Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 1(338) 07 января 2004 г.

Семён РЕЗНИК (Вашингтон)

«Выбранные места из переписки с друзьями» 

сюжет пятый

Большинство героев пятого сюжета моей «переписки с друзьями» уже известны читателю по предыдущим сюжетам, включая главного героя Дмитрия Жукова (см. сюжет второй). В данном сюжете в центре внимания его размышления о биографическом жанре, опубликованные в двух номерах «Нашего современника» за 1979 г1. Судя по дате и по содержанию моей реплики, я ее написал после прочтения первой половины статьи Д. Жукова, не дожидаясь продолжения. Здесь я хочу представить персонажей, появляющихся в этом сюжете впервые.

Ю. Лощиц

Юрий Лощиц пришел в серию ЖЗЛ году примерно в 1969 с предложением написать биографию Григория Сковороды, украинского философа, педагога и поэта, сатирика и мыслителя, странника и моралиста XVIII века. Ничем заметным Лощиц до этого себя не проявил: работал в каком-то музее рядовым сотрудником и изредка публиковал «идейные» стихи в «Пионерской правде» и журнале «Костер». Тем не менее, его заявка была принята, книга написана и издана2.

Невысокий, коренастый, с красивой окладистой бородой и выразительными глазами, Лощиц чем-то неотразимо к себе располагал. Держался он несуетно, говорил тихим ровным голосом, а больше молчал, и за этим чувствовалась уверенность человека, знающего себе цену, но не склонного ее завышать. Вскоре после выхода его книги в серии ЖЗЛ открылось штатное место редактора, и кто-то порекомендовал на него Лощица. Правда, вместе нам поработать почти не пришлось: мои дни в редакции были сочтены. Но и после моего ухода я продолжал в ней бывать — в качестве автора и на правах недавнего сослуживца большинства сотрудников, с которыми у меня сохранились дружеские отношения. Что касается моих отношений с Лощицем, то они были отстраненными и благодаря этому — ровными. Мы оба чувствовали, что лучше сохранять дистанцию, что и длилось несколько лет — до нашего первого и последнего «крупного» разговора.

К изданию готовилась моя последняя книга в ЖЗЛ3. Редактором был Андрей Ефимов, мой давний друг, пришедший в серию совсем молодым и привязавшийся ко мне почти как влюбленная девушка. После того, как из редакции был изгнан Юрий Коротков и его место занял Сергей Семанов, взгляды и идейная ориентация Андрея стали меняться, а наши отношения — портиться. Мне претило его усердное стремление угождать начальству, подлаживаясь под него не только внешне, но и внутренне; ему же было непонятно и, я думаю, в глубине души завидно, что я оставался самим собой.

К указанному времени редакцию уже возглавлял ставленник Семанова Юрий Селезнев. Он писал книгу о Достоевском и пытался даже внешне походить на своего героя, что выглядело комично. В его простецком моложавом лице конфетного красавца не было и тени той углубленной мыслительной работы, с налетом трагизма, что так характерна для облика великого писателя на всех его известных портретах. Отпущенная им борода a la Достоевский делала Селезнева комичным вдвойне, так как выглядела бутафорской, словно приклеенной.

У Андрея Ефимова завязался тайный роман с женой Селезнева; когда это открылось, Андрей должен был уйти из редакции. Но пока тайное не стало явным, он из кожи лез, угождая вкусам и «патриотическим» прихотям шефа, что прямо отражалось в его замечаниях по моей рукописи.

В чем-то я шел на уступки, но короткий абзац о еврейском погроме 1881 года в Одессе решил не «отдавать». Я приводил в нем найденное мною в архиве письмо Александра Ковалевского брату Владимиру, в котором тот с возмущением сообщал о погромных бесчинствах, чему был свидетелем. Ефимов хотел снять этот абзац, я отказывался. Он настаивал, ссылаясь на то, что Селезнев «всё равно» его снимет. Стараясь сдерживаться, я, по старой дружбе, советовал ему не лезть поперек батьки в пекло: если Селезнев захочет этот абзац убрать, я буду объясняться с Селезневым. Разговор становился всё более напряженным. Наши давние отношения накладывали на него особый отпечаток, главное не говорилось вслух, но было понятно обоим. Его уязвляло мое упрямство, я же давал понять, что презираю его лакейство. И в этот момент в комнату вошел Лощиц (его рабочее место было в другой комнате) и вмешался в разговор, переведя его на «еврейский вопрос» вообще — в том аспекте, как его понимали «патриоты».

— Ну, хорошо, Юра, — возразил я по поводу какого-то его замечания, — допустим, что евреи играли «слишком большую» роль в революции и творили больше безобразий, чем другие головорезы. Но тот период длился недолго. К 1927 году их всех из Политбюро вычистили. Ни одного не осталось…

Но тут Лощиц, набычив шею и раскачивая крупной тяжелой головой вправо и влево, сорвался в фальцет:

— А Ка-га-но-вич!!

… Я перечитал эти строки и вижу — не то, не то! Это надо было видеть и слышать. Невозможно на письме передать ту упругую силу ненависти, что была вложена в эти пять слогов и пять качков головы.

— Подожди, — пытался я его урезонить.

Я как раз и хотел сказать, что единственный Каганович был введен в Политбюро уже в тридцатом, самостоятельной роли не играл, будучи верным сатрапом Сталина, и оставался единственным евреем в высшем эшелоне власти, пока его не вышвырнул Хрущев.

Но Лощиц не дал говорить. Он явно жалел о своей вспышке и, быстро поднявшись, вышел из комнаты. Повернувшись к Ефимову, я сказал, что ни на какие уступки не пойду. Было в моем тоне что-то такое, что заставило его тотчас согласиться оставить «крамольный» абзац4.

После этого столкновения я с Лощицем не общался. Однако с книгами его, особенно с его «Гончаровым» общаться пришлось, о чем читатель узнает из этого сюжета моей «переписки».

Другой новый персонаж этого сюжета — Олег Михайлов.

Еще при Короткове мне довелось редактировать две книги Льва Гумилевского: биографию выдающегося химика XIX века Н.Н. Зинина5 и второе издание биографии академика В.И. Вернадского6. Усталый понурый человек с печальными очень серьезными глазами, смотревшими сквозь большие очки в роговой оправе, Лев Иванович был уже в очень преклонном возрасте. Он был слаб, нездоров, жил в старом доме без лифта на каком-то очень высоком этаже и почти не покидал квартиры. Для работы над рукописью я приезжал к нему домой, и это нас сблизило. Для Льва Ивановича мои приезды были приятны, так как вносили разнообразие в его замкнутое существование. Убедившись, что со мной можно говорить без опаски, он, хотя и был скуп на слова, порой вдавался в воспоминания. Неизгладимо поразило меня — еще очень наивного, со школы впитавшего представления о «преимуществах» социализма — его замечание о том, что всякий раз, когда советская власть разрешала в ограниченном виде частное предпринимательство (нэп, торгсин), исчезали очереди, карточки и прочие «временные трудности». Но они возникали вновь, как только начинали прижимать частника. Еще запомнился мне рассказ о семнадцатом годе, когда Лев Гумилевский, молодой журналист, работал в какой-то меньшевистской газете. Сотрудники пребывали в эйфории в связи с только что свершившейся революцией, были полны ожиданий, надежд на грядущее «царство свободы». Но как-то в редакцию зашел один из главных вождей меньшевизма, Павел Аксельрод и — вылил на сотрудников ушат холодной воды. Обведя печальными глазами обступившую его молодежь, он заговорил о том, что Россию ждут тяжкие испытания, жестокая борьба, кровь. «Будут у нас и свои Робеспьеры, и свои Бонапарты!»

