Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 2(339) 21 января 2004 г.

Семён ИЦКОВИЧ (Чикаго)

«Комсомольцы-добровольцы…»

Несколько лет назад в одном из пригородов Чикаго я познакомился с человеком нелегкой судьбы. Потом неоднократно встречался с ним и подолгу беседовал. Разглядывая сохранившиеся у него документы, мы вспоминали и анализировали прошлое, вместе перечитывали ту главу «Архипелага ГУЛАГ», где # ---------------------------------------------------------------- # Find out if there are any file attachments so we can delete them. my $query = qq! SELECT File FROM $Board WHERE Number = $Number !; $sth = $dbh -> prepare($query) or die "Query syntax error: $query. Reason: $DBI::errstr"; $sth -> execute() or die "Can't execute query: $query. Reason: $DBI::errstr."; my ($filename) = $sth -> fetchrow_array; if ($filename) { unlink("$config{'files'}/$filename"); } # ------------------------------------------------------------------------ # If there are no replies to this post then we delete it from the database $query = qq! SELECT Number FROM $Board WHERE Parent = $Number !; $sth = $dbh -> prepare($query) or die "Query syntax error: $query. Reason: $DBI::errstr"; $sth -> execute() or die "Can't execute query: $query. Reason: $DBI::errstr."; my $rows = $sth -> rows; if ($rows < 1) { my $query = qq! DELETE FROM $Board WHERE Number = $Numритории города Львова функционирует подпольная антисоветская националистическая молодежная еврейская организация — «Союз еврейской молодежи». На основании этих данных… арестованы и привлечены к уголовной ответственности по настоящему делу: Бергер Феликс Ефимович, Резников Леонид Яковлевич, Драк Измаил Петрович, Рахлис Елена Петровна, Драк Ефим Яковлевич, Файвелис Людмила Бенционовна, Гофштейн Нана Александровна, Шильц Михаил Исаакович, Усач Израиль Исаакович и Орлова Полина Семеновна. Проведенным по делу расследованием установлено: Бергер Феликс Ефимович, проживая в городе Львове и будучи антисоветски националистически настроенным, вместе с арестованными по настоящему делу… создал антисоветскую националистическую молодежную еврейскую организацию… с целью проведения антисоветской националистической пропаганды среди еврейского населения для его объединения и построения национального еврейского государства с выездом в Палистину» (так в документе — С.И.).

Читаешь теперь эту чушь, составленную не особенно грамотными чекистами, и ощущаешь, с какой легкостью они распоряжались судьбами и жизнями людей, как были уверены в своем всесилии и в том, что уж с них-то никогда за сфабрикованные дела спроса не будет (да ведь и правы оказались, сквозь трибуналы в духе Нюрнбергского процесса их не прогнали, никто этих преступников, за исключением отдельных случаев, пальцем не тронул, вышли они на пенсию, теперь состоят в советах ветеранов КГБ, просят президента Путина восстановить разрушенный на Лубянке памятник, символ их легендарного величия и залог безнаказанности).

Читаешь… и мороз по коже: «Допрошенные в качестве обвиняемых» «виновными себя признали», «в преступной деятельности изобличаются», а потому, «руководствуясь ст. 204 УПК УССР и директивой МГБ-МВД СССР от 18.IX.1945 года за № 162/101, следственное дело № 7842… направить на рассмотрение Особого Совещания при Министре Госбезопасности СССР с ходатайством о применении меры наказания…»

О мере наказания чуть ниже, а в чем же конкретно «преступление»? Вспомним 1948 год, воодушевление в связи с провозглашением государства Израиль. Советский Союз — за(!), арабские соседи — против, их вооружают британские колонизаторы, с Израилем воюет Арабский легион, возглавляемый английским агентом. Еврейские герои борются за правое дело, они обязательно победят, но их там еще мало, и сердце рвется туда. Британские империалисты сколотили против Израиля Арабский легион, так почему бы нам не собрать в СССР добровольческий Еврейский легион? Мы с двоюродным братом, студенты в то время, изложили эту идею в письме и отправили его почему-то на имя Ильи Эренбурга. Дошло ли письмо, не знаю, но, слава Богу, никаких последствий оно не имело, его, наверное, кто-то поумнее нас уничтожил. А если бы письмо передали в МГБ? Ведь уже был тогда убит Михоэлс, следователи госбезопасности копали против Еврейского Антифашистского комитета, государственный антисемитизм набирал обороты, так что вполне могли мы с братом попасть в его жернова…

Уверен, что таких, как мы, было много. Вот и наш замечательный композитор Владимир Шаинский, репатриировавшийся в Израиль, в своем первом интервью поведал, что первую попытку репатриации он предпринял еще в 1948 году: «Пошли в Еврейский Антифашистский комитет (ЕАК) в Москве. Там стояла целая очередь таких же, как мы, евреев, желающих что-то сделать для своего государства. Нас записали, но, видимо, эти списки ребята из ЕАК потом сами же и уничтожили. Ведь их всех вскоре расстреляли, а нас даже и не тронули…»

Школьные друзья, потом политзаключенные Изя Драк (слева) и Феликс Бергер — полвека спустя.

