Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 2(339) 21 января 2004 г.

Александр РОЗЕНБОЙМ (Одесса)

Пир во время холеры*

Наконец, с криками «Уже едут!» прибежали принявшие на себя роль «дозорных» мальчишки, со стороны Большой Арнаутской послышалась музыка и появилась свадебная процессия, возглавляемая все той же белой каретой, но теперь за ней ехали дрожки, в которых восседали только что объявленные мужем и женой Сруль-Фишл и Сура. В запруженный людьми Успенский переулок дрожкам никак невозможно было заехать, и новобрачным пришлось долго протискиваться сквозь толпу любопытствующего, бесцеремонного разглядывающего их народу. И лишь тогда, когда все участники церемонии, включая музыкантов, оказались во дворе и за ними наглухо закрылись ворота, люди начали медленно расходиться, громко обсуждая ранее услышанное и теперь подкрепленное увиденным: «А она еще ничего!», «Им-таки хорошо повезло!», «Нужно будет написать Моне!», «Вы смотрели, каких на нем часов и цепь?», «Мне бы немножко того, что все это стоило!»… А о грядущем избавлении от холеры, коей Сруль-Фишл и Сура были обязаны свалившимся на них счастьем, а присутствующие — зрелищем, никто даже не обмолвился, мало веря во всю эту затею.

Позабыли об том, наверное, и в зале, где музыка гремела неустанно, где играли «Мехутоним танц» и «виваты» — поздравительные мелодии в честь жениха, невесты и каждого из галантерейщиков поочередно. А они, как недавно на кладбище, чувствовали себя героями этого праздничного дня, уже переломившегося на вечер, самодовольно принимали поздравления, снисходительно выслушивали благодарности и, вообще, вели себя будто на долгожданной свадьбе родной дочери. И, упиваясь переполнявшим их осознанием собственной значимости, торжественно поднесли новобрачным собранную ими между собой довольно значительную сумму денег и дорогие подарки, тут же, конечно, продемонстрированные гостям, которые в это время старательно отдавали должное горячим, холодным и горячительным угощеньям. И только коллега хозяев праздника Коротянский сидел, призадумавшись, его супруга что-то горячо шептала ему ухо, показывая пальцем то на одного, то на другого галантерейщика, а он молча делал ладонью успокаивающий и многообещающий жест.

Через несколько дней в метрической книге одесского раввината, именовавшейся «Тетрадью на записку бракосочетавшихся в г. Одессе евреев на 1918 год», появилась должным образом исполненная запись о браке Сруль-Фишла Вайнфуса и Суры Белиньской, появились и были прочитаны публикой газетные сообщения с перечислением фамилий всех «отцов-благодетелей» новобрачных, и вся связанная с этой свадьбой шумиха, в отличие от холерной эпидемии, начала постепенно затихать. И тут прошел слух о том, что Шмуль Коротянский имеет намерение с самое ближайшее время… устроить еще одну «черную свадьбу».

Одессе случалось жить без хлеба, соли, спичек, воды, света и даже власти, но безо всяческого рода слухов она прожить просто не могла. И это в полной мере относится, по крайней мере, к старой Одессе, а о нынешней, как о присутствующих, говорить не должно. Слухи бывали самого невероятного толка и степени распространения — одним внимали только в пределах двора, другие распространялись уже на целую улицу, третьи циркулировали в каком-нибудь районе, четвертые молва стремительно разносила по всему городу. Но, независимо от географии, они рождались, жили, плодились подробностями, старели, умирали или, подтвердившись, обретали статус факта.

Как говорят в Одессе, вы уже будете смеяться, но слух о предстоящей «под патронатом» господина Коротянского «черной свадьбе» подтвердился, только теперь трудно сказать, что двигало им. Бело, серо или еще как позавидовал он Лившицу со товарищи, которые с упоением купались в лучах собственноручно спонсированной славы, подался ли на уговоры страстно возжелавшей того же супруги, — так или иначе, но вопрос был решен, и решение объявлено. Правда, наличествовала в этом деле одна тонкость: от какой же такой хвори должна была уберечь одесских евреев и их земляков других национальностей новая свадьба на кладбище? Ежели от холеры, то во имя этого уже сочетали законным браком Сруля-Фишла и Суру. Объявить же их прогремевшую на весь город свадьбу «недостаточной» или, чего доброго, «недействительной» для прекращения холерной эпидемии было бы не только неблагородно по отношению ко всем участвовавшим в ней лицам, но, самое главное, грозило полной дискредитацией всей и без того с прохладцей воспринимаемой идеи. Но тогда было вдвойне несчастное время, а потому выход нашелся легко и просто.

