Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 1(338) 07 января 2004 г.

Борис КУШНЕР (Питтсбург)

БОЛЬШЕ, ЧЕМ ОТВЕТ*

(Две книги: А.И. Солженицын, Двести лет вместе (1795-1995), т.1 (в дореволюционной России), Исследования новейшей русской истории, 7, «Русский путь», Москва, 2001; т.2 (в советское время), Исследования новейшей русской истории, 8, «Русский путь», Москва, 2002.

Семён Резник: «Вместе или врозь? Заметки на полях книги А.И. Солженицына «Двести лет вместе»». Из-во «Захаров», Москва, 2003).

«Записку» Лескова надо, конечно, читать целиком. Поучительно сравнить её человечность, её чуткость к несчастным — пусть и чужого племени! — с глухим канцеляритом Солженицына.

В таком же тоне освещается в первом томе и николаевская рекрутчина, воистину национальное бедствие российских евреев31. Дети навечно отрывались от родителей, от своего народа. По существу царь требовал человеческих жертвоприношений, притом детьми. Страшен был выбор: кого из детей оторвать от сердца, навсегда отдать цивилизованному, по-французски говорящему русскому монарху. В какие бездны морального падения ввергало это испытание людей! И про подобное изуверство в первой же, «николаевскую» главу открывающей фразе сказать: «Николай I был по отношению к российским евреям весьма энергичен» (С1, стр. 97) — да мыслимо ли? И это писатель, который так сочно и вдохновенно любит толковать о нравственности, учить таковой, поучать, наставлять?

А сколько еврейских детей легло на бесконечных перегонах дороги в солдатчину? Под снегом, дождём, на ледяном ветре… Резник приводит здесь душу разрывающее свидетельство Герцена (Р-03, стр. 38), для которого места на тысяче солженицынских страниц не нашлось32. Всё это, вся чудовищная жестокость российской власти Солженицына совершенно не занимает. Его гораздо больше беспокоят «получившие хождение в публичности» преувеличенные рассказы о насильственных крещениях и массовых самоубийствах их сопровождавших. Беспокоят и рекрутские недоборы среди евреев… Разумеется, мне можно возразить: эмоции в «научной» книге неуместны. В интервью «Московским Новостям»33, сам писатель сказал:

«… Мне пришлось вообще все время сдерживать писательскую страсть, потому что иначе я нарушил бы правило использования огромного количества цитат. Заплатами не могли быть мои вставки, цветными заплатами, они должны были быть как-то высреднены, сдержанны. В языковом отношении книга была для меня не свободна, но зато у меня богатый психологический урожай».

Психологический урожай и в самом деле неплох, да вот плевел в нём куда больше, чем зёрен…

Что же, я мог бы принять и такой нейтральный подход, если бы он действительно распространялся по обе стороны солженицынского «вместе». Но дело в том, что через всё изложение и здесь и ниже красной нитью проходит сочувствие, в сумме своей вполне пристрастное, к российским властям, к тому же «энергичному» императору Николаю I. Не еврейские дети, не их родители оказываются жертвами, скорее российский император, благодеяния и самые лучшие намерения которого не были поняты и оценены как народными преданиями, так и еврейскими историками… Именно репутация власть предержащих прикрывается щитом тяжеловесной солженицынской прозы.

Если же говорить о «научности», то Резник указывает (Р-03, стр. 39) на огромную литературу по еврейской истории николаевской эпохи, совершенно ускользнувшую от внимания автора двухтомника34.

То, как г-н Солженицын будет писать о кровавом навете, о судебных преступлениях, связанных с ним, о погромах я уже мог предсказать.