Примерно в то же время во Львове четверо почти таких же ребят — еще помоложе нас с братом — решили создать организацию «Союз еврейской молодежи», этакую как бы «Молодую гвардию», цель которой — призвать еврейскую молодежь добиваться разрешения на выезд в Палестину для борьбы за жизнь еврейского государства. Друзья-десятиклассники Феликс Бергер, Изя Драк, Леня Резников и Миша Шильц собрались в квартире одного из них (эта встреча будет им инкриминирована как «участие в нелегальных сборищах, где обсуждались организационные вопросы антисоветского националистического характера») и сочинили воззвание к молодежи (его в обвинительном заключении назовут антисоветской листовкой). «Ничего против советской власти в воззвании не было, — пишет в своих воспоминаниях Феликс Бергер (рукопись сейчас передо мной), — да и не могло быть, так как принимали его четыре комсомольца, ничего, кроме советской власти, не знавшие… считавшие, что экономическим строем государства Израиль должен быть, бесспорно, социализм, религия может быть «попутчицей», так как она тоже по-своему борется за создание государства (правда, были яростные дебаты, правильно ли это с точки зрения комсомольской морали)…»

Комсомольцы-добровольцы, милые мальчики-романтики и их подруги-девочки («Друзья мои, прекрасен наш союз», — восклицал тогда Феликс) избиты, измучены в тюрьме МГБ. Еще никак не доходит до их сознания то, что с ними творят и за что, почему вдруг преступными стали их естественные чувства и побуждения. С детства не знавшие национальной розни, кое-что узнавшие в эвакуации и еще больше — по возвращении на Украину, где увидели места массовых расстрелов гитлеровцами их безвинных родственников и друзей детства — кем, как не евреями, они могли себя чувствовать? И что плохого в стремлении помочь Израилю, тем более что Советский Союз явно на его стороне? Увы, тюремный двор, через который их водили на допросы, был вымощен памятниками с еврейского кладбища, они ступали по именам и шестиконечным звездам надгробий…

Цитирую обвинительное заключение по делу 17-18-летних школьников, вдруг представленных особо опасными государственными преступниками: «…направить на рассмотрение Особого Совещания при Министре Госбезопасности СССР с ходатайством о применении меры наказания: Бергер Феликсу Ефимовичу, Резникову Леониду Яковлевичу, Драк Измаилу Петровичу, Шильц Михаилу Исааковичу — 25 /двадцать пять/ лет ИТЛ, Драк Ефиму Яковлевичу, Рахлис Елене Петровне, Усач Израилю Исааковичу — по 10 лет /десять/ ИТЛ, Файвелис Людмиле Бенционовне, Гофштейн Нане Александровне — по 8 /восемь/ лет ИТЛ, Орловой Полине Семеновне — 5 /пять/ лет ИТЛ без конфискации имущества за отсутствием такового у обвиняемых».

25 лет исправительно-трудовых лагерей, то есть каторги! «Очевидно, если бы тогда не была отменена смертная казнь, просили бы ее… Впрочем, камеры смертников я не избежал», — вспоминает Бергер. Хочу обратить внимание сравнительно молодых читателей на особенности сталинского судопроизводства. Суда не было. В какой-то гебистской канцелярии, называемой Особым Совещанием, кто-то читал Обвинительное заключение (или даже не читал его) и выносил приговор. Особое Совещание отмерило обвиняемым, правда, не по 25, а «только» по 10 лет.

Рассматриваю выцветшую от времени справку, вложенную в рамку под стекло и висящую на стене постоянным напоминанием в квартире бывшего зэка. Выдана И.Драку 21 августа 1954 года при освобождении из тюрьмы № 2 г. Златоуста Челябинской области. Главный мой интерес: чем мотивировано освобождение? После смерти Сталина опомнились начальники и пересмотрели дело? Осознали, наконец, что перед ними не «особо опасный государственный преступник», а жертва произвола? Извинились перед ним? Ну, что вы! Органы не ошибаются, а освобожден преступник в связи со «снижением меры наказания до фактически отбытого срока». И всё! Валяй и будь доволен, что хоть жив остался, устраивайся с этой справкой, где тебе жить будет дозволено и где на работу примут. Реабилитация «за отсутствием состава преступления» неспешно пришла лишь 35 лет спустя. Ох, наша родина-мать!