У Льва Гумилевского я однажды и застал Олега Михайлова — молодого литературного критика, энергичного, эрудированного, много и интересно говорившего. Он занимался литературой 20-х годов, а Гумилевский был одним из видных участников литературных баталий тех лет. Его книга «В Собачьем переулке», показавшая быт нэпмановской России, выдвинула его в число ведущих прозаиков тех лет. А затем он попал под каток партийных разносов. Его обвиняли в буржуазном перерождении, чуть ли не в антисоветчине и контрреволюции, перестали печатать. И потому, когда Горький затеял серию «Жизнь замечательных людей», для него она стала спасением. Его перу принадлежала книга «Рудольф Дизель», изданная в серии в 1933 году под номером три. С тех пор вся его жизнь была связана с серией ЖЗЛ, биографиями деятелей науки и техники. Это была сравнительно тихая гавань, позволявшая достойно существовать в литературе, но — во втором ее эшелоне. Ранние же его произведения забылись, и ему были лестны неожиданные восторги молодого критика, намеревавшегося привлечь внимание к его творчеству.

Пару раз мы уходили от Льва Ивановича вместе с О. Михайловым и подолгу разговаривали. Его суждения были смелыми, неортодоксальными, и я проникся к нему еще большей симпатией.

В серии ЖЗЛ Олег Михайлов появился уже при Сергее Семанове. Поворачивая серию на «патриотический» курс, Семанов срочно нуждался в книгах о великих русских полководцах и военачальниках. О. Михайлов и выполнил такой социальный заказ, наскоро накропав биографию А.В. Суворова7. Отдавая рукопись редактору, Андрею Ефимову, он царственно разрешил ему делать с ней все, что угодно: у него самого нет времени доводить ее до кондиции. Разговор был в моем присутствии; помню, как я опешил от этой наглости. Углубившись в рукопись, Андрей стал жаловаться на то, как халтурно она написана. Я советовал вернуть ее автору на доработку, как это нередко у нас практиковалось и с куда более благополучными рукописями. Но Ефимов тыкал пальцем в стену, за которой был кабинет заведующего редакцией. Смысл этого жеста состоял в том, что Семанов хочет издать эту книгу как можно скорее, ибо с Михайловым они кореша, да и Суворов ему нужен. Я отвечал, что Семанов сам рукописи не читал; если ему объяснить, что она нуждается в доработке, он должен будет согласиться. Но Андрея такая логика не устраивала. Перед начальством он стоял по стойке смирно, причем, не из трусости, а, так сказать, из принципа: «Ты начальник — я дурак!»

Надо сказать, что Семанов с самого начала заметил эту слабину Ефимова и наиболее скользкие, слабые, рискованные рукописи, которые он, по своим соображениям, торопился протолкнуть, спихивал на него. Андрей нервничал, понимая, что в случае чего Сережа умоет руки. Но когда я ему говорил, что он должен руководствоваться своим профессиональным долгом, а не тем, что угодно начальству, он меня не понимал. Свое кредо он излагал просто:

— Надо делать то, что он хочет, или уходить.

— Ну, так уходи, — говорил я ему. — Ты первоклассный редактор, с пятым пунктом проблем у тебя нет. Подыщи подходящее место и уходи!

Но он отвечал, что это бессмысленно: в любой редакции есть начальник, и надо будет делать то, что тот хочет.

«Патриотическая» книга Олега Михайлова вышла без промедлений. А затем он написал новую, о Гаврииле Державине — еще более халтурную и откровенно антисемитскую8. Ее тоже редактировал Андрей Ефимов, но это уже было после моего ухода из ЖЗЛ.

Сам я снова столкнулся с Олегом Михайловым уже в 1990 году в Вашингтоне, куда он приехал в составе делегации «русских писателей» — вместе со Станиславом Куняевым и рядом других. Обратив внимание на односторонне подобранный состав этой делегации, я опубликовал статью под названием «Десант советских нацистов в Вашингтоне». О выступлении членов делегации в Институте Кеннана в Вашингтоне, где мне пришлось с ними схлестнуться, и о том, как после этого «прокатили» их по Америке, рассказано в моей книге «Красное и коричневое»9, так что здесь я на этом не останавливаюсь.

Возвращаясь назад, скажу, что ситуация, которая сложилась в серии ЖЗЛ после изгнания Юрия Короткова и прихода Сергея Семанова, становилась все более парадоксальной. Биографическая книга — если ее писать серьезно и добросовестно — очень трудоемка. Даже у плодовитого автора работа, как правило, занимает несколько лет. Халтурщик же может сварганить книгу за несколько месяцев: достаточно взять три-четыре ранее написанные биографии данного персонажа и слегка их перелопатить, дабы не могли уличить в прямом плагиате. А если еще в книгу внести «патриотическую» струю, то ее уже и компилятивной не назовешь: ведь автором предложена «новая» трактовка!

Именно такими «новаторами» и были те авторы, перед которыми Семанов распахнул двери редакции. Но продолжали поступать и рукописи тех, с кем были заключены договора еще при Короткове. Да и от новых предложений этих авторов не всегда он мог отмахнуться. Такая двойственная ситуация сохранялась и после того, как Семанов посадил на свое место Юрия Селезнева10. Только удельный вес «патриотической» халтуры с годами становился все большим, а талантливых и высоко профессиональных книг — меньшим. Серия скользила вниз по наклонной плоскости, мельчала, вырождалась, и вместо того, чтобы «сеять разумное, доброе, вечное» (как, вопреки давлению цензуры, мы пытались делать при Короткове), все активнее отравляла читателей ядом национальной фанаберии и ксенофобии. Таков был фон, на котором в «Нашем современнике» появилась статья Д. Жукова, вызвавшая мою ответную реплику, впервые публикуемую только теперь.

 

Семен Резник

Остановите музыку!

Реплика

«Эрудиция, изящество слога и, главное, умение увлечь своими мыслями читателя отличают…»

«Доскональное знание реалий и событий прошедшей эпохи нисколько не затемняют современности мышления…»

«Избавленный от заблуждений прошлого века, вооруженный знанием исторического процесса, Имярек раздвигает рамки повествования во времени и пространстве…»

«Завороженный читатель открывает для себя всё новые и новые материки мысли, вспоминает полузабытое, додумывает недодуманное…»

О ком это? О Пушкине? Достоевском? Толстом? Или о ком-то из классиков не самого высокого «ранга», но все же навечно вписанных в золотой фонд отечественной литературы? Или об одной из фигур первой величины в советской классике: Алексее Толстом, Пришвине, Андрее Платонове? Ведь даже о наиболее признанных мастерах современной прозы, таких как Ю. Трифонов, С. Залыгин, В. Распутин, в таких возвышенных тонах говорить не принято — просто потому, что это активно работающие писатели; торжественно-надгробные восхваления по отношению к ним были бы просто бестактными.

Так вот, дорогой читатель, речь идет не о Л. Толстом и даже не о В. Распутине, а о… Ю. Лощице.