Н.С.Мордвинов

Так, защищая Николая I от «несправедливой» еврейской историографии, Солженицын, ссылаясь на всю ту же ЕЭ, приписывает императору заслугу оправдательного вердикта в многолетнем (1823-1835) Велижском деле, начавшемся ещё при Александре I. Этот вопиющий случай кровавого навета, поддержанного юридической машиной российского государства, великолепно описан Резником в историко-документальном романе «Хаим-да-Марья», а также в недавней книге «Растление ненавистью»35. В основных чертах это судебное преступление представлено и в книге «Вместе или врозь?». Читая Резника, узнаёшь многое, о чём умолчал Солженицын. В частности, о графе Н.С. Мордвинове, написавшем Записку о Велижском деле, не оставившую камня на камне от всех обвинений. Именно по этой записке и произошло единогласное оправдательное голосование Государственного Совета, к которому по закону не мог не присоединиться и сам монарх36. А как же с дежурной выпиской из ЕЭ? На этот вопрос отвечает Резник:

«Приведённая выписка ещё раз показывает, насколько опрометчиво доверять вторичным источникам, не проверяя их по оригинальным материалам. Статья для Еврейской Энциклопедии писалась в контексте очередной «ритуальной» вакханалии — в связи с предстоящим процессом Бейлиса в Киеве. Автор статьи, говоря о Николае I, адресовался к Николаю II. В этом контексте подчёркивать заслуги истинного спасителя велижских евреев — графа Мордвинова — было неуместно; куда политичнее было приписать его заслуги тогдашнему императору — в назидание и пример нынешнему» (Р-03, стр. 59).

На той же неуклонной солженицынской прямой оказался и процесс Бейлиса, ещё один отвратительный пример кровавого навета — уже в двадцатом (!) веке. Этому делу, потрясшему Россию, да и весь мир, отведено несколько страниц (стр. 445-451 первого тома). Но и на немногих страницах историк Солженицын сумел сделать ряд фактических ошибок, указывающих на поверхностное знакомство с предметом, а ещё более вероятно на нежелание вникать в существо совершённого властью преступления. На ошибки указывает Резник (Р-03, стр. 60 и далее), подробно изучавший дело Бейлиса по первоисточникам37. Приоритеты русского писателя и здесь очевидны. Нехорошо, конечно, что арестован и подвергается двухлетним издевательствам ни в чём не повинный человек, да и еврейский народ обвинять в ритуальных убийствах было неумно и нехорошо, но всё это мелочи по сравнению с тем, как пострадала репутация царской России, каким нападкам подверглась она в мировом общественном мнении. И, разумеется, всемирный этот укор — не движение возмущения оскорблённой человеческой совести, но результат организованной злокозненной кампании. А уж злопамятность евреев! Вот одно из заключительных замечаний г-на Солженицына (С1, стр. 450):

«Однако и еврейская страстность — этой обиды уже никогда русской монархии не простила. Что в суде восторжествовал неуклонный закон — не смягчило этой обиды».

Неуклонный закон… Как писал Лермонтов, всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно… О каком «неуклонном законе» можно говорить после невероятного издевательства над законом со стороны высокопоставленных официальных лиц, в том числе прокурора и судьи, призванных этот самый закон охранять? Думала ли о законе царская администрация в Петербурге, когда раздувала ритуальный процесс — сначала к изумлению, а затем к возмущению мирового общественного мнения? Охранялся ли закон, когда та же администрация выгораживала настоящих убийц, которые ей были хорошо известны, и которые, несомненно, могли бы быть осуждены, если бы против них было возбуждено уголовное преследование? В результате убийцы Андрюши Ющинского остались безнаказанными.

Уже на следующий день после вынесения оправдательного вердикта Бейлису правая газета «Новое Время» сообщала, что голоса присяжных разделились поровну (такое голосование трактуется в пользу обвиняемого)38. Судьба Бейлиса, а, следовательно, и «неуклонный закон» висели на волоске.

Не пишет Солженицын и о том, что судья поставил перед присяжными два вопроса, причём о виновности/невиновности Бейлиса речь шла во втором. Изощрённо подло сформулировав первый вопрос, судья Болдырев соединил в нём никем не оспариваемый факт зверского убийства ребёнка с указанием кирпичного завода при еврейской больнице как места преступления и с другими обстоятельствами, прозрачно намекающими на ритуальный характер случившегося. Протесты защиты он отклонил. Так вот, ответив отрицательно на вопрос о виновности Бейлиса, присяжные ответили утвердительно на первый вопрос. Таким образом, хотя и косвенное, но вполне различимое обвинение в ритуальном убийстве на еврейском народе неуклонный закон оставил. Не помешал властям неуклонный закон и щедро наградить организаторов процесса, обвинителей, неправедного судью…

Всё это для г-на Солженицына — мелкие подробности. Чужая боль не болит, не жжёт. Вот г-н Шафаревич, тот и вовсе считает, что дело Бейлиса не имеет значения «ни для истории русско-еврейских отношений, ни для истории вообще»39. Как легко, как широко прощают русские интеллектуалы еврейские страдания!

