И она не признается. Ей ведь нужно так мало — человеческой любви, понимания и возможности творчества. Какие тайны скрыты за этими словами? Нам не дано в них проникнуть. Знаю, что первый брак распался еще в Ленинграде. Что единственная дочь далеко. Что и во втором браке — за религиозным американским евреем, мальчиком прошедшим ад Освенцима, старше ее на добрых два десятка лет, несладко. Он подошел, высокий, светлая рубашка, серые брюки, кипу она сразу и не заметила. Сказал странную фразу: ты послана мне свыше. До сих пор не объяснил, что имелось в виду. Говорила себе: человек перенес такое, полюби его… Но очень много сложностей. Разность миров. Ни один не может полностью жить жизнью другого. Это ведь объяснимо. Ничего особенного. Скажет коротко: жизнь поскупилась… И больше ничего не скажет. Но дар ведь ни на что не променяешь… Нет, ее музыка не всегда, не часто искрится весельем.

Почему у родившейся после войны, не испытавшей ни репрессий, ни побоев, ни гетто, ни голода, возникла вдруг потребность написать о погибших детях? Потому написалось, что следующая за музыкой любовь — дети. «Мы все могли быть ими, с ними, нас всех могло не быть. Отдала их памяти частицу себя, своего сердца. Остальная его часть — детям живым, сегодняшним. Ее «Каддиш» звучал в тишине холодных сводов «Музея Диаспоры». А мне слышался голос польской узницы Виславы Шимборской:

«Вот так напиши. На бумаге простой
простыми чернилами: есть не давали.
Все умерли с голоду. Сколько их было?
Вот поле. На каждого сколько травы
приходится? Так напиши: я не знаю.
Историю смерть до нулей округляет.
Ведь тысяча и один — это тыща;
того одного — будто не было вовсе;
придуманный плод; колыбель без ребенка;
букварь, для кого неизвестно открытый;
растущий, кричащий, смеющийся воздух;
крыльцо — для сбегающей в сад пустоты;
то место в ряду, что никто не займет…
                                        (пер. А.Ахматовой)

И все-таки ее искусство оптимистическое. Ни в голосе ее, ни в музыке нет преобладания трагического восприятия жизни. Она не живет прошлым. Порою ее жизнелюбие поражает: не верится в существование ей подобных в нашем мире, в наше время и в нашем географическом пространстве. Дивишься ее дерзким современным ритмам в обработке старинного еврейского фольклора — на идиш, на ладино, в которые она сама влюбилась уже в Израиле. Это самое удивительное: росла в среде, далекой от еврейства, хотя отец из рода коэнов, Коган, и такое глубинное проникновение в звук еврейской речи, еврейского напева. «В моей душе было все, что есть в Торе, но я этого не знала. Слушая субботний Кидуш, я смотрю на пламя свечей, и голос звучит как прошедший сквозь все времена, уходит реальность…» Она убеждена, что на земле Израиля расцветают заложенные в человеке черты, крепнут воля к жизни, жажда творить, изобретательность, инициатива. Так, добавляет, у нее, и знает, что у многих, но, наверное, не у всех. «Идиш хочу выучить! Ведь я создавала свой первый детский фольклорный ансамбль из воздуха. И сейчас — не удается один проект, у меня в запасе два других». Она ставит перед собою четко выраженную цель: влюбить сегодняшних детей и подростков в забытые мелодии, устилающие слезами лица старшего, уходящего поколения. Еще вчера эти мелодии были далекими не только для детей, но и для их родителей. Она не говорит детям громких фраз типа: «вам нести эстафету еврейской культуры», но страстно желает этого, посему учится сама и учит их. Ей нравится давать песням новую жизнь! И детям, я вижу, интересно. Они не скучают. Ребенка ведь не заставишь заниматься тем, что ему неинтересно! Они будто купаются в шутливой песенке «Ингеле»!

Их голоса звучат как освежающий ливень в летнюю жару!

Популярную мелодию на текст поэта Иосифа Котляра «Сыграй мне песенку на идиш» донесла до нас когда-то Нехама Лифшиц. Это ее отец просил поэта написать новые слова на старинный мотив. И вот Нехама сидит в зале, а «дети царя Давида» возвращают ей ее собственную юность. Нехама мне сказала: «Это было восхитительно. Но столько людей окружили после концерта Ирину, что я только поцеловала ее и ушла». Ирина, поцелуй Нехамы дорогого стоит!