Постойте! А почему — Златоустская тюрьма? Приговорили же не к тюремному заключению, а к ИТЛ, т.е. к лагерным работам?

О тюрьме — ниже. А лагерь? Был мой собеседник и в лагере, причем в знаменитом и, благодаря Солженицыну, известном на весь мир каторжном лагере, располагавшемся у казахстанского поселка Кенгир. Откроем «Архипелаг ГУЛАГ», вот глава 12 «Сорок дней Кенгира». Ей-богу, полезно время от времени перечитывать, совсем недавно это с нами было и, боюсь, из жизни России не насовсем ушло.

Кенгир знаменит восстанием заключенных, длившимся сорок дней и под конец задавленным танками. Восстание было спровоцировано охраной. «В том роковом 1953 году, — писал Солженицын, — с офицеров МВД сняли вторую зарплату… Это был большой удар по карману, но еще больший по будущему: значит, мы становимся не нужны? Именно из-за того, что пал Берия, охранное министерство должно было срочно и въявь доказать свою преданность и нужность… Те мятежи, которые до сих пор казались охранникам угрозой, теперь замерцали спасением: побольше бы волнений, беспорядков, чтоб надо было принимать меры. И не будет сокращения ни штатов, ни зарплат». (Замечу в скобках: и сейчас в России силовые структуры настойчиво доказывают, что они власти очень нужны как ее главная и вечная опора).

Кенгир был лагерь с преобладанием знаменитой статьи 58-й, политической. Воры, которых начальники Особлага считали социально близкими элементами, были туда доставлены (числом 650) специально для «наведения порядка». «Прибывает здоровый контингент! — злорадно предупреждали они Пятьдесят Восьмую. — Теперь вы не шелохнетесь!» (Солженицын). Но мера, обычно срабатывавшая, на сей раз не сработала. Пятьдесят Восьмая к тому времени сорганизовалась и решительно предостерегла воровских паханов. Те осознали, на чьей стороне сила (в лагере было 8 тысяч заключенных), и решили с политическими не связываться. Зато в восстании эта бесшабашная публика приняла активное участие.

Мой собеседник в общем согласен с Солженицыным, что восстание было спровоцировано лагерными властями. Конвой и охранники с вышек преднамеренно и все чаще стреляли в людей, им, очевидно, нужен был бунт, чтобы задавить его и тем самым отличиться. Они и воровской контингент пытались использовать, чтобы разжечь в зоне войну, а затем вмешаться и усмирить, показав себя в настоящем деле.

Рознь между уголовниками и политическими всячески инициировалась. Я и сам могу это подтвердить как нечаянный свидетель. Направленный по окончании института (в 1950 году) на строительство алюминиевого завода в заполярном поселке Нива-3 под Кандалакшей, я многое повидал за колючей проволокой зоны. Контингент там был смешанный, и, как правило, воровские паханы и уголовники-убийцы не работали, отдыхали в укромных местах или похаживали с лопатой на плече, подгоняя в работе доходяг-бытовиков и политических. Некоторых нужных уголовников лагерное начальство даже расконвоировало, то есть им разрешали под предлогом производственной необходимости самостоятельно, без конвоя, уходить из рабочей зоны в лагерь, заходя по пути и в гражданский поселок. Их титул был з/к-р/к (заключенный расконвоированный). Осужденным по 58-й статье расконвоирование было запрещено, они всегда были з/к-з/к (заключенными законвоированными). Мне там помогал в работе один такой з/к, инженер по специальности, я попытался перевести его в р/к, но лагерный начальник разъяснил мне, что это невозможно. Уголовника расконвоировать можно, политического, то есть «фашиста» (так их, политических, открыто называли!) — нельзя. Странно, что эта деталь лагерной жизни, очень, по-моему, показательная, нигде не встречалась мне в прочитанных книгах, поэтому я здесь о ней рассказал, несколько отвлекшись от записей, сделанных при беседе с бывшим з/к № СХ-962 И.Драком.

А он поднял еще одну тему, извечную для еврея, где бы он ни оказался, — о взаимоотношениях с «окружающей средой». Евреев в том лагере было сравнительно немного, десятки на фоне тысяч. Большинством заключенных Кенгира были украинцы-западники — как участники национального повстанческого движения, воевавшие на два фронта — и против Советов, и против немцев, — так и те, что сотрудничали с немцами, а также их родственники и простые крестьяне, сочувствовавшие им и дававшие приют, украинские интеллигенты, профессора, священники. Процентов десять — литовцы, латыши, эстонцы, неугодные советской власти. Процентов двадцать — русские, большей частью из попавших в плен в первые месяцы войны и возвращенных после войны на родину, но также и коммунисты старой закваски. Кроме того — грузины, чеченцы, китайцы, немцы, испанцы, венгры, поляки, полный интернационал. Начальству, конечно, было выгодно рассорить и разделить зэков по национальному признаку. По древнему принципу — «разделяй и властвуй». Направить злобу против евреев, казалось бы, проще всего, а все-таки в Кенгире это у провокаторов не вышло.