И как нечуток к слову писатель Солженицын! «Обиды»… Не мелко ли для того, что случилось, не легковесно ли? Вспоминаются молодые мои годы, пришедшиеся на оттепель, когда стали реабилитировать жертв сталинского террора. В печати появились формулы, вроде «но партия исправила ошибки…». Ошибки!!! Деликатное слово для чудовищных преступлений. Я тогда же спрашивал себя и людей, которым доверял, — а что же партия, этот ум-честь-совесть эпохи, умеет воскрешать расстрелянных, возвращать погубленные годы, молодость, счастье, наконец, просто здоровье?

Но есть другие «обиды» — понесённые теми, кто преступное дело раздувал, теми, кто поливал грязью еврейский народ. Эти «обиды» не забыты. Коротко процитировав В.Г. Короленко, персонифицированную совесть русского народа, Солженицын не постеснялся дать слово совсем другому трибуну (С1, стр. 447):

«А с другой стороны поднялась и кампания либерально-радикальных кругов, и прессы, не только российской, но уже и всемирной. Уже создался неотклонный накал. Питаемый самой предвзятостью обвинения подсудимого, он не иссякал и каждый день клеймил уже и свидетелей. В этом разгаре В. Розанов видел потерю меры, особенно среди печати еврейской: «железная рука еврея…, сегодня уже размахивается в Петербурге и бьёт по щёкам старых заслуженных профессоров, членов Государственной Думы, писателей…»».

В приведённом отрывке сочувственно цитируется печально известная книга Розанова «Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови». Название вряд ли нуждается в комментариях, куда направлен розановский «неотклонный накал» и каково его собственное «чувство меры» догадаться нетрудно. Остаётся удивляться, что г-н Солженицын не привлекает экспертных мнений Гитлера, Геббельса, Розенберга. По патологической ненависти к еврейскому народу, по вульгарности её выражения эти господа составили бы хорошую компанию «гениальному мыслителю»40.

Ещё ранее, в первом томе на стр. 151 Солженицын всерьёз цитирует А. Шмакова, характеризуя его, как «недоброжелательного к евреям» «известного адвоката». «Недоброжелательный» Шмаков «прославился» не адвокатскими достижениями, а именно зоологической ненавистью к иудаизму, к еврейскому народу41. Выступая одним из гражданских истцов на процессе Бейлиса, адвокат произнёс заключительную речь, в которой спазматически захлёбывался этой ненавистью42. И снова можно подивиться неточности эпитета, выпорхнувшего из-под умелого писательского пера. Неточности, которая вводит неосведомленного читателя в заблуждение. Случайно ли всё это?

Как г-н Солженицын предуведомлял читателя, в его труде русские голоса прозвучат скупо. Вопрос: почему при столь ограниченной палитре русских голосов звучат такие голоса? Увы, каковы голоса, такова и музыка…

Здравый, да и математический смысл, подсказывают, что когда три или более экспериментальные точки оказываются на одной прямой, это вряд ли случайно. Соответственно, не приходится удивляться и трактовке погромов в двухтомнике.

Резник пишет (Р-03, стр. 105):

«Удивляет стремление Солженицына выгородить самых одиозных фигур царской администрации, которым история давно вынесла приговор, как людям, нанёсшим непоправимый вред тому режиму и той стране, которым они служили».

Действительно, трудно не заметить вырастающего из солженицынского повествования фактического отождествления России, русского народа с царской администрацией. Честь мундира таких одиозных фигур, как тот же Плеве, волнует писателя сильнее, чем страдания людей, причинённые действиями или преступным бездействием властей.