«Материки мысли» в его книге «Гончаров» (серия ЖЗЛ, 1977) открыл Д. Жуков, размышляя о жанре биографии («Наш Современник», № 9, 1979). Впрочем, Д. Жуков не видит в этом особой своей заслуги, ибо невероятные достоинства, по его убеждению, откроются «всякому, прочитавшему триста пятьдесят страниц» этой книги. «Ищите и читайте ее, она того стоит», заявляет критик, не сознавая, видимо, что то, что уместно намалевать аршинными буквами на рекламном щите, не всегда удобно даже петитом печатать в «толстом» журнале.

Но, может быть, это от доброты? Может быть, Д. Жуков такой человек: рад хвалить собратьев по перу и не считает грехом перебрать через край? Нет, этого никак не скажешь. Д. Жуков крайне недоволен, что «в статьях о биографическом жанре» положительно оцениваются произведения Юрия Тынянова. «Его творчество, — пишет Д. Жуков, — характеризующееся как «высокохудожественное» и в то же время «строго научное», ставят в пример пишущим биографии».

Жуков с этим категорически не согласен. Не только что материков, но и крохотных островков мысли в книгах Тынянова он не обнаруживает. Равно как чувств и художественных образов. Что с того, что на «Кюхле» и «Смерти Визир-Мухтара» воспитано несколько поколений читателей, что эти книги десятилетиями остаются любимыми книгами миллионов, нисколько не тускнея и не утрачивая своей прозрачной свежести и эмоциональной насыщенности, потому что, кроме определенной суммы знаний о царской России пушкинской эпохи, Тынянов сумел внести в них живой темперамент, свою любовь и боль, свое понимание добра и зла, свое чувство истории; он сумел заставить читателей сопереживать героям, вместе с ними отстаивать справедливость и честь, вместе с ними бороться с произволом и гнетом царизма, с крепостным состоянием народа, со всякой неправдой, фамусовщиной, репетиловским пустозвонством. Всего этого Д. Жуков в книгах Тынянова не находит, зато ему «известно, что на творчество Тынянова большое влияние оказал формализм» и потому ничего, кроме бессмысленной игры словами и фактических ошибок, которые насчитываются сотнями (это «открытие» мы должны принять на веру, ибо приведены лишь две очень мелкие неточности), у Тынянова нет.

Можно подумать, что Д. Жуков просто слеп к художественному слову (встречается такая аномалия у некоторых людей, к счастью, их очень немного), но критик вновь прозревает, когда переходит к книгам… О. Михайлова.

«Этот известный критик», сообщает Д. Жуков, теперь «выступает в роли романиста и рассказчика». «Беллетристика его… насыщена фактами, ярка по своему образному строю». Таков аванс. О прозе О. Михайлова Д. Жуков собирается вести «разговор особый» — в будущем. Пока же он размышляет только над его биографическими книгами. В чем же их выдающиеся достоинства?

«Книга о Суворове насыщена событиями и характерами до предела. Но в густом лесу не теряются и деревья. В стремительности развивающегося действия слышна и скороговорка, но эта суворовская сжатость речи искупается ее точностью и емкостью. Характер Суворова окрашивает и сам стиль книги».

И так далее в том же незатейливо рекламном ключе выдержаны все шесть абзацев псевдокритического псевдоанализа этой не самой худшей, но весьма далекой от лучших книг серии ЖЗЛ. Впрочем, Д. Жуков не останавливается на этом — аппетит приходит во время еды:

«Если Олег Михайлов написал прекрасную биографию Суворова, следуя в общем-то проторенным путем, то его следующая книга являла собой смелый эксперимент, необычный в рамках «ЖЗЛ». Об этом заявлено уже в самом подзаголовке: «Романизированное описание исторических происшествий и подлинных событий, заключающих в себе жизнь Гавриила Романовича Державина»».

В чем же смелый эксперимент О. Михайлова? Ведь подзаголовок свидетельствует лишь о том, что автор нетверд в русском словоупотреблении, ибо «исторические происшествия» у него одно, а «подлинные события» — другое; иначе говоря, исторические происшествия — это события не подлинные. Процитировав кокетливый подзаголовок, Д. Жуков оказал медвежью услугу О. Михайлову. «Избирательная» слепота критика распространяется, как видим, не только на достоинства художественных текстов, но и на недостатки. В «Кюхле» Д. Жуков обнаружил слишком частое употребление эпитета «бледный». Зорким оком выискал-таки стилистический сучок в глазу Ю. Тынянова. А вот тяжеленного полена, вынесенного в подзаголовок, у О. Михайлова не углядел!

У Д. Жукова разные мерки для критической оценки разных авторов. К Тынянову он прикладывает одну мерку, к О. Михайлову — совсем иную. Ну а если одно измерять в метрах, а другое в микронах и не указывать единицу измерения, то великан может оказаться меньше ячменного зерна, а карлик — выше Эвереста.

Так и выходит у Д. Жукова.

«Смелый эксперимент О. Михайлова состоит в том, что его книга о Державине «написана как роман». Вот что «необычно в рамках ЖЗЛ», то есть в той серии, где выходили переводные книги Ирвина Стоуна о Джеке Лондоне, «Эварист Галуа» Л. Инфельда и много десятков, если не сотни романов-биографий советских авторов, из которых назову книги В. Прибыткова об Андрее Рублеве и Иване Федорове, «Черский» и «Семенов-Тяншанский» А. Алдана-Семенова, несколько книг В. Прокофьева, «Гаршин» В. Порудоминского, целый ряд биографических книг Льва Гумилевского — одного из зачинателей серии ЖЗЛ, связанного с ней на протяжении десятилетий. Я уж не говорю о замечательном романе-биографии М. Булгакова «Жизнь господина де Мольера». Написанная еще в тридцатые годы, эта книга не сразу нашла дорогу к читателю, но все-таки она вышла в свет в серии ЖЗЛ почти за пятнадцать лет до «смелого эксперимента» О. Михайлова. Д. Жуков высоко оценивает книгу Булгакова, «побивая» ею Тынянова, однако затем она исчезает из размышлений критика, открывая дорогу «смелому эксперименту» О. Михайлова.

Д. Жуков восхищается тем, как «стремительно вводит Михайлов читателя в обстоятельства жизни своего героя с первых строк первой главы». Вот как он это делает:

«О, бедность, проклятая бедность!.. Когда ни семитки в кошельке и надеяться не на кого — боярина близкого, ни благодетеля какого нет. И вот сидит он, запершись в светелке, на хлебе и воде, по нескольку суток марает стихи, — при слабом свете полушечной сальной свечки или при сиянии солнечном сквозь щели затворенных ставен. Перекладывает с немецкого вирши Фридриха Великого и сочиняет шутки всякие, хотя на душе кошки скребут…

Ах, маменька, маменька, ненаглядная Фекла Андреевна! Ежели бы ведала ты, что понаделал-понатворил сынок твой, сержант лейб-гвардии Преображенского полка Гаврило, сын Романов Державин! И наследственное именьице, и купленную у господ Таптыковых небольшую деревушку душ в тридцать — всё как есть заложил, а деньги до трынки просадил в фараон! Да еще неизвестно, не разжалуют ли его в Санкт-Петербурхе в армейские солдаты за то, что он в сей распутной жизни, будучи послан с командой в Москву, полгода уже просрочил…»

Итак, величайшей заслугой О. Михайлова перед отечественной словесностью объявляется изобретение широко практикуемого приема, когда автор начинает повествование не с даты рождения своего героя, а прямо с остродраматического эпизода. Д. Жуков забывает об опыте сотен авторов, его опять выручает избирательное зрение-слепота. Тех же, кто не одарен такой избирательностью, процитированный отрывок может ввергнуть только в недоумение. За что О. Михайлов так ополчился на «фараон»? Сперва лишил его законного окончания в винительном падеже, а затем и вовсе превратил в «козел» отпущения, пригрозив разжаловать в солдаты за заведомо чужие грехи. И все это не в темном закоулке, а при «сиянии солнечном», что, впрочем, переводит повествование в условно-сказочный мир, ибо в обыденной жизни «сквозь щели закрытых ставен» свет не сияет, а едва пробивается.