Что бы ни говорили интернационалисты, национальные чувства людей очень сильны. Особенно после их обострения военными и послевоенными потрясениями. Поэтому вполне естественно, что заключенные в лагере группировались большей частью по национальному признаку, даже если не были близки по взглядам, идеологии и прошлой жизни. Молодые львовские ребята-подельники оказались в Кенгирском лагере в разных бараках, но старались держаться вместе, общались по мере возможности, встречались и заводили разговоры с другими евреями, среди которых были и старые идейные коммунисты, и сионисты. Изя Драк с особой теплотой вспоминает румынского еврея по фамилии Хахам, лет пятидесяти, несравненного эрудита, получившего университетское образование в Бухаресте и Париже и просвещавшего в лагере молодых своих слушателей в вопросах еврейской культуры и истории, рассказывавшего о Зееве Жаботинском и других деятелях сионистского движения. «Во встречах с такими людьми было наше духовное спасение», — говорит Изя Драк (у него теперь другое имя — Самуил Дрейк; почему изменилось его имя — другая история, не относящаяся непосредственно к нашей теме).

В компанию лагерных друзей моего собеседника входили не только евреи. Был там и 25-летний русский инженер — с 25-летним же сроком заключения, был белорус — бывший уголовник, уже в лагере получивший новый срок по политической статье, был грузин-литератор княжеского рода — каждый из этих людей поддерживал связи и со своими соплеменниками, но, видно, какой-то еврейский характер у этой компании всё же был. По крайней мере, нашлись люди, именно так решившие истолковать инцидент, ничего общего с национальностью его участников не имевший.

У одного из еврейских ребят украли сапоги. Вора обнаружили. Друзья всей компанией зашли утром перед разводом в его барак и потребовали вернуть сапоги. Слово за слово — началась драка, которая была прервана сиреной на развод. После этого пошли по зоне нехорошие разговоры о евреях, пришедших к украинцам «качать права». Дело в том, что вор был из украинцев, полублатной, хотя статью имел политическую. Говорили, что он бывший полицай, из немецких прислужников, что его руки в еврейской крови. Вот он и его дружки и пошли по баракам объединять украинцев, и уже не о сапогах шла речь, а о евреях. Ощутив серьезную опасность, ребята пошли к самым авторитетным украинским лидерам (ими были идейные бандеровцы) для выяснения отношений: неужели украинцы станут на сторону вора? Вы же политические, как и мы, не так ли? Долго убеждать не пришлось, и по всем баракам пронеслась среди украинцев весть, что вора побили правильно и не лишне добавить.

Почти все евреи в той компании были из Украины, многие из Западной, так что с украинцами их в лагере по сути ничего не разделяло. Во многом была общая судьба. Приведу два маленьких отрывка из воспоминаний Феликса Бергера. «Во Львове была особая обстановка. Повальные аресты местных за украинский (а кого и за польский) национализм, целые семьи вывозились в Сибирь, Казахстан… Мимо тюрьмы «на Лонского» ночью нельзя было пройти — слышны были крики — били допрашиваемых». Это из впечатлений до ареста, а вот — когда попал в страшную камеру, забитую до отказа людьми: «В подавляющем большинстве — местные крестьяне, есть священники. Есть 12-летний. Есть 70-летний… В прессе об этих людях писали плохо, в действительности — люди как люди. Встретили меня, еврейского парня, сына военного, бывшего комсомольца, очень хорошо. Кормили, жалели. Жалели даже больше, чем своих, как когда-то крестьяне жалели добрых «паничей». Удивлялись: «Уже своих берут?! Ну, значит, скоро конец им». (А до конца оставалось более сорока лет). На Пасху отче освятил меня со всеми, угостил куличом».

В 1953 году какие-то нелюди в Кенгирском лагере убили старого зэка-еврея Лившица, проведшего в заключении к тому времени уже 26 лет. В этом убийстве обвинили Бергера, не имевшего к нему никакого отношения. Его били, подвешивали на дверь за наручники, снова били, «шили» ему расстрельное дело. Оперативник говорил, что в лагере, он уверен, существует еврейская террористическая группа, и он ее во что бы то ни стало раскроет. Несколько месяцев Бергера держали в предназначенной для смертников особой одиночной камере лагерной тюрьмы, в ужасном каменном мешке без малейшей связи с окружающим миром. Потом вдруг сняли обвинение в убийстве и отправили в БУР (барак усиленного режима). Только тогда, в июне, он узнал, что три месяца назад умер Сталин. Дальше были снова этапы, другой лагерь, шахта, а в 1954-м указ: совершившие «преступление» в возрасте до 18 лет по решению выездной сессии народного суда (уже, слава Богу, не Особого Совещания, вспомнили, наконец, о судах) могут быть освобождены. Бергеру при аресте было семнадцать с половиной.