Коротянский решил устроить «черную свадьбу» ради прекращения эпидемии «испанки», которая одновременно с холерой свирепствовала в Одессе, равно как во многих регионах страны. В отличие от вспышки холеры, это была настоящая, со всеми смертоносными последствиями эпидемия, более трети всех больных в Одессе болели именно «испанкой», и она не щадила ни молодого, ни старого, ни богатого, ни бедного, ни биндюжника, ни банкира, ни меламеда, ни галантерейщика, ни поэта. В октябре ею заразился служащий макаронной фабрики Хаима Гольберга, двадцатидвухлетний, подававший надежды и уже печатавшийся поэт Анатолий Гамм с Ришельевской, 86. И, несмотря на все старания, его не смог спасти ни доктор Н. Эрлихман, приходившийся ему шурином, ни близкий друг доктор Э.Герман, ни мама Лея-Бейла, которая, что называется, подкладывала руки. Анатолия похоронили на 2-м еврейском кладбище, где годом раньше великий поэт Хаим-Нахман Бялик, сдерживая рыдания, говорил проникновенные слова прощания над свежей могилой «дедушки еврейской литературы» Менделе Мойхер-Сфорима.

…Поначалу, кто-то из одесских медиков, введенный в заблуждение некоторым сходством симптомов, скоротечностью болезни и высокой от нее смертностью, опрометчиво заявил, что «испанка», дескать, не что иное, как пришедшая из Испании легочная форма чумы, спасения от которой пока нет и вообще быть не может. Слух об этом мгновенно разлетелся по напуганному, готовому ко всяким неожиданностям городу, и породил панику, не менее страшную, нежели сама болезнь. И угасать она начала лишь после того, как пользовавшийся непререкаемым авторитетом профессор Я.Ю.Бардах со всей ответственностью заявил, что «испанка», при всей своей несомненной опасности, все-таки не есть чума, а новая и очень тяжелая форма гриппа. Кстати, как впоследствии стало известно, вирусы «испанки», подобно многим другим вирусам гриппа, зародились в Китае, а уже оттуда была завезены в Испанию и там впервые описаны специалистами. Так что совсем напрасно грешили на солнечную страну, где родился прославленный философ, ученый, раввинистический авторитет, комментатор священных книг Маймонид, он же Рамбам, и в тщетных поисках справедливости скитался по пыльным дорогам печальный рыцарь Дон Кихот.

В начале октября, проанализировав полученные от коллег сведения о заболеваемости «испанкой», Я.Ю.Бардах пришел к выводу и доложил на заседании общества одесских врачей о том, что эпидемия, как он сказал, «достигла или достигает высшей степени напряжения» и к концу месяца можно ожидать ее полного прекращения или, на худой конец, спада. Коротянского же оптимистичный прогноз уважаемого профессора не то чтобы расстроил, поскольку он, в общем, никому зла не желал, да и сам в любой момент мог оказаться жертвой болезни. Но он смекнул, что случись задуманная им «черная свадьба» тогда, когда эпидемия «испанки» уже пойдет на убыль, в глазах даже самых легковерных людей эта затея потеряет всякое подобие смысла. Посему Коротянский постарался форсировать события, но, как образно выразился в пьесе Исаака Бабеля «Закат» семидесятилетний раввин синагоги на Молдаванке Бен Зхарья, «Б-г имеет городовых на каждой улице… Городовые приходят и делают порядок».

Шмуэль Коротянский испросил у раввина О.З.Финкеля разрешение устроить «черную свадьбу» супротив эпидемии «испанки», а тот вынес это щепетильный вопрос на подробное обсуждение раввината. Большинство присутствующих высказалось в том смысле, что «не может быть действенной такая мера борьбы с эпидемией, как венчание на кладбище, после которого невежественные люди сразу же ждут благоприятных результатов, и затевается все это исключительно теми, которые готовые пойти на любые затраты, лишь бы только связать свое имя с каким-нибудь громким делом». Решающим стало мнение духовного раввина одесского раввината, члена Совета одесской еврейской общины Зуся Арон-Нахмана Фридмана, праправнука Дов Бера — «маггида из Межирича», который был достойным преемника знаменитого Бешта, основателя хасидизма. Зусь Фридман категорично предостерег от самой даже мысли об устройстве «черных свадеб», сказал, что это ни что иное, как святотатство, хилул кодеш, сиречь, осквернение святыни, просил обратить внимание на то, что Талмуд строго запрещает все, что можно рассматривать как неуважение к усопшим — еду, питье, громкие разговоры на кладбище, даже простое прохождение по его территории с целью сокращения пути. О каком же тогда венчании с праздничными столами и веселой музыкой вообще может идти речь!