Семён Резник — известный эксперт по истории погромов, о Кишинёвском погроме им написана книга43. Шаг за шагом вскрывает он пристрастность изложения Солженицына. Упоминая подстрекательскую, погромную агитацию с дежурными обвинениями в ритуальном убийстве, которую изо дня в день вёл П. Крушеван через свой листок «Бессарабец», Солженицын забывает сказать, что такая агитация противоречила действующему российскому законодательству.

«При наличии цензуры пропаганда ненависти велась вопреки двум государственным законам: один из них запрещал натравливать одну часть населения на другую, а второй освещать в печати незавершенные следственные дела. Если же Крушеван, а по его следу «Новое время», «Свет» и другие черносотенные газеты всё же публиковали материалы об убийстве Миши Рыбаченко и подавали его, как ритуальное, то потому, что для этого дела власть, а конкретно, министр внутренних дел В.К. фон Плеве — в нарушение закона — сделали исключение. Но как только следствие вышло на истинных убийц (мальчика убил его двоюродный брат из-за наследства, отписанного Мише их общим дедом), Плеве тотчас вспомнил о законе и разослал циркуляр, запрещавший что-либо публиковать о деле Рыбаченко, из-за чего распространённая Крушеваном клевета не могла быть публично опровергнута. Кажется одного этого достаточно, чтобы заключить, что власть, и лично товарищ Плеве, были причастны к погрому вместе с П.А. Крушеваном» (Резник-03, стр. 98).

П.А. Крушевану принадлежит и сомнительная честь первой публикации (1903) пресловутых «Протоколов Сионских Мудрецов», сфабрикованных российской охранкой. Характерно, что разрешение на публикацию в обход цензурного комитета дал всё тот же Плеве44. Обо всём этом Солженицын не пишет. Не упоминается и другой «первопечатник» фальшивки С.А. Нилус. Несомненно, автор двухтомника вполне осведомлен, да не представляется ему тема «Протоколов» значительной.

Обсуждая на многих страницах и в этом, и в других случаях «обиды», причинённые, по его мнению, России (читай российским правящим кругам) в результате «разгула» мировой и особенно еврейской прессы45, Солженицын почти не упоминает «Протоколы» в первом томе. Во втором томе, возможно под впечатлением критики Резника (в журнальной версии книги «Вместе или врозь?»), писатель спохватился и всё-таки уделил фальшивке века несколько страниц (173-176), но и здесь не обошлось без искажений (Резник-03, стр. 394)46.

А ведь сколько еврейской крови пролилось из-за этой подлой провокации! Чужая судьба, чужая беда в ворота не стучит… Такое вот «объёмное и равновесное, обоестороннее освещение калёного клина»47.

Всё это особенно печально, поскольку, как Солженицын хорошо знает, «Протоколы» широко распространяются в сегодняшней России. Не чуждаются их и высшие иерархи Русской Православной Церкви. Покойный Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн в статье «Битва за Россию», впервые опубликованной газетой «Советская Россия» 20 февраля 1992 г., обильно цитирует этот «документ»48. Вопрос о подлинности «Протоколов» остаётся для пастыря неясным, однако, дело не в этом:

«Нам, впрочем, интересно другое: подлинны «Протоколы» или нет, но восемьдесят лет, прошедших после их опубликования, дают обильный материал для размышления, ибо мировая история, словно повинуясь приказу невидимого диктатора, покорно прокладывала своё прихотливое русло в удивительном, детальном соответствии с планом, изложенным на страницах»49.

Эта же мысль со всей пастырской прямотой выражена и в интервью «Московским Новостям» (не опубликованном газетой): «…На мой взгляд, важно не то, кем они («Протоколы» — Б.К.) были составлены, а что вся история XX века с пугающей точностью соответствует амбициям, заявленным в этом документе»50.

Г-н Солженицын, претендующий на роль пастыря и русского и еврейского народов, мог бы возвысить свой голос — в такой ситуации особенно. Но нет. Скорее наоборот. Вместо возвышения собственного голоса обильно цитируется графоманская статья ничтожного еврейского публициста В.С. Манделя51, который, объявляя «Протоколы» «нелепой и злостной фальсификацией», далее рассуждает в духе Его Высокопреосвященства (С1, стр. 242) и «пугающей точности». К чему подводится неподготовленный читатель, догадаться нетрудно. У такого многоопытного автора, как г-н Солженицын, случайным это быть не может.