Тем временем в Кенгире (цитирую Солженицына) «события шли неотвратимо. Нельзя было политическим не предложить ворам войны или союза. Нельзя было ворам отказываться от союза. А установленному союзу нельзя было коснеть — он бы распался и открылась бы внутренняя война. Надо было начинать, что-нибудь, но начинать! А так как начинателей, если они из Пятьдесят Восьмой, подвешивают потом в веревочных петлях, а если они воры — только журят на политбеседах, то воры и предложили: мы — начнем, а вы — поддержите!»

Не собираюсь делать полный реферат по книге Солженицына, о восстании в Кенгире заинтересованные читатели могут прочесть в ней сами (и, уверен, не зря потратят время), я только хочу кое-что из книги сравнить с тем, что услышал от Изи Драка, и таким образом добавить в изображенную писателем картину интересные подробности. Но для этого надо вкратце обрисовать обстановку.

Александр Солженицын

Итак, воры, взломав стены и ограждения, ворвались в хоздвор, затем — в женскую зону. Автоматчики охраны открыли огонь, воры понесли большие потери убитыми и ранеными, но дело было сделано: весь лагерь оказался перед фактом восстания. Хотели того все заключенные или не хотели, лагпункты Кенгира соединились, охрана лагерь покинула. «А дальше — самое страшное: для чего это начато и чего мы хотим?» (Солженицын). Естественно, единодушия не было. «В столовой прокламации: «Вооружайся, чем можешь, и нападай на войска первый!»… самые горячие уже вывели в спешке лозунги: «Хлопцы, бейте чекистов!»… митинги, ораторы! И каждый предлагает своё!» «Покорные лагерные коммунисты», «благонамеренные», как их называет Солженицын, были против восстания, против «самодеятельности». Это был для них «бандитизм, да к тому ж ещё в «бандеровской» форме («благонамеренные» не допускали право Украины на отделение, потому что это был бы уже буржуазный национализм)». Между этими крайностями метались люди, избирая Комиссию, которая стала как бы лагерным правительством. Комиссию возглавил бывший полковник Кузнецов, первым делом умеривший стихию восстания. «По лагерю были развешаны крупные лозунги, хорошо читаемые с вышек и от вахт: «Да здравствует Советская Конституция!», «Да здравствует Президиум ЦК!», «Да здравствует советская власть!», «Требуем приезда члена ЦК и пересмотра наших дел!», «Долой убийц-бериевцев!»… Далеко не все хотели бы так, но разумность такой линии была сразу понята и победила… Перечитывая лозунги, мятежные арестанты нащупали законную твердость под ногами и стали успокаиваться: движение их — не безнадёжно».

Помните, я спросил Изю Драка, почему он после Кенгира оказался в Златоустской тюрьме? Дело в том, что он был не просто лагерником, а активным участником восстания. Кто-то рекомендовал его Комиссии на весьма важную должность коменданта хоздвора. Он лично тогда, как и теперь, спустя полвека, считал восстание безнадежным делом, но как еврею, он говорит, отказаться ему было невозможно, это могло быть понято как уклонение от долга, поэтому он взялся за дело со всем рвением. Хоздвор — это продовольственные склады, куда рвались воры изнутри и солдаты снаружи, требовалась надежная охрана днем и ночью. Там же на хоздворе собрались умники-инженеры и образовали лагерный Техотдел, который занялся «производством» примитивных средств обороны, изобретением своего «секретного оружия» и разных фокусов в основном пропагандистского характера, как, например, показное «минирование» подступов с предупреждающими надписями «минировано». Естественно, лагерное начальство, зорко, разными способами (даже с самолета) следившее за тем, что происходит в зоне, занесло Драка в проскрипционные списки мятежных активистов. Этих людей сразу по подавлении восстания отделили от остальных лагерников и отправили в тюрьмы, а там уж у кого как судьба сложилась…