Я вовсе не выискивал стилистических «перлов» в объемистой книге О. Михайлова — подобное занятие не считаю ни интересным, ни полезным. Я указываю только на то, что режет глаз и ухо в тех строчках, какие сам Д. Жуков привел в качестве образца новаторства и блестящего литературного слога (слово «стиль», как иноземное, Д. Жуков не одобряет, хотя и пользуется им).

Но, может быть, все это род тонкой издевки? Уж не смеется ли Д. Жуков над О. Михайловым? О, нет, в его обширной статье нет и тени иронии. Д. Жуков всё пишет всерьез. Он даже обуздывает свое восхищение «смелым экспериментатором»: высказаться во весь голос ему «мешает довольно близкое знакомство с самим автором». Выручает Ю. Лощиц. С ним Д. Жуков, надо полагать, не связан близкими отношениями и потому может не сдерживать своих восторгов.

Когда Ю. Лощиц писал книгу о Григории Сковороде, сообщает Д. Жуков, он был «примерно в таком же положении, что и Булгаков» при работе над биографией Мольера. И справился Ю. Лощиц с задачей не хуже Булгакова. Явления, стало быть, одного порядка. Ну, а когда Ю. Лощиц написал «Гончарова»11

«В отношении девятнадцатого века автор в «Гончарове» играет ту же роль, какую играл Вяземский в «Фонвизине», говоря о восемнадцатом».

Это говорится в статье, где больше всего места уделено именно книге Вяземского о Фонвизине. Д. Жуков подробно рассказывает о том, как работал Вяземский над книгой, какое пристальное внимание оказывал этой работе Пушкин и как высоко оценивал ее. Ну, а Лощиц — Вяземский нашего времени! Тут уж не Булгаков ему чета, тут выше надо брать! Правда, не дотягивает до одобрения самого Пушкина, но Д. Жуков с лихвой восполняет этот пробел — с той только разницей, что Пушкин находил все же кое-какие недостатки у Вяземского, Жуков же у Лощица видит одни достоинства:

«Он весьма ядовито расскажет о масонстве или фрейдизме, и это будет к месту, и это нисколько не нарушит ткань повествования, потому что органично и обращено к нам, лишенным разрушительных иллюзий и тлетворных завиральных идей, способным отличить здоровые корни от гнилых».

Увы, именно отличать здоровое от гнилого Д. Жуков не умеет, как лишен этой способности и Ю. Лощиц. Оба они находятся в плену разрушительных иллюзий и, если не завиральных, то, несомненно, тлетворных идей.

При всей неумеренности похвал в адрес Ю. Лощица Д. Жуков умолчал о самом главном его «открытии»: Гончарову в книге приписано изобретение особого творческого метода — мифологического реализма. Сам Гончаров в этом, конечно, никак не повинен: все мы знаем его как одного из величайших русских писателей-реалистов, чуждавшихся всякой мифологии. Зато биограф владеет «мифологическим» методом превосходно. Говоря об одном, он, как правило, имеет в виду другое. Почти на каждой странице его книги мы встречаем умолчания, намеки, недоговоренности, точно автор нам с таинственным видом подмигивает. Вот, например, две страницы грозного негодования на фрейдизм, которые особенно восхищают Д. Жукова. Но не думайте, что Ю. Лощиц что-нибудь понимает во фрейдизме и действительно критикует его. Это всего лишь маска. Или, если хотите, фиговый листок, которым автор прикрывает срам обскурантистского наскока на научные методы познания. «Фрейдизм, как известно, любит разоблачать «высокое». Само понятие чуда глубоко враждебно этой вульгарно-материалистической доктрине», возмущается Ю. Лощиц (с. 162), не зная, что фрейдизм обычно упрекают в идеализме, а «понятие чуда» враждебно науке, всякому истинно научному стремлению что-либо понять и объяснить. Мифологический реалист только поднимает дубинку на Фрейда. Опускает он ее на Сеченова, который как раз во времена Гончарова пытался объяснить с научных позиций (то есть без «понятия чуда») механизмы творческой деятельности, о чем и говорится с неодобрением в другом месте книги Ю. Лощица.

Все мы знаем о декабристах как о людях высоких идеалов, благородных стремлений и беспримерного мужества. Они пошли на великий подвиг самопожертвования ради освобождения России от крепостничества и деспотического произвола. А вот Ю. Лощиц, столь негодующий против «принижения высокого», изображает декабристов как… агентов зарубежных масонских «центров».

Масонство, как известно, было популярно среди передовых людей России в конце XVIII — начале XIX века. Масоны проповедовали нравственное преображение общества на основах любви и гуманности. Многие декабристы прошли через увлечение масонством, но, убедившись в том, что это пустая говорильня, охладели к нему, после чего приступили к активным действиям, которые и привели их на Сенатскую площадь 14 декабря 1825 года. О том, как увлекся и как постепенно разочаровывался в масонстве будущий декабрист Пьер Безухов, гениально показано в «Войне и мире».

Но, может быть, Ю. Лощиц открыл неизвестные ранее материалы, потребовавшие пересмотра установившихся трактовок?

В его книге рассказано, как молодой Гончаров, вернувшись в родной Симбирск и встретившись со своим крестным, отставным моряком Трегубовым, узнает, что тот состоял членом масонской ложи и что главу их ложи Баратаева привлекли по делу декабристов. Из рассказа Трегубова выясняется, что масоны «наряжались в особые костюмы, на руки длинные белые перчатки надевали, говорили разные речи, все больше о благотворительности, о защите слабых и сирот, о религии разума и всеобщем братстве, зачитывали какие-то протоколы. Даже деньги собирали для нужд милосердия. Но на самих, признаться, денег еще больше уходило, потому что после бесед частенько устраивались вечеринки, тоже тайные, с шампанским. Пили чуть не ведрами, так что многих развозили по домам» (с. 19-20).

Если подходить к этому отрывку с позиций обычного гончаровского реализма, то остается посочувствовать невинно пострадавшему Баратаеву, а заодно и натерпевшемуся страха Трегубову. А вот мифологический реализм приводит к совсем иным выводам:

«Судя по всему, — глубокомысленно пишет Ю. Лощиц, — Баратаева не зря продержали в Петербурге около полугода, и он был в масонском мире не такой мелкой пешкой, как отставной моряк. Скорее всего, Баратаев имел прямые связи с зарубежными ложами, но нижних чинов своего воинства в международные цели не посвящал» (с. 20, курсив мой, С.Р.)