Отмечу также, что среди источников Солженицына (как и в случае Шафаревича) нет крайне интересной, именно в контексте солженицынских претензий изучения русско-еврейских отношений книги Савелия Дудакова52. Книга эта хорошо известна и содержит огромное количество ценных сведений, об истории «Протоколов», в частности. Дудаков выполнил уникальное исследование малоизвестных и полузабытых литературных источников, имеющее первостепенное значение для понимания восприятия евреев русскими литераторами. Всё это оставлено Солженицыным вне поля его обозрения.

Отмахнувшись от «Протоколов» (ну, что за мелочь, в самом деле, евреи и не такое стерпят), г-н Солженицын с негодованием и подробно обсуждает историю возможного письма Плеве губернатору Бессарабии фон Раабену (С1, стр. 332-333):

«И вот тут-то! — через шесть недель после погрома, — на крайнее подожжение мирового негодования и на подрыв самой сильной фигуры царского правительства53 был — неизвестно где, неизвестно через кого, но очень кстати — «обнаружен» текст «совершенно секретного письма» министра внутренних дел Плеве к кишинёвскому губернатору фон-Раабену (не циркулярно всем губернаторам черты оседлости, а только ему одному, и за десять дней до погрома), где министр в ловких уклончивых выражениях советовал: что если в Бессарабской губернии произойдут обширные беспорядки против евреев — так, он, Плеве, просит: ни в коем случае не подавлять их оружием, а только увещевать».

Вопрос о подлинности этого письма (психологически весьма достоверного) остаётся открытым, и претензии г-на Солженицына подвести черту, объявив письмо подделкой, несостоятельны54. Особенно наивен его главный тезис о государственных архивах России, где «хранилось всё неприкосновенно и вечно» (С1, стр. 334). Резник (Р-03, стр. 103-104) приводит примеры изъятия и попыток изъятия важных документов (например, рукописей Витте) со стороны самого Николая II. То же самое происходило в правление Александра III. Осенью 1888 г. А.Ф. Кони возглавлял расследование крушения императорского поезда около станции Борки, сопровождавшегося тяжёлыми человеческими жертвами. По мере продвижения дела он писал письма-отчёты министру юстиции Н.А. Манасеину. Как позже выяснилось, письма (без ведома их автора) передавались для прочтения царю. Кони сетует55: «К величайшему сожалению, эти письма, полные непосредственных впечатлений и представлявшие живую летопись следствия, исчезли бесследно и ни в бумагах министра юстиции, ни в переписке, оставшейся после покойного Манасеина, их найти не удалось».

В данной же конкретной ситуации в архиве департамента полиции уцелел только один, последний из четырёх томов, посвящённых Кишинёвскому погрому. Первые три тома исчезли (Резник-03, стр. 104). Факт этот, несомненно, известен Солженицыну, но желание обелить российскую администрацию и «самую сильную фигуру» упрямее фактов. Замечу, впрочем, что вопрос о подлинности данного письма решающего значения не имеет: сохранилось достаточное количество несомненных свидетельств, указывающих на тяжёлую ответственность властей за погромы.

Вообще, отсутствие архивных документов в подобных случаях не доказывает невиновности власть предержащих. Не следует ожидать здесь разработанных пятилетних планов погромов или личной подписи царя на погромном распоряжении. В замкнутых властных структурах вовсе не обязательно отдавать преступные приказы в письменном виде — достаточно устного указания, иногда намёка, иногда просто жеста. Достаточно самой атмосферы попустительства. Услужливый чиновник, функционер подхватит, разовьёт, исполнит.

Мне вспоминается «стихийная» демонстрация у китайского посольства в годы культурной революции. Трудящиеся выражали возмущение происками китайских ревизионистов, швыряя флаконы с чернилами и тушью в стены и в окна посольских корпусов, выходивших на Мичуринский проспект. Вскоре дома эти напоминали картины Кандинского. За углом стоял неприметный грузовичок, из которого весёлый молодой человек щедро и бесплатно выдавал флаконы метателям. Скорее всего, никаких письменных документов, приказов и т.д. на этот счёт не было: из горкома позвонили в партком МГУ, оттуда позвонили на факультеты и т.д., и т.п.

