Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 1(338) 07 января 2004 г.

Виктор КУЗНЕЦОВ (Москва)

ПОЭТЫ ТАРКОВСКИЙ И ДЖУГАШВИЛИ

Виктор Кузнецов — член Союза писателей Москвы, автор четырех прозаических книг — «Сорок тысяч братьев» (1993), «Темное царство коммуналок» (1997), «Гиппократ и Аполлон» (2003, в соавторстве с Георгием Кузнецовым), «Все движется любовью» — и рассказов и очерков, публиковавшихся в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Кольцо А», «Новое время», «Крыша мира», «Наша улица»… Родился в Узбекистане в 1942 году, работал в Якутии и на полуострове Мангышлак, кандидат геолого-минералогических наук.

«Выпьем за Родину,
Выпьем за Сталина,
Выпьем и снова нальем…»

Арсений Тарковский

Слова любимой (как предпочитают выражаться сегодня, культовой) песни фронтовиков Великой Отечественной войны написал выдающийся русский поэт Арсений Александрович Тарковский (1907-1989). Идею подал ему маршал Иван Христофорович Баграмян.

— Люди, — сказал прославленный военачальник, в годы войны командовавший войсками 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов, — ждут солдатскую правду о войне — с передовой, из окопов.

Гвардии капитан запаса Тарковский в первые же дни войны добровольцем ушел на фронт — стал военным корреспондентом фронтовой газеты. После тяжелого ранения Арсению Александровичу ампутировали правую ногу по самое бедро. До конца дней своих этот красивый человек ходил на протезе, но всегда старался скрыть инвалидность: не только не посещал собраний писателей-фронтовиков, но нигде и никогда не пользовался правом покупать что-нибудь без очереди и не требовал уступить место в общественном транспорте…

Так что о боях и бомбежках, «о тех, кто командовал ротами, кто замерзал на снегу, кто в Ленинград пробирался болотами, горло сжимая врагу», он знал отнюдь не понаслышке. Что касается упомянутого в песне «вождя и учителя», то можно отметить, что Арсений Александрович всегда относился к нему, как к некоему неизбежному идолу.

— Народ любил Сталина, — говорил он. — Но народ любил и Ленина, и Керенского, и Николая II… Кого только не любил наш многострадальный народ.

Страх

Несмотря на то, что песня Арсения Тарковского звучала тогда чуть ли не на каждом шагу, поэт все сталинские послевоенные годы не мог отделаться от давящей и всепоглощающей тревоги.

Трагическая гибель художественного руководителя Государственного еврейского театра Соломона Михоэлса в подстроенной автомобильной катастрофе ознаменовала начало беспрецедентной антисемитской кампании. Тарковский со своей женой Татьяной Алексеевной проживал в конце 40-х годов недалеко от Лубянской площади. И хотя ни он, ни она не были евреями (род Тарковских восходит к дагестанским правителям Таркам, которым российское дворянство было пожаловано еще в ХVII веке), оба с неизменной тревогой вглядывались в окна. И вот в самом начале весны 1949 года глубокой ночью в их квартире резко зазвонил телефон. Голос в трубке сообщил, что за Арсением Александровичем Тарковским сейчас приедут. Супруги рассмотрели сквозь мрак, как лимузин, отъехавший от здания ГБ, пересек площадь и подрулил к их подъезду. Татьяна Алексеевна попросила у вошедшего в квартиру полковника разрешения собрать вещи, но тот коротко бросил: «Не надо!».

Тарковский не сомневался, что едет на допрос, но машина, направившись совсем в другую сторону, вскоре въехала в Кремль. В помещении, куда полковник провел Арсения Александровича, шел банкет. Столы ломились от яств — сидящие за ними торопливо поглощали икру, ананасы и другие, редкие в то несытое время, деликатесы. Знакомых Тарковский не увидел, но по газетным портретам узнал нескольких министров, крупных партфункционеров и — во главе стола — главного редактора «Правды» Петра Поспелова…

Грузинский поэт Сосо Джугашвили

— Товарищ Тарковский, — Поспелов обратился к поэту, — вы, конечно, знаете, что советский народ стоит на пороге величайшего события?».