Теперь приведу еще цитату из книги Солженицына: «Вошли ли в эту Комиссию главные, подлинные вдохновители восстания? Очевидно, нет. Центры, а особенно украинский… очевидно, остались сами по себе. Михаил Келлер, украинский партизан, с 1941 года воевавший то против немцев, то против советских, а в Кенгире публично зарубивший стукача, являлся на заседания молчаливым наблюдателем от того штаба». Несомненно, считает Драк, главной силой восстания, наиболее сплоченной и организованной, были украинцы во главе с идейными бойцами повстанческого движения Западной Украины. Получилось так: затеяли восстание уголовники, воры, затем во главе оказались в основном русские (Кузнецов, Макеев, Слученков), а практически везде были украинцы. Михаил Келлер? Да, именно он и руководил всей обороной. Его авторитет среди украинцев и вообще в лагере был непререкаем. На переговоры с приехавшими генералами украинцы не шли, а к Кузнецову Келлер приставил на всякий случай верных своих ребят. Солженицын правильно пишет: «Два телохранителя — два огромных украинских хлопца, всё время сопровождали Кузнецова, с ножами на боку. Для защиты? Для расплаты?» Солженицын прав и в том, что Михаил Келлер с 1941 года был украинским партизаном. Однако…

Еще до восстания, когда Михаила Келлера привезли с рудника в Кенгир, он пришел в барак к Изе Драку и другим еврейским парням поговорить. Он был немногим старше их, и ему явно хотелось с ними сблизиться. Он сказал им, что он еврей, да они, говорит Драк, и по виду это сразу определили. Узнали его историю. Вот она. Родился Миша (или Гриша?) Келлер в традиционно еврейской семье, в детстве учил иврит, в 13 лет прошел бар-мицву. Драк говорит, что именно из уст Келлера он впервые в жизни услышал еврейскую молитву. Отец Миши был врач, и когда зародилось украинское повстанческое движение, его как нужного специалиста захватили в городе и увезли в свои пределы вместе с семьей. Так врач-еврей оказался в украинском войске, там Миша и вырос, участвовал в боях «то против немцев, то против советских», а после войны попал в лагерь по 58-й статье как украинский националист-бандеровец.

Полагаю, еврейство Михаила Келлера — это существенное дополнение к повествованию. Солженицын то ли этого не знал, то ли решил утаить. Последнее более вероятно, поскольку через три десятилетия после «Архипелага ГУЛАГ» в своей новой книге «Двести лет вместе», в главе 20 он упоминает среди евреев «отважного Герша Келлера, одного из вождей кенгирского восстания 1954 года (расстрелянного в свои 30 лет)». Так ведь еврей Герш Келлер — это тот самый украинский партизан Михаил Келлер, красочно описанный в главе 12 «Архипелага ГУЛАГ», — почему бы Александру Исаевичу так прямо не сказать? Очень, видно, не хотелось.

Здесь мне вспоминается замечание известного мыслителя Михайло Михайлова, бывшего югославского диссидента, давно разглядевшего то, что теперь, когда опубликованы «Двести лет вместе», многим показалось неожиданным. В книге «Планетарное сознание» (1973) Михайло Михайлов предлагал «отделить писателя Солженицына от Солженицына — идеолога русского национального возрождения», ибо «видеть в возрождении национализма силу, противостоящую тоталитаризму, — значит не понимать, где корни буйно расцветших тотальных диктатур нашего столетия». Отделить одного Солженицына от другого Солженицына, как оказалось, невозможно.

А в том, что вождем кенгирского восстания от украинского большинства стал еврей, есть тема для раздумий о еврейско-украинских отношениях. В этой связи упомяну еще одну неточность, обнаруженную Драком у Солженицына: не стукача Келлер зарубил в Кенгире, а бывшего украинского полицейского, прислужника немецких оккупантов, в котором он узнал убийцу своего отца. Впрочем, может быть, тот был и стукачом, но убил его Келлер не за стукачество, а по более веской для него причине.

Еврей зарубил в лагере украинца и даже после этого остался у украинцев одним из самых авторитетных руководителей. Ну, не чудо ли? Нет, наверное, не чудо. Такова жизнь, и она учит. Видно, не полицаи верховодили в украинской общине. Конечно, были там люди всякие, в том числе и агрессивные антисемиты, но крепкое идейное руководство осуществлялось совсем другими национальными лидерами. Вообще же на национальной розни более всего пытались сыграть золотопогонные партийные стратеги из лагерного начальства.

Службу внутренней безопасности в лагерном «правительстве» возглавлял энергичный и решительный зэк Глеб Слученков, бывший старший лейтенант, попавший в плен к немцам, затем власовец. Вот как это описано у Солженицына в главе 12 «Архипелага ГУЛАГ»: «Так как победы над внешними силами быть не могло, то понимал Слученков, что его пост означал для него неминуемую казнь. В ходе мятежа он рассказывал в лагере, что получил от хозяев тайное предложение — спровоцировать в лагере национальную резню (очень на нее золотопогонники рассчитывали, и удивительно, что она не случилась!..) — и тем дать благовидный предлог для вступления войск в лагерь. За это хозяева обещали Слученкову жизнь. Он отверг предложение… Более того, когда по лагерю пущен был слух, что ожидается еврейский погром, Слученков предупредил, что переносчиков будет публично сечь. Слух угас».