Откуда же взялась столь кощунственная версия декабристского движения? Может быть, Ю. Лощиц сам ее изобрел?

Нет, дорогой читатель. Опорочить декабристов как «врагов России», служивших «зарубежным центрам» и «международным целям», давным-давно пытались официальные идеологи царизма. Разумеется, эксплуатировалось и то обстоятельство, что многие декабристы были связаны с масонством, хотя на Сенатскую площадь они вышли не благодаря, а вопреки этому. Особенно усердствовали в «переосмыслении» чуть ли ни всей истории с точки зрения масонского, точнее, иудо-масонского «заговора», те, кто уже в XX веке пытались любой ценой спасти от надвигавшейся революции царское самодержавие. Достаточно с полчаса в библиотеке им. В. И. Ленина полистать любой журнал или газету, издававшиеся до революции правыми организациями, чтобы увидеть истоки лощицевской мифологии. Для примера приведу выдержки из «Речи по еврейскому вопросу», произнесенной 12 и 13 февраля 1911 года на VIII съезде дворянских обществ А.С. Шмаковым — весьма плодовитым теоретиком «Союза Русского народа».

«Иудейская политика состоит в шахматной игре кагала с правительствами и народами. Главным же орудием евреев на этой почве и организациею их соглядатаев является масонство».

«Масонство есть тайное сообщество, которое скрывает не свое бытие, а — цель. Основная его задача — разрушение тронов и алтарей».

«Представляя же своему «пушечному мясу» мистические аллегории и волшебство ритуала, блеск церемоний и напыщенность титулов, хранение пустопорожних тайн и бутафорскую иллюзию величия, — вообще, всякую мишуру, действительные повелители масонов и их ближайшие сподвижники остаются неведомыми, и потому недосягаемыми». (А. Шмаков. Речь по еврейскому вопросу, 1911, с. 31-32, курсив везде автора — С.Р.).

Вот те «новые» материалы, на которых Лощиц, скорее всего и судя по всему, основал свою концепцию опасного для тронов и алтарей декабристского заговора. Д. Жуков, как помним, находит ее весьма современной и «органичной». В последнем он совершенно прав: той же идеей проникнута вся книга Ю. Лощица. Все передовое, прогрессивное, революционное в России XIX века предается им поруганию, а всё реакционное и лакейское — превозносится. Идеалом Ю. Лощица является «добрый барин» Илья Ильич Обломов. Мифологический реализм позволяет превратить ленивого лежебоку, у которого даже книга годами лежала открытой на одной и той же странице, в мудрого философа, и с большим сочувствием изложить «философию» обломовского паразитизма. С тем, что именно таково идейное содержание книги Лощица, согласен и Д. Жуков.

«Не монологически ли выглядит такая интерпретация знаменитого спора Обломова со Штольцем, когда последний иронически предлагает подать проект, «чтобы остановились в страхе перед издержками технического прогресса»? — спрашивает Д. Жуков и приводит цитату из Лощица:

«Почему бы и не подать такой проект! Тогда, глядишь, и угомонятся народы, и отдохнут по-настоящему: если упразднить пароходы с паровозами, то выйдут рабы на волю из шахт и штолен, перестанут ранить землю в поисках угля и руды, бросят свои лачуги в грязных городах; замрет буйная торговля, отощают кошельки у ротшильдов, закроются водочные монополии, угаснут страсти к приобретению новых земель, повыведутся наполеоны, поубавится туристов — охотников глазеть на заморские дива, а с ними и болезней поубавится; оживут нивы, восстанут леса, выхлестанные на шпалы и на топку паровых котлов… Словом, по Обломову, нужно не строить, а потихонечку размонтировать уже построенное, притормаживать механический разгон, осаживать железного зверя…»

Это цитирует сам Д. Жуков, так что комментарии излишни. Замечу только, что Ю. Лощиц «останавливается в страхе» не перед издержками технического прогресса — он против самого его существа. Какие издержки, когда со всеми бедами человечества предлагается бороться «упразднением» пароходов и паровозов, а, в частности, против болезней — не развитием медицины и гигиены, а уменьшением числа «шастающих» по свету туристов.

(В связи с этим достойно упоминания, что в книге Ю. Лощица «Земля-именинница» с восторгом и умилением пишется о стародавних российских паломниках, чьи «хождения» восхищают Ю. Лощица, потому что они «никоим образом не напоминали прогулку за небывальщиной, развлекательное турне в экзотические края»12. Что и говорить, паломничество в святые места — дело серьезное, не то что современный туризм. Только как быть с болезнями? Ведь именно паломники в прошлом очень часто разносили по свету чуму, холеру, оспу и другие болезни, опустошительные эпидемии которых благодаря «издержкам» столь ненавистного Ю. Лощицу и Д. Жукову прогресса в наши дни стали всего лишь страшным преданием. Но в связи с хождениями паломников Ю. Лощиц о болезнях не вспоминает!)

Но, может быть, я путаю точку зрения Лощица с позицией Обломова? Нет. Это Штольц иронически предлагал проект, чтобы показать всю абсурдность слабых попыток Ильи Ильича как-то обосновать свою непробиваемую лень. Вместе со Штольцем смеялся над ним и Гончаров. Зато Ю. Лощиц с Обломовым полностью солидарен. А точнее, Ю. Лощиц и изобретает философию Обломова, ибо у Ильи Ильича никакой философии, разумеется, не было13. Ю. Лощиц, правда, понимает, что его «утопия вообще лишена будущего», но это-то и возмущает его больше всего. С негодованием, смешанным с недоумением, он восклицает: «Зачем она [история] вообще движется!»

Нет, выше, выше надо поднимать автора столь изумительной «биографии». Куда до него Вяземскому, у которого «было достаточно иронии, чтобы не обижаться на историю» (См.: В. Каверин. Барон Брамбеус, М., «Наука», 1966, с. 67). Ю. Лощиц на историю сильно обижен, в этой обиде источник его «вдохновения».

Д. Жуков совершенно прав, подчеркивая «монологический», то есть исходящий от автора, характер процитированного отрывка. Мифологически препарируя одно из величайших произведений русской классики, Ю. Лощиц превращает Штольца в «библейского князя тьмы — родоначальника греха (с. 180). «Со времен совращения Евы, — поясняет автор свою «современную» мысль, — нечистый всегда успешней всего действовал через женщину»; «тем же самым «сценарием» пользуется в «Обломове» и Штольц. Он ведь тоже — не постесняемся этого слова — буквально подсовывает Обломову Ольгу» (с. 180, курсив мой — С.Р.).

Это утверждает биограф Гончарова, который знает, что не только читатели вот уже более ста лет, но и сам автор знаменитого романа, хотя и считал образ Штольца не вполне удавшимся, все-таки видел в нем положительного героя, противопоставленного Обломову. Гончаров даже опасался гнева славянофилов за то, что его положительный герой — немец. (См. письмо А. И. Гончарова И.И. Льховскому в кн.: Л. С. Утевский. Жизнь Гончарова, М. 1931, с. 121).

Это высказывание, столь важное для понимания отношения Гончарова к героям своего романа, Лощицем не приводится и смысл его игнорируется; «положительный немец» Штольц превращается в князя тьмы. Что же касается собственно мифологии, то кому неведомо, что женщину подсунул Адаму вовсе не «князь тьмы», а, напротив, князь света, сам Господь Бог! Так ведь на то и мифологический реализм, чтобы расправляться, как заблагорассудится, с историческими фактами, литературными героями и самими древними мифами.