Арсений Александрович не сразу понял, о чем речь, но усердно закивал.

— Да, товарищ Тарковский, — отозвался Поспелов, — советский народ в декабре текущего года будет отмечать семидесятилетие товарища Сталина. В плане наших мероприятий — издание сборника стихов товарища Сталина… Решено, что переводить книгу будете вы!

Арсения Александровича охватил ужас.

И.Сталин

— Товарищ Поспелов, — сказал он, — я понимаю, какая это честь и ответственность. Но, понимаете ли, у поэтического перевода есть свои особенности. Дословно в лучшем случае переводится 70-75 процентов содержащегося в оригинале смысла. Остальное — неизбежная отсебятина. Как же я посмею внести какие-нибудь свои слова в текст товарища Сталина?

В ответ недовольный Поспелов отрезал:

— Мы долго думали, прежде чем остановиться на вашей кандидатуре, товарищ Тарковский. И твердо убеждены, что вы донесете до читателей все 100 процентов.

Тарковскому вручили объемистый портфель, назвали срок — шесть, максимум семь месяцев, и отвезли домой. Рухнув в объятия Татьяны Алексеевны, он заглянул в портфель только утром.

Выпавший на него выбор Арсений Александрович позднее объяснял и большим успехом своих переводов из туркменского поэта ХVIII века Махтумкули, и рекомендациями близко знавших его грузинских литераторов, и тем еще, что среди ведущих переводчиков поэзии народов СССР он единственный, пожалуй, не был евреем.

В принесенном домой портфеле Тарковский обнаружил не только тексты 22 сталинских стихов, золотом набранные на великолепной атласной бумаге грузинскими и русскими буквами, но и подстрочные переводы с обширными справками о значениях и оттенках каждого слова… И понял, что лучшими грузинскими переводчиками и филологами проделана огромная подготовительная работа. Поставленная задача уже не казалась невыполнимой.

Тексты всех врученных Тарковскому юношеских стихотворений вождя не содержали ничего, связанного с идеологией. Большинство из них было облачено в форму любовных диалогов пастуха и пастушки, остальные представляли собой весенние пасторали, изображающие красоту пробуждающейся грузинской природы. И только стихотворение «Заря» — его и сегодня помещают во все грузинские календари, школьные учебники родной речи, хрестоматии — можно назвать патриотическим.

— Вероятно, — вспоминал Арсений Тарковский через много лет, — это и вправду очень талантливое стихотворение, не зря же его в свое время высоко оценил Илья Чавчавадзе. Вот если бы на грузинском Парнасе для молодого поэта Сосо Джугашвили нашлось место, он не вверг бы Россию в кровавую диктатуру.

Арсений Александрович упорно трудился над переводами, но за несколько месяцев до назначенного срока его работа была прервана. В квартире Тарковских вновь раздался ночной телефонный звонок, в нее вновь ввалился знакомый уже полковник и вновь увез главу семьи в Кремль. Там, как и в прошлый раз, было большое сборище; теперь, правда, на столах были выставлены только легкие закуски и минеральная вода. Обратив, наконец, внимание на вновь прибывшего гостя, Поспелов заявил:

— Товарищ Тарковский, мы должны огорчить вас. Товарищ Сталин рассмотрел план наших мероприятий и со свойственной ему скромностью не одобрил идею издания к своему семидесятилетию сборника своих стихов в переводе. Мы очень огорчены, но вам, товарищ Тарковский, эту работу придется прекратить.