Вокруг лагеря тем временем расположился карательный полк «особого назначения» с танками Т-34 и автоматчиками. В военной победе над зэками не могло быть сомнения. Но неизбежны жертвы, а время для карателей тогда сложилось нехорошее — 1954 год, «оттепель», Берия расстрелян, как бы вослед ему не загреметь… Конечно, если бы гулаговским стратегам удалось спровоцировать в лагере погром, то они получили бы хороший повод для вторжения и могли бы предстать перед обществом как бы миротворцами и даже благородными спасителями.

В лагере, однако, поддерживался порядок, никакой возможности карателям выглядеть спасителями заключенные не давали. «Смею сказать, — пишет в своих воспоминаниях о Кенгире Феликс Бергер, — что нравственные устои и понятия о справедливости среди заключенных были выше, чем в нашем обществе». Это суждение относится ко времени, предшествующему восстанию, и если оно оправданно, то еще в большей степени его можно отнести ко дням восстания. О нравственности другой стороны конфликта — штаба карателей — говорить не приходится.

«22 июня, ровно в четыре часа»… 22 июня 1954 года, в годовщину гитлеровского нападения, войска были готовы к атаке, но гулаговские стратеги решили подождать еще три дня во избежание неприятных ассоциаций. Наоборот, в тот день из громкоговорителей вокруг зоны было объявлено: «Требования лагерников приняты! В Кенгир едет член Президиума ЦК!» «Значит, есть справедливость в нашей стране!» — обрадовались в зоне. Из «Архипелага ГУЛАГ»: «Тихо спалось в сороковую ночь мятежа. Наверно, завтра он и приедет, может уже приехал…» (Тут Солженицын в сноске замечает: «А, может быть, и правда приехал? Может быть, он и распорядился?..») «Эти короткие июньские ночи… когда на рассвете спится так крепко. Как тринадцать лет назад»…

Ранним утром в небо взвились осветительные ракеты. Дежурившие на крышах бараков заключенные «не пикнули, снятые пулями снайперов. Ударили пушечные выстрелы. Самолеты полетели над лагерем бреюще, нагоняя ужас. Прославленные танки Т-34… двинулись в проломы… За собой одни танки тащили цепи колючей проволоки на козлах, чтобы сразу же разделять зону. За другими бежали штурмовики с автоматами… Танки давили всех попадавшихся по дороге. Киевлянку Аллу Пресман гусеницей переехали по животу…»

Несколько лет назад Аллу Пресман вспоминала в интервью израильской газете «Вести» ее близкая подруга по лагерю Елена Рахлис, одна из львовской десятки. Ей от того танка удалось увернуться. Изя Драк рассказывает, что потянул ее в сторону от барака, и танк проскочил, их не зацепив. В этот момент оглушительный выстрел танковой пушки рванул его барабанные перепонки. Левое ухо с тех пор едва слышит.

Продолжу по книге Солженицына: «Танки притирались к стенам бараков и давили тех, кто виснул там, спасаясь от гусениц. Семен Рак со своей девушкой в обнимку бросились под танк и кончили тем… Вспоминает Фаина Эпштейн: как во сне отвалился угол барака, и наискосок по нему, по живым телам, прошел танк…»

Простите, больше не могу цитировать этот ужас. Задавлено, застрелено, заколото было карателями от пятисот до семисот человек. (Солженицын тут же дает для сравнения сноску: гораздо меньше было жертв и 9 января 1905 года, и в знаменитых расстрелах на Ленских приисках в 1912 году, потрясших всю Россию). Из защитников зоны, оставшихся в живых, больше тысячи отправили с новым обвинением в тюрьмы (среди них и моего сегодняшнего собеседника).

А ведь был уже 1954 год. «Если б это все свершилось на два года раньше, — пишет Солженицын, — то из одного только страха, чтоб не узнал Сам, степлаговские хозяева не стали бы медлить, а с вышек перестреляли бы всю эту загнанную в стены толпу. И надо ли было бы при этом уложить все восемь тысяч или четыре — ничто бы в них не дрогнуло, потому что были они несодрогаемые». И далее: «Суд над верховодами был осенью 1955 года, разумеется, закрытый, и даже о нем мы толком ничего не знаем… Вероятно, Слученкова, Михаила Келлера и Кнопкуса (литовца, возглавившего мятежную агитацию и пропаганду, — С.И.) расстреляли».