Затеянную Гончаровым некрасивую тяжбу по поводу якобы украденных у него Тургеневым сюжетов мифологический реализм позволяет объяснить… «горьким вкладом возрожденческого гуманизма» (с. 224), а русского попа конца николаевской эпохи, который, по свидетельству Белинского, «для всех русских представитель обжорства, скупости, низкопоклонства, бесстыдства», «опора кнута и деспотизма» — этого самого попа мифологический реалист называет «извечным молитвенником и утешителем вседержавной паствы» (с. 235).

Книга Лощица «шикарно» разукрашена колокольным звоном, описанием православных праздников и обрядов. Д. Жуков, видимо, считает его большим знатоком этих «реалий». Между тем, Ю. Лорщиц не знает, что молитвенником в русском языке именуется книга, сборник молитвенных текстов. Тот же, кто читает молитвы, — молельщик, молебщик, в крайнем случае, молебник, но никак не молитвенник. (См. «Словарь Живого Великорусского языка» В.И. Даля).

Извратив в одном месте движение декабристов, Ю. Лощиц в других местах извращает суть освободительного движения 1860-х годов. Он по существу повторяет клеветническое полицейское обвинение против студенчества в том, что оно жгло Петербург в 1862 году. Впрочем, всякая оппозиция царскому произволу, по мнению Лощица, «попахивает гарью» (с. 235 и др.). Зато он одобряет вызвавшее негодование всей передовой России поступление Гончарова на службу в Цензурный комитет, а Герцену, гневно осудившему этот поступок, делает начальственный выговор. Заодно Ю. Лощиц, отличающийся «доскональным знанием событий прошедшей эпохи» — не то что какой-то Тынянов! — хоронит Герцена в Лондоне, тогда как тот умер и был похоронен в Париже, а позднее прах его был перенесен в Ниццу.

Закрытие Гончаровым-цензором журнала «Русское слово» не вызывает порицания со стороны Ю. Лощица. Больше того, на том основании, что Салтыков-Щедрин полемизировал с «Русским словом», мифологический реалист записал великого сатирика, люто ненавидевшего цензуру, в соучастники Гончарова по этому «славному» деянию (с. 262). О других действиях Гончарова-цензора подобного же характера Ю. Лощиц просто не упоминает.

Зато в Обломовке (разоренной и обнищавшей благодаря мошенничеству старосты и полной беспомощности барина), по уверению «знатока реалий», крестьяне без всякой там передовой агротехники и «агрономических брошюр» (с. 179) собирали богатейшие урожаи. Это неподалеку от семи смежных деревень: Заплатова, Дырявина, Разуева, Знобишина, Горелова, Неелова, Неурожайки тож!.. В них, если верить мифологическому реалисту, крестьяне, видимо, тщательно штудировали агрономические брошюры.

Всё, как видим, в высшей мере мифологично, хотя и вполне логично. Социальные, политические и идеологические перемены, происходившие в России 1860-70 годов прошлого века и явившиеся прямым следствием отмены крепостного права, для Ю. Лощица сплошная «бесовщина», направляемая «коварством» зарубежных «центров». Ему импонирует то, что было до этих перемен, то есть полицейский режим Николая Первого. Вот когда и масоны были посрамлены, и история России, замороженная на целое тридцатилетие, почти не двигалась! Таково весьма нехитрое «знание исторического процесса», которым, по мнению Д. Жукова, до зубов «вооружен» Ю. Лощиц.

Особенно забавен тот мифологический прием, с помощью которого Ю. Лощиц обрушивается на крупных денежных тузов Исаака Утина и Горация Гинцбурга за то, что они «на медные гроши крестьянской да фабричной России» организовали «литературно-художественный салон», в котором бывали многие видные деятели русской культуры, в том числе Гончаров (с. 268-269). Может быть, Ю. Лощиц выступает против буржуазной филантропии, против меценатства богачей, щедрых благодаря эксплуатации бедняков? Но если бы так, то ничего «мифологического» в его реализме не было бы. Всё проясняется, когда Ю. Лощиц грудью встает на защиту «таких вот, как этот Третьяков, обзываемых на каждом шагу в прессе лабазниками, самоварниками да кабацкими гуляками» (чисто мифологические «реалии»; никто в прессе, а тем более на каждом шагу, Третьякова такими словами не обзывал), которые «копят, копят, тянут с мира по пятаку, а потом — когда надоест им тянуть и копить, возьмут да тряхнут всенародно тугим мешочком: то целую дивизию ополченцев обмундируют, то храм в каком-нибудь торговом селе поставят с колокольней, на два метра выше Ивана Великого. А то… затеют с царским Эрмитажем тягаться» (с. 293-294).

Негодование на богачей оказывается снова фиговым листочком. Все дело в фамилиях. Меценатство «тянущих с мира» Третьяковых очень даже нравится Ю. Лощицу, а меценатство Гинцбургов вызывает у него ярость. Ведь Гинцбурги — они такие! Скорее всего и судя по всему, они меценатствуют не иначе, как по заданию неведомых и невидимых, но заведомо злокозненных центров! Таковы высокие, прямо таки чудесные особенности мифологического реализма, и принижать их Ю. Лощиц не позволяет ни еврею Фрейду, ни (вероятно масону) Сеченову!

Итак, тот же избирательный метод. Для Ю. Лощица он так же органичен, как и для Д. Жукова. Если некоторые мифологические места в его книге о Гончарове не всегда удается однозначно истолковать, то прекрасным подспорьем может служить статья Ю. Лощица «О сивиллах, философах и древнерусских книжниках» («Прометей», № 11, 1997). Из нее, например, можно уяснить, чем так сильно провинился перед Лощицем «возрожденческий гуманизм», которому автор отвешивает изрядную порцию горячих. Еще более любопытно то, что автор сообщает о литературе псевдосивилл, которая, оказывается, тяготеет к двум традициям: иудейской и христианской. Ю. Лощиц сообщает, что между этими традициями есть кое-что общее, «но есть и различия, причем достаточно характерные. Касаясь фрагментов иудейского происхождения, исследователь (кто именно? — С.Р.) замечает: «Кажется сивиллисты не оставили без угроз ни одного сколько-нибудь известного им народа. Здесь то и дело слышны проклятия Риму, Египту, ассирийцам, грекам, а ожидание Мессии «выражено в грубо-чувственной форме», как будто речь идет о политическом вожде, который утвердит земное всемогущество избранного народа». («Прометей», № 11, с. 145-146, курсив мой — С.Р.)14.

В книгу «Земля-именинница» Ю. Лощиц также включил эту статью — только под другим названием и в переработанном виде. Однако процитированные мною строки перенесены в книгу в полной неприкосновенности (с. 52). В обоих случаях Ю. Лощиц не называет исследователя, у которого почерпнул антисемитскую трактовку мессианских чаяний иудейской религии, и это, конечно, не случайно. Очевидно, цитируется «исследователь», чье имя лучше не называть. Нам, однако, не трудно указать, к каким истокам ведет дорожка. У того же черносотенного «теоретика» А.С. Шмакова можно найти и «прорицания иудейской Сивиллы» (См. «Мирный труд», Харьков, 1907, № 10, с. 151), и неотличимую от лощицевской интерпретацию мессианской идеи: «Еврейство ожидало и ожидает встретить в своем мессии именно могущественного завоевателя и неумолимого врага всего нееврейского» («Мирный труд», 1907, № 6-7, с. 110).