Год Ирина Коган жила и успешно работала в Соединенных Штатах Америки. И с радостью возвращалась в Израиль. «Наутро вхожу в автобус Реховот-Тель-Авив, а там девчонки-школьницы дубасят друг дружку школьными сумками и смеются, смеются — какая радость! Выхожу из здания Центральной автостанции — жара, хамсин — как хорошо!». Она много ходит пешком. Я догадываюсь об ответе, но все-таки спрашиваю: «И как же вам ходится по улицам?» Ответ, слово в слово: «Иерусалим наполняет светом и энергией. Но это все художники чувствуют. Хожу, счастливая, не хожу, а летаю». А в Тель-Авиве? Задумалась на мгновение. По Тель-Авиву ходится иначе. «Будто читаю стихи». Как это? «Апельсинные деревья вдоль тротуара, то они цветут и благоухает вся улица, да это ведь недалеко от радиостанции РЭКА, то расцвечены оранжевыми шариками, и все это имеет быть в центре города, а какие яркие тропические витрины и уютные кафе на Ибн Гвироль, Алленби, много молодежи, люди, лица — всё ей улыбается, всё вызывает неслышимые прохожим мажорные звуки». Говорю: «Это почти по Ахмадулиной. «Мне сладостно любить взаимность / всего, что вижу в этот миг». «Вот именно!». Она мгновенно запоминает и медленно повторяет: «Мне сладостно любить взаимность всего, что вижу…»

Всегда ли она была такой, всегда ли так чувствовала? Ведь так ощущают жизнь лет в девятнадцать-двадцать? «Я еще в этом возрасте жизни как бы не замечала, только стихи, музыка. Жизнь была в книгах».

В Ленинграде жила в шумном общежитии. Серию «Жизнь замечательных людей» читала, сидя в библиотеке. Там было тихо. Как-то возвращается в общежитие, оно было на улице Зенитчиков 7, в районе Кировского завода, и все увидели, что на Ирине нет лица.

— Что случилось, Ира? — спросил приятель, Леша, единственный мальчик на их музыковедческо-композиторском факультете.

— Его убили.

— Кого?

— Гарсия Лорку.

— С какого он курса?

— Испанский поэт. Могу дать почитать.

Ирина родилась в Харькове, куда родители со старшей сестрой Аллой вернулись из Сибири. Отец, инженер-конструктор Залман Коган во время Второй мировой войны оказался в Челябинске, ибо туда перевели его Харьковский завод. Производил танки Т-34. Жили, спали и ели в цехах, целыми семьями. Человек скромнейший, отец о себе ничего не рассказывал. Когда подросла, узнала, что он был одним из первых в Союзе специалистов по керамике, опубликовал книгу, множество статей в специальных журналах, на службе был на хорошем счету. Но она запомнила его плачущим. Это было ужасно. В 1951 году пятерых инженеров, пятерых евреев, неожиданно уволили с работы. Она не знала, что такое космополитизм, гонения на евреев. Но плачущий папа? Дальнейшее ей казалось менее трагичным. Как их выгоняли из комнаты (квартиры-то никогда не было), как жили в нужде, отца целый год не брали ни на какую работу, им почему-то никогда нельзя было пользоваться кухней, примус стоял прямо в комнате. Тогда казалось, что все это нормально. В один из своих приездов в Израиль балетмейстер Борис Эйфман, с которым вместе учились в Ленинградской консерватории, сказал, что у него «драматическое восприятие жизни». Вот и у Ирины оно такое. Может, это незабываемые душой папины слезы? Драма жизни прорастает в творчестве. Поэтому она и гармонично-спокойную музыку, например, Глазунова, не воспринимает, а с юности дышит Малером. А мама? Она была гением любви к детям. Софья Аграновская могла стать одаренной пианисткой, могла бы сделать музыкальную карьеру, как отец, саксофонист и флейтист Евсей Аграновский, или дядя Яша, с теплой фамилией Ломбард, известный всей Украине контрабасист и тромбонист. Но другой брат матери, дядя Абрам, пошел на свое горе в журналистику, при Сталине сидел в тюрьме, а сразу после освобождения умер, имена же двух его сыновей, выбравших ту же небезопасную профессию, все еще на слуху — это Анатолий и Валерий Аграновские. Такая вот семья.

Мамина же творческая судьба не состоялась. Человек с неординарными способностями и чудесными руками, из тех, о ком художники говорят: у нее безупречное чувство цвета, а музыканты — безупречный музыкальный вкус. Мама, умная, с огромным интеллектом, талантливая, просто пожертвовала собой, отдав всю себя семье. Воспитывала, кормила и берегла детей.