Не могу снова не отметить сходства позиций Солженицына и Шафаревича. К этому дуэту, впрочем, можно присоединить и покойного В.В. Кожинова56, с поправкой на его превосходящее перо.

Снова, в который раз обсуждаются действительные и мнимые преувеличения в оценках жертв погромов. Трудно найти рациональные объяснения, почему именно эта сторона дела так волнует наших авторов, притом уже в новом тысячелетии.

Солженицын (С1, стр. 191):

«Да вот — и в серьёзном нынешнем еврейском журнале («22» — Б.К.), от современного автора мы узнаём, вопреки всем фактам и без привлечения новых документов: и что в Одессе в 1881 состоялся «трёхдневный погром»; и что в балтском погроме было «прямое участие солдат и полицейских», «убито и тяжёло ранено 40 евреев, легко ранено 170». (Мы только что прочли в старой Еврейской энциклопедии: в Балте убит один еврей, а ранено — несколько)».

Резник, ссылаясь на упоминавшуюся выше работу Кациса, приводит результаты новейших исследований, опирающихся на первоисточники и указывающих на тяжёлые еврейские потери в результате погрома в Балте (1882). Подтверждаются официальными документами того времени и факты изнасилований, отрицаемые писателем.

А что же «старая Еврейская Энциклопедия», за авторитетом которой укрывается г-н Солженицын? Читаем у Кациса57:

«…нет никаких оснований обвинять авторов 1882-1923-1944-1986 гг. Ошибся один только автор микроскопической статьи «Балта» — единственный раз в издании 1909 года».

Любой исследователь может допустить ошибку. Но этот случай выразителен и в отношении хода мыслей Солженицына и в отношении его несостоятельной методологии.

Вопрос о причастности высших властей к организации погромов давно и остро обсуждается. Солженицын, как и другие писатели патриотического направления, резко отрицают такую возможность. Приводимый часто аргумент о том, что для «любой власти опасны, и, в конечном счёте, гибельны любые насильственные акции самого населения»58, не выдерживает критики, поскольку молча допускает, что власть не способна совершать гибельные или даже просто опасные для себя действия. История же переполнена примерами подобных действий. То же царское правительство устроило Кровавое Воскресение, раздувало дело Бейлиса, ввязалось в войну с Японией и т.д., и т.п.

На подстрекательскую деятельность департамента полиции указывает в своих мемуарах С.Ю. Витте: ротмистр Комиссаров заведовал особым отделом, печатавшим и рассылавшим в больших количествах «на места» прокламации погромного содержания. «Провокаторская деятельность департамента полиции по устройству погромов дала при моём министерстве явные результаты в Гомеле», — пишет Витте59. Характерно, что никакому наказанию Комиссаров и его высокие покровители (о чём речь ниже) не подверглись. Личное вмешательство Николая II, полностью осведомленного обо всей истории, избавило провокатора от ответственности. Он успешно продолжал карьеру, дослужился до генерала и т.д60. Не узнай Витте тогда же о «деятельности» особого отдела, скорее всего никаких документов об этом до нас не дошло бы.