Гинцбургам и Исаакам Утиным показной своей благотворительностью ни Ю. Лощица, ни Д. Жукова надуть не удастся, как в свое время им не давалось надуть А. Шмакова!

В статье Д. Жукова рассказывается о его давнем «сумбурном споре» с М.М. Бахтиным15 «о полной этнической несовместимости Нового и Ветхого Заветов, о роли масонства в истории». Соседство столь, казалось бы, разных вопросов в споре в свете сказанного выше нисколько не удивляет. Не надо быть ясновидцем, чтобы догадаться, что М.М. Бахтин, как человек образованный, пытался втолковать Д. Жукову, что ни о какой «этической несовместимости» двух частей христианской Библии говорить нельзя, ибо моральное учение Нового Завета целиком основано на Ветхом Завете. Обратное могут утверждать или невежды, или люди злонамеренные. Если при этом речь зашла и о мессианской идее, как она изложена в Ветхом Завете, то М.М. Бахтин должен был объяснить Д. Жукову, что эта идея четко и ясно выражена в книге пророка Исайи, который учил, что Мессия явится тогда, когда люди перестанут грешить, откажутся от идолопоклонства, зла, всякой неправды, «перекуют мечи на орала, и копья свои на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Исайя, II, 4). Еще М.М. Бахтин мог объяснить, что Иисус Христос, каким он представлен в Новом Завете, вылеплен евангелистами по образу и подобию того Мессии, приход которого в Ветхом Завете пророчил тот же Исайя.

Увы! «Исторический» спор Д. Жукова с Бахтиным «был прерван приходом окололитературных молодцов, которые бесцеремонно предъявили свои права на внимание маститого старца». Правда, позднее, как сообщает Д. Жуков, он еще не раз бывал у Бахтина (в своих правах на его внимание критик не сомневался). Однако имеющий уши да слышит, тогда как Д. Жуков обладает не только избирательной слепотой, но и избирательной глухотой. В то время он отличался «категоричностью суждений и неумением слушать собеседника», так что от общения со «старцем» он приобрел немного. Вот и получилось, что и ныне Д. Жуков остался при прежних «ядовитых взглядах» на «полную этическую несовместимость» Ветхого и Нового Заветов, так же как и на «роль масонства в истории». Разница лишь в том, что тогда Д. Жуков решался высказывать свои категорические суждения лишь наедине и даже при появлении нескольких окололитературных молодцов стушевывался, теперь же он проповедует эти взгляды со страниц массового журнала, всячески превознося своего единомышленника Ю. Лощица.

Да, книга Ю. Лощица о Гончарове — не рядовое явление. Насчет материков мысли Д. Жуков перехватил, но две-три мыслишки, позаимствованные у черносотенных «спасателей» тронов и алтарей, Ю. Лощиц проводит с редкой настойчивостью и изощренностью, безжалостно искажая и извращая в угоду предвзятой концепции биографию А.И. Гончарова и его творчество. Это своего рода образец произведения антибиографического жанра.

Во всем этом О. Михайлов сильно уступает Ю. Лощицу. Однако тот, кто прочтет его книгу о Державине, встретится с тем же кругом идей, только выраженных в беллетристической форме, а потому не столь четко и однозначно.

Д. Жукова связывает с авторами восхваляемых им книг не личная дружба, на что он намекает с «наивной» псевдооткровенностью, а именно идейное единство. Вот тот магический кристалл, сквозь который он рассматривает литературный процесс, становясь то по орлиному зорким, то совершенно слепым. В качестве примера удачных Д. Жуков перечисляет некоторые книги серии ЖЗЛ: А.Н. Сахарова о Степане Разине, Д.М. Урнова о Дефо, Н.Н. Яковлева о Вашингтоне, А. В. Булыги (!) о Канте16, Н.И. Павленко о Петре I, М. П. Лобанова о А.Н. Островском. А вот В. Жданов, по его утверждению, в «Некрасове» «совершенно обесцветил и бурные события прошлого столетия, и ярчайшую личность гениального поэта, энергичного предпринимателя, человека необычайного ума». Что же касается «достойных художественных биографий Пушкина и Достоевского, Льва Толстого и Тютчева», то их, оказывается, «у нас еще нет». Словно не существует капитальных произведений В. Шкловского о Толстом, Л. Гроссмана о Пушкине и Достоевском, а так же выходивших вне серии ЖЗЛ превосходных книг Б. Бурсова о Достоевском, К. Пигарева о Тютчеве. Или все они настолько малохудожественны, что их можно считать несуществующими?

Дело не в художественности, а в принципиальной беспринципности критика. Сквозь магический кристалл он видит только те произведения, в которых в той или иной мере проводится столь милый его сердцу «современный» взгляд на «роль масонства в истории» и т.п. или, по крайней мере, не говорится ничего, идущего в разрез с этим взглядом. Книги же, написанные с «устаревших» позиций, в которых Некрасов, например, показан не столько как «энергичный предприниматель», сколько как оппозиционер, демократ, редактор самых передовых для своего времени журналов17, — такие книги для Д. Жукова либо «бесцветны», либо вовсе не существуют.

Узкое доктринерство и секстантско-корпоративный дух — вот что отличает «размышления» Д. Жукова. И не только о биографическом жанре.

Сравнительно недавно Д. Жуков опубликовал рецензию на научный труд Н. Р. Гусевой «Индуизм» («Новый мир», № 4, 1979). Критик, как видим, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Правда, об индуизме из его рецензии читатели узнали немного, зато Д. Жуков обрушил на них целый каскад «современных» сведений из древней истории славян. Обнаружить их позволил все тот же магический кристалл, который помогает видеть то, что хочется, независимо от того, есть оно на самом деле или нет. Д. Жуков разглядел великолепные каменные храмы, якобы воздвигнутые древними славянами, и смело вступил в спор с Н.Р. Гусевой, которая, проанализировав научные данные, осмелилась высказать предположение, что древние славяне каменных храмов не строили. То же — по части человеческих жертвоприношений древнеславянским богам. Д. Жукову такие жертвы определенно не нравятся. И потому не было такого нехорошего обычая у древних славян, и баста! Свидетельства миссионеров, проповедовавших христианство в славянских землях в языческие времена, Д. Жуков объявляет «непроверенными». И так далее.

Славянские народы — одни из древнейших из ныне обитающих на Земле. Они появились на исторической сцене в первые века нашей эры. Об этом можно узнать из любой солидной монографии, справочника, энциклопедии. За две тысячи лет активной исторической жизни славянские народы создали самобытные и непреходящие духовные ценности, обогатив ими мировую культуру. Славянским народам есть чем гордиться в своем прошлом, как и в настоящем.

А вот Д. Жукову этого мало! Он смело запускает длань «наших предков» в чужие карманы. «Магический кристалл» позволяет Жукову заглянуть туда, куда бессильна заглянуть наука со всем арсеналом ее могучих методов. Д. Жуков углубляет историю славян еще на два-три тысячелетия; и там, в бездонной глубине времени, наводит свой собственный порядок, который, правда, мало отличим от «нового порядка», что устанавливали там же идеологи Третьего Рейха.