Сколько они навидались пионерских лагерей, санаториев, всяких лечебниц, куда мама добиралась с великим трудом, влача на себе тяжелый аккордеон, а за собой и двух девочек. Но зато, когда она на целое лето уезжала работать в Крым, у Аллы и Ирочки были солнце, море и витамины. А идише мамэ. Ирина говорит: «Они с папой очень любили друг друга и доверяли, расставаться на целое лето не хотелось, но на одну зарплату прожить было трудно, тем более, что мне потребовались инструменты — и фортепьяно, и скрипка». До Ленинграда она закончила Харьковскую музыкальную школу. Отца не стало в 1988-м, в Израиль они с мамой приехали в 1991 году, мама дожила до 2000 года. Но Ирина приехала не только с мамой, но и с дочерью Ксенией и семьей сестры Аллы. Алла — математик-программист, ее муж профессор Валерий Киржнер («Это такой человек, редкий! — говорит Ирина, — они самые близкие мне люди»). Вместе с дочерью Анечкой и мамой Валерия, Дорой Абрамовной, теперь тоже покойной, они поселились в Хайфе. Иринина дочь стала чемпионкой Израиля по каратэ в группе юниоров, но тренер переманил ее в Голландию, где находится сильнейший в мире клуб каратэ. Сегодня ее дочь — один из компаньонов процветающей голландской фирмы по веб-дизайну. Коммуникабельная, умеет и любит помогать людям. Жаль, что она далеко. С тренером своим рассталась, но вышла замуж за голландца. «Такой славный радушный парень», говорит теща.

Он потряс Иру тем, что, выйдя на кухню, произнес: «Доброе утро, чашки! Доброе утро, чайник!». Видимо, ему тоже пришлась по душе теща, ибо он переписал ее джазовую мелодию и отнес на службу. И теперь сотрудники одной голландской фирмы начинают утро с джаза, написанного в Израиле. «Старый джаз — это праздник раскованной души, — объясняет мне Ирина, — при том есть мелодия, гармония, а чувство выражено и пряно, и просто». Мне кажется, это можно отнести и к ее сочинению. Как многообразны ее вкусы и интересы. И джаз продолжает изучать.

Особое место в душе и творчестве чуть не с первого дня пребывания в Израиле занял еврейский фольклор на ладино, языке выходцев из Испании. Бывший президент Израиля Ицхак Навон, побывав в Иерусалиме на концерте ансамбля Ирины, пригласил ее для беседы. О чем они говорили? О детях, ее и его. Он не только устроил ансамблю постоянный репетиционный зал в одном из домов культуры, но и подарил сборник песен на ладино и попросил сделать обработки любимых им мелодий. Он же рассказал об Ирине своей сестре, пожилой даме по имени Мазаль, и та, удивленная, что вот какая, оказывается, алия приехала из России, интересуется ее родным ладино, в свою очередь, дала ей ноты песни «Ир ме керо мадре», которая вылилась затем в обработке Ирины в «Испанскую фантазию».

За ней последовали другие. Искала и нашла новые книги, ноты, думала, играла, писала…

Взяв за основу колыбельную «Tu estas durmiendo», написала поэтичную и драматичную оригинальную музыку на стихи неизвестного автора XV века. Поет солистка ансамбля Карин Малки, 12 лет.

А потом сделала обработку известной песни «Я вижу город» «En la mar di una tore». Поют Даша Блюм и Карин Малки, обе из Ришон-ле-Циона. В диск вошла и любимая песня на ладино «Сuando el rey Nimrod» («Когда царь Нимрод»), тоже в ее обработке.

Тут и элементы рока, и бита, все для того, чтобы приблизить древний еврейский фольклор к современности, чтобы он полюбился не только ее ученикам, но и широкому кругу молодежи.

Навон скажет ей: «Ваша работа заслуживает лучших театральных подмостков». С тех пор Ирина и ее ансамбль дали уже около двух тысяч концертов. Продюсер М.Голан снял о них фильм. Его показывали в Израиле и США. Они выступали и на лучших сценах Израиля — от «Гейхал-ха тарбут» в Тель-Авиве до «Биньяней-ха-ума» в Иерусалиме, на фестивале в Дрездене, где их ждут снова, перед Еврейской общиной Амстердама. Их репертуар огромен. Дети поют на иврите, идиш, ладино, фарси, йеменском, английском и русском языках. Все концерты построены на оригинальной музыке Ирины Коган и ее обработках еврейских народных мелодий. Но она и автор трех опер, двух балетов, камерных сочинений. Обо всем не расскажешь. Совсем недавно ей и ее юным артисткам аплодировали в Иерусалиме на презентации новой книги стихов Сары Погреб. Ирина написала музыку к пяти стихотворениям поэта. И ей кричали: «Браво!». Иногда не могу сказать, нравится мне ее музыка или нет, но она всегда будоражит, в ней есть внутренняя энергия, она будто воскрешает забытую картинку или напоминает страницу из твоей жизни, вот-вот придут детали, а они ускользают. При звуках ее «Легенды» мне кажется, что все еще есть надежда на верность и нежность. И это настроение долго сохраняется. Звуки исчезли, растаяли, но ими еще пропитан воздух…

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 2(339) 21 января 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]