Хотя Арсений Александрович захватил с собой не только все полученные в прошлый раз материалы, но и выполненные уже переводы, полковнику пришлось съездить к поэту домой за черновиками и использованными на пишущей машинке копирками. Когда все было проверено и сдано, Тарковскому вручили портфель с каким-то непонятным содержимым. Только дома поэт осмелился заглянуть туда и обнаружил очень крупную сумму денег. На них супруги в свое удовольствие несколько месяцев прожили в той же Грузии. И Арсений Александрович не раз повторял тогда:

— Я перевел всего семь стихотворений. Представьте, какой гонорар ждал бы меня за все 22!

В 70-летний юбилей «отца народов» в «Известиях» все-таки были напечатаны два его стихотворения в переводе Арсения Тарковского и еще два — в переводе Павла Антокольского. Последний, несмотря на неустраивавший «вождя и учителя» «пятый пункт», тоже, выходит, был привлечен к переводу.

…С подстрочниками сталинских стихов был знаком и один из самых удивительных людей нашего времени — ученый и писатель Даниил Данин (который придумал «кентавристику», науку о совмещении несовместимого). Он утверждал, что это были откровенно плохие стихи. В одном австрийском издании видел Данин и акварели Гитлера — слабые и безвкусные.

— Дьявольски изощренные в злодействе, — говорил Даниил Семенович, — они были ничтожествами в творчестве. Не надо путать гениев злодейства с кентаврами «гений и злодейство». Это оскорбительно для кентавров…

Отцы и дети

Представляется, что упомянутый эпизод из жизни Арсения Тарковского отразился и в творчестве его сына Андрея, которое во многом автобиографично.

Дело не только в том, что во многих фильмах прославленного кинорежиссера звучат стихи отца (в «Зеркале» и «Сталкере», например, их своим глуховатым голосом читает за кадром сам Арсений Александрович). Творчество Андрея Тарковского пронизывает тема особого героизма — негромкого, некрикливого.

Андрей Тарковский

…Когда Андрею было всего 5 лет, а его сестре Марии — только 3, Арсений Александрович ушел из семьи. Казалось бы, банальная история… Но для будущего кинорежиссера она превратилась в источник постоянной боли, которая пронизывает все его творчество — несмотря на поистине космический масштаб последнего. Любовь к отцу, в котором сочетались высокий ум и удивительная скромность, простота, юмор, образованность, замечательный вкус, полностью поглощала Андрея всю жизнь.

Гениальный кинорежиссер был наделен и множеством других талантов. В детстве он учился в художественной и музыкальной школах. Как вспоминает жена его отца Т. А. Озерская-Тарковская, Андрей вначале сдал экзамен на актерский факультет Школы-студии МХАТ, успешно прошел первые туры и был уже в списках для последнего, но вдруг забрал документы и отнес их во ВГИК… Где учился в мастерской Михаила Ильича Ромма вместе с Василием Шукшиным, Андреем Кончаловским, Александром Гордоном…

А вот талант стихотворца Андрей не унаследовал, хотя, как представляется, всегда мечтал стать «на равных» со своим кумиром-отцом. Благодаря этому стремлению, по всей видимости, и появилось в нашей культуре такое феноменальное явление как поэтический «кинематограф Тарковского».

Когда на экран еще не был допущен «Андрей Рублев» (фильм пылился на полках с 1966 года по 1971), Андрей Тарковский представил начальству тогдашнего Госкино список задуманных им картин. В нем были: «Банда» — о процессе Мартина Бормана; ленты о физике-директоре, о Достоевском, о Жанне д’Арк; «Матренин двор» по Солженицыну, «Дом с башенкой» по Фридриху Горенштейну, «Подросток» по Достоевскому… На родине из задуманного Тарковскому удалось реализовать только фильм, в окончательном варианте получивший название «Зеркало». Где, как мы уже вспоминали, из-за кадра звучит голос его отца — Арсений Александрович читает свои стихи. И это один из самых сильных эпизодов великого фильма…

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 1(338) 07 января 2004 г.