Нацистские ученые, преследуя отнюдь не научные цели, пытались «доказать», что только арийская (индогерманская) раса одарена способностью к творческой деятельности, а все остальные, «неполноценные», расы могут лишь подражать и перенимать. Арийцам с этой целью приписывалось создание чуть ли ни всех крупных духовных ценностей человечества.

«Оригинальность» Д. Жукова состоит в том, что он объявляет арийцев (арьев) славянским племенем и переприписывает действительные и мнимые достижения арийцев славянам, которые не откуда-нибудь, а из Северного Причерноморья (науке неизвестно, откуда арийцы пришли в Индию, но Д. Жуков знает всё!) принесли в Индию «мощную культуру», а оттуда забросили ее и на Ближний Восток. Именно в Северном Причерноморье арийские предки Жукова создали основу великого индийского эпоса Махабхараты и древнееврейской Библии. Так хочется Д. Жукову.

Насчет Махабхараты всё понятно. Очень уж дразнит, соблазняет Д. Жукова россыпь алмазов национального индийского гения! И с арьями, к коим Д. Жуков так упорно набивается в родственники, сближает… Но Библия — она-то Д. Жукову для какой надобности? Сам же донимал М.М. Бахтина «категорическим суждением», что памятник этот ущербный, «этически несовместимый», сам же вместе с Ю. Лощицем убежден, что ветхозаветная мудрость сводится к проклятиям всех народов и ожиданию «политического вождя» для утверждения земного всемогущества коварных Гинцбургов и Исааков Утиных. Ан не побрезговал Д. Жуков, позарился таки с высоты своего арийского величия на «гнилое» достояние маленького семитского племени! Объяснить столь изумительный случай духовной клептомании я не берусь.

Предметы «размышлений» Д. Жукова в разных журналах разные, да вот метод один. И там, и здесь избирательная слепота к тому, что не хочется видеть, и избирательная зоркость на то, что видеть хочется, — неважно, реалии ли это или миражи. Однако, справедливости ради, мы должны сказать словами Ю. Лощица: между журналами «есть различия, причем достаточно характерные». «Новый мир» представил Д. Жукову всего лишь пять журнальных страниц, а вот «Наш современник» отвалил 21 (двадцать одну) страницу и еще обещал продолжение. Кажется, это становится традицией журнала — печатать с продолжением самые убогие в литературном и идейном отношении произведения. Ведь совсем недавно мы читали в «Нашем современнике» растянутый на четыре (4!) номера псевдоисторический роман-хронику В. Пикуля, изумляясь тому, как из номера в номер усиливается бесшабашная разнузданность автора, подменившего историческую правду о сложнейшей эпохе похабщиной и антисемитизмом. Не успели опомниться, и уже откровения Д. Жукова идут с продолжением.

А, может быть, пора остановить эту музыку?

29 сентября 1979 г.

Статья отклонена двумя журналами: «Вопросы литературы» и «Литературное обозрение». В другой версии статья была направлена в журнал «Октябрь» (в то время наиболее либеральный) и тоже отклонена. Зато статья Д. Жукова «Биография биографии» после публикации в «Нашем современнике» была издана отдельной книжкой в библиотечке «Огонька».


1 Д.Жуков. Биография биографии. «Наш современник», 1979, №№ 9, 11.

2 Ю. Лощиц. Григорий Сковорода, серия ЖЗЛ, М., «Молодая Гвардия», 1972.

3 С. Резник. Владимир Ковалевский: Трагедия нигилиста, М., «Молодая гвардия», 1978.

4 Однако за моей спиной он его снял, и мне стоило немалых трудов и нервов

– добиться его восстановления в корректуре. Но этот эпизод к данному сюжету не относится.

5 Гумилевский Л.И. Зинин, ЖЗЛ, М., «Молодая гвардия», 1965.

6 Гумилекский Л.И. Вернадский, 2-е издание, ЖЗЛ, М., «Молодая гвардия», 1967.

7 О. Михайлов. Суворов, ЖЗЛ, М., «Молодая гвардия», 1973.

8 О. Михайлов. Державиню, ЖЗЛ, М., «Молодая гвардия», 1977.

9 Семен Резник. Красное и коричневое, Вашингтон, «Вызов», 1991; глава десятая «Патриоты со взломом, стр. 272-299.

10 Сам он ушел на повышение

– главным редактором журнала «Человек и закон».

11 Ю. Лощиц. Гончаров, ЖЗЛ., «Молодая гвардия», 1977.

12 Ю. Лощиц. Земля-имининница. М., «Современник», 1979, стр.25.

13 Нелишне отметить, что лощицевская трактовка образа Обломова легла позднее в основу фильма Н. Михалкова «Обломов».

14 Напомню, что альманах «Прометей» издавался той же редакцией серии ЖЗЛ.

15 М.М. Бахтин

– крупнейший литературовед, был объектом особенно пристального внимания «патриотов», стремившихся втянуть его в свою орбиту.

16 Арсений Владимирович Гулыга (а не Булыга), видный философ и талантливый писатель, специалист по немецкой классической философии, имел репутацию леволиберального мыслителя. В серии ЖЗЛ он превосходную биографию Гегеля (1970), которую я имел удовольствие редактировать. В ходе работы мы стали друзьями (так я считал) и, живя по соседству, не раз по воскресеньям отправлялись вместе кататься на лыжах. После выхода «Гегеля» Гулыга предложил серии ЖЗЛ книгу о Канте, но Семанов, намеренно затягивал заключение договора, о чем я, уйдя из редакции, по секрету сообщил Гулыге, пояснив, что причина тому – его репутация «еврействующего» либерала. Гулыга сделал надлежащий вывод и в книгу о Канте (ЖЗЛ, 1977) включил несколько антисемитских пассажей, что, очевидно, и вызвало одобрение Д. Жукова. К тому времени Гулыга полностью переключился на философское обслуживание «патриотической» литературы, в частности, творчества В. Пикуля. Печальная эволюция, характерная, однако, для многих тогдашних да и более поздних интеллектуалов. «Процесс пошел» с конца 1960-х годов и продолжается сегодня.

17 Не могу не сообщить характерную подробность об издании книги В.В. Жданова, которая живо характеризует непростую обстановку того времени. Договор на книгу о Некрасове был заключен еще при Короткове, но автор затянул работу и представил рукопись с большим опозданием уже при Семанове, который намеренно тормозил ее издание. Жданов имел влиятельных друзей, и вдруг в Союзе Писателей, на заседании Комиссии по подготовке какого-то юбилея Некрасова, глава Комиссии А.А. Сурков сказал как бы между прочим, что к юбилею следовало бы издать биографию Некрасова, Жданов ее написал, но издательство «Молодая гвардия» не любит революционных демократов, и готовая рукопись лежит без движения. Директор «Молодой гвардии» В.Н. Ганичев, член той же Комиссии, велел книгу немедленно выпустить. До юбилейного вечера оставалось несколько дней, и тогда я оказался свидетелем и участником настоящего чуда. Вся остальная работа была остановлена. Четыре дня мы всей редакцией по частям правили рукопись, вычитывали первую и вторую корректуры; книга в пожарном порядке была проштампована цензурой, и на юбилейном вечере Ганичев торжественно вручил Суркову сигнальный экземпляр.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 1(338) 07 января 2004 г.

[an error occurred while processing this directive]