Через несколько дней о том же говорили на заседании Совета одесской еврейской общины, где председатель Правления доктор М.С.Шварцман и заведующий отделом культа раввин Бунимович единодушно и решительно заявили о том, что «черные свадьбы» порождены исключительно суеверием и нездоровым мистицизмом малокультурных еврейских масс, всячески поддерживаются безответственными лицами и подлежат безусловному запрещению».

И ничего другого не оставалось «безответственному лицу» Коротянскому, как сообщить дома о том, что теперь он венчание на кладбище устроить не может. В ответ подвигнувшая его на все это супруга, которая хоть на день, хоть на час, но уже видела себя «первой дамой» на той свадьбе, закатила высокого накала семейную сцену. «Он не м-о-о-жет, — с издевкой пропела она, — Липа Лившиц может, Ицык Шерман может, — загибая пальцы, мадам методично перечислила всех до единого удачливых галантерейщиков-устроителей первой свадьбы и сорвалась на оглушительный крик, — а Шмуэль Коротянский не может!». Во дворе захлопали открывающиеся соседские окна и привычный к подобным пассажам супруг, на сей раз особенно задетый, что называется за живое, незамедлительно и что есть силы стукнул кулаком по столу. «Пусть уже будет «ша» и не делай мне сюда всю Базарную! — негромко, но твердо сказал он, помолчал и добавил, — или помимо этой свадьбы у меня уже ничего нет на голове». На том кончилось.

Отголоском этой истории появился в газете фельетон «Знаменитая гостья Одессы» о некоем гражданине, который во время холерной эпидемии вознамерился было устроить «черную свадьбу», но не успел до запрещения таковых. И раздосадованная супруга его категорично требует отправиться в Кодыму, Петроверовку или какое другое местечко и там непременно совершить задуманное действо. Автором фельетона был известный в городе журналист Яков Сиркес, который, не обольщаясь в отношении собственного таланта, десятки лет регулярно печатался в «Одесской почте» Абрама Моисеевича Финкеля, подписываясь не самым оригинальным псевдонимом «Фауст». Помимо «Почты» он под псевдонимами «Сириус», «Сирен», «Оптимист» и прочими сотрудничал в других местных периодических изданиях, дабы заработать на пропитание семьи и воспитание сына Осипа, названного в честь покойного дедушки. А сын унаследовал от отца «чего-то литературного», и, хоть звезд с высокого неба поэзии никогда не хватал, состоял потом в Союзе писателей, принял роскошный псевдоним Колычев, сочинял тексты песен, которые любил исполнять Краснознаменный ансамбль песни и пляски Советской Армии, и… остался в большой литературе персонажем романа И.Ильфа и Е.Петрова «Двенадцать стульев», выведенным там под именем автора бесконечной «Гаврилиады» Никифора Ляписа (Трубецкого). Папа до этого «триумфа» не дожил.

Холера же, как это предсказывал профессор Бардах, прекратилась лишь с наступлением холодов, «испанка» еще «задержалась». Но никаким профессорским предсказаниям не поддавались и ни перед какими морозами не отступали всякие другие беды, которые одна за другой сваливались на замороченные головы одесситов: бесчисленные смены властей, идей, лозунгов и денежных знаков, мобилизации, национализации, реквизиции, контрибуции, уплотнения, налеты, облавы, обыски, аресты, расстрелы, декреты, мандаты, митинги, собрания, декларации, воззвания и прочее, о чем вспоминать не хочется. Лучше уж, как это с грустной иронией предлагал Тевье-молочник, «давайте поговорим о более веселых вещах. Что слышно насчет холеры в Одессе?».


*Окончание. Начало см. «Вестник» #26(337), 2003 г.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 2(339) 21 января 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]