О судьбе руководителей восстания Изя Драк ничего добавить не может. Они были схвачены карателями в первую очередь и сразу изолированы. Да и с другими из арестованной тысячи у него никаких контактов почти не было, всех развезли по разным тюрьмам и лагерям. По заранее составленным спискам, где, наверное, уже был предопределен каждому дополнительный срок. Только всё это, к счастью, перевернула и опрокинула хрущевская «оттепель».

Изя Драк после освобождения из Златоустской тюрьмы возвратился во Львов, обзавелся семьей, но вездесущие надсмотрщики из КГБ указали ему на 101-й от Львова километр. Жил в Ивано-Франковской области, а с 1974 года — в Чикаго. Жалеет, что не попал в Израиль, но так сложилась жизнь. Впрочем, жизнью здесь доволен, трудился, заработал пенсию. Жена тоже. Детей подняли. Все хорошо, только бы здоровье…

Где же теперь, спрашиваю, вся та львовская десятка комсомолцев-добровольцев, юных, но «особо опасных государственных преступников»? Феликс Бергер, чьи воспоминания я цитировал, живет в Америке, в Миннеаполисе. Прибыл сюда из Одессы (он коренной одессит, во Львов семья переехала в 1947 году вслед за отцом-военнослужащим). В Одессе был председателем Ассоциации жертв политических репрессий, возглавлял комиссию областного Совета народных депутатов по восстановлению прав реабилитированных и Фонд помощи реабилитированным гражданам.

Леонида Резникова уже нет в живых. Умер он в Израиле. Там живет его вдова Людмила Файвелис, его школьная подруга и подельница, тоже прошедшая каторжный лагерь Кенгир. Там же, в Израиле, теперь бывшие члены «Союза еврейской молодежи» Елена Рахлис, Изя Усач, Ефим Драк (двоюродный брат Изи Драка). Михаил Шильц и Полина Орлова — в Нью-Йорке. Нана (как она названа в приговоре), а точнее — Нона Гофштейн живет во Львове. Это она по просьбе ребят напечатала дома на машинке «антисоветскую листовку», за что получила 8 лет лесоповала на Колыме.

В заметке о ней, напечатанной во львовском еврейском журнале «Шофар», автор Борис Дорфман писал: «В конце 40-х годов в Москве, Киеве, Кишиневе, Одессе прошел ряд судебных процессов, на которых евреев обвиняли в антисоветской деятельности и принадлежности к злокозненным сионистским организациям. Мог ли Львов обойтись без подобного процесса? Разумеется, нет. Разве его «правозащитные органы» были менее бдительными?!…»

Дело, конечно, не в бдительности и не в самодеятельности «органов». Исполнители на местах руководствовались установкой сверху, а там на самом верху, в больной голове усатого тирана уже созревали и вынашивались далеко идущие преступные планы: уничтожение Еврейского Антифашистского комитета, разгром еврейской культуры, расстрел ее выдающихся деятелей, кампания против «врачей-отравителей», разжигание массовой погромной истерии в обществе и, нет у меня в том сомнения, депортация, второй Холокост, предотвращенный только его смертью.

«Сорок лет спустя, — пишет Б.Дорфман, — в марте 1989 года, на основании протеста прокурора Львовской области областной суд пересмотрел уголовное дело… и реабилитировал всех обвиняемых в связи с отсутствием состава преступления в их действиях. При этом было установлено, что использовались незаконные методы ведения следствия: ночные допросы с применением физического воздействия, лжесвидетельства и другие, с помощью которых арестованных заставляли признаться в том, что они являются членами еврейской националистической антисоветской организации».

«Никакой враждебной по отношению к существующему строю деятельности не было и в помине», — говорил журналисту следователь, готовивший реабилитацию. И тут он, по-моему, не совсем прав. По отношению к существовавшему тогда строю всякая нормальная человеческая деятельность, не санкционированная властями, была по существу враждебной. Даже естественные чувства и самостоятельное мышление. С точки зрения того режима, им бы, десятиклассникам, сидеть в классе да биографию вождя изучать, а если собрались вчетвером в домашней обстановке, так уж, на худой конец, пивком побаловаться или в картишки срезаться в «дурака» — тут бы ничего антисоветского им никто не приписал. А что они? Помочь Израилю захотели, да еще додумались обратиться с призывом к еврейской молодежи ехать туда и сражаться! Формально, с точки зрения правоведа, здесь, может быть, ничего такого нет, но по сути ребята неосознанно выступили против существовавшего тогда преступного сталинского строя. За что им честь и хвала. Если только эта честь и хвала, как и запоздалая их реабилитация, хоть в какой-то мере может компенсировать загубленные ГУЛАГом и последующими лишениями годы.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 2(339) 21 января 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]