Не могу не остановиться на известной книге об истории погромов в России, изданной (на английском языке) в 1992 г. Кембриджским Университетом61. Объёмистый (393 стр.) том составлен из статей, написанных английскими, американскими и израильскими учёными, под редакцией профессоров Клира (Klier) и Ламброза (Lambroza). Таким образом, можно говорить о взгляде на историю погромов в России не только с временного расстояния, но и из другой культуры, что имеет определённые преимущества. Вместе с тем, очевидны и возникающие здесь проблемы, знакомые каждому действительно русскоязычному читателю, изучающему западные труды по истории России. Разумеется, я никак не хочу преуменьшать значение подобных исследований. Просто к ним (как, впрочем, и к любым другим) следует подходить с осторожностью. В данном случае представляется ценным привлечение огромного числа первоисточников, в особенности современной событиям прессы. К удовлетворению г-на Кожинова62, впрочем, читавшего не саму книгу, а её «содержательный обзор», редактор, профессор Клир в предисловии уверенно объявляет мифами и легендами утверждения, что царское правительство «активно планировало, поощряло погромы или, по меньшей мере, сочувственно относилось к ним»63. Говорится даже, что подобные утверждения были опровергнуты более шестидесяти лет назад. Не знаю, какие события в этой ветви исторической науки произошли в начале тридцатых (20-й век) годов, но содержание тома не только не подтверждает заявления редактора, но и прямо противоречит ему. Так, Майкл Аронсон (Michael Aronson) пишет, что в случае погромов 1903-1906 гг. «рука правящих кругов была, несомненно, поднята на евреев»64. А несколько дальше, второй редактор книги профессор Шломо Ламброза (Shlomo Lambroza), касаясь только что упомянутого «дела Комиссарова», заключает: «Улики в отношении генерала Трепова представляют собой самое убедительное доказательство, что высокопоставленные члены правительства поощряли погромы»65. Всемогущий генерал, фаворит императора Николая II не только знал о «подвигах» ротмистра Комиссарова66, но и лично редактировал листовки, делал поправки в набросках таковых и т.д. Приложили к этому руку также основатель «Союза Русского Народа» А. Дубровин и основатель Монархической партии, выкрест Г. Грингмут67. Листовки печатались в Министерстве Внутренних Дел во многих тысячах копий и рассылались чинам армии, полиции и местной администрации. Ш. Ламброза сообщает о телеграмме в Департамент полиции от полицмейстера Вильны (Вильнюс), с просьбой прислать дополнительные копии ввиду огромного успеха прокламаций68. Об их содержании можно судить по следующему отрывку:

«Знаете ли вы, братья и сёстры, рабочие и крестьяне, кто главный виновник всех наших несчастий? Знаете ли вы, что евреи всего мира … объединились в союз и решили полностью разрушить Россию? Рвите на части, убивайте этих врагов Христовых, как только завидите…»69.

Всего этого у Солженицына нет, Витте ему в данном случае неинтересен, Трепов — тем более. Раз факты не укладываются в заранее заданную схему, тем хуже для фактов. Оказывается, авантюрист Комиссаров действовал по собственному почину (С1, стр. 402-403)!

Кембриджский том содержит также интересные подробности, касающиеся уже упоминавшейся погромной газеты «Бессарабец». Этот листок Крушевана был единственной ежедневной газетой в провинции и выходил тиражом примерно 29000 экземпляров. Очевидно, немалый тираж для того времени и для тех мест. Газета поддерживалась правительственными субсидиями. Вице-губернатор Устругов отклонил прошение разрешить издание газеты, которая противостояла бы направлению «Бессарабца». Тот же вице-губернатор отказался принять меры по прекращению погромной агитации в крушеванском листке, — об этом его просила специальная еврейская депутация. Получив отказ, депутация направилась к губернатору фон Раабену, который в свою очередь не принял никаких мер70. И кафкианская подробность: уже после погрома император Николай II послал письмо Крушевану с благодарностью за великолепные публикации71… Всего этого у Солженицына нет.

Стоит ли удивляться, что высокопоставленные бессарабские чиновники практически избежали наказания, да и среди самих погромщиков наказана была только горстка? Самый строгий приговор — пять лет каторжных работ — был вынесен двум обвиняемым, двадцать три других получили сроки от шести месяцев до двух лет. Проходивший за закрытыми дверьми суд отклонил просьбу о вызове в качестве свидетелей губернатора Бессарабии и полицмейстера Кишинева. «Фактически никто их тех, кто мог приложить руку к планированию погрома, не был вызван в суд»72.

аписку» Лескова надо, конечно, читать целиком. Поучительно сравнить её человечность, её чуткость к несчастным — пусть и чужого племени! — с глухим канцеляритом Солженицына.

В таком же тоне освещается в первом томе и николаевская рекрутчина, воистину национальное бедствие российских евреев31.

Николай I

Дети навечно отрывались от родителей, от своего народа. По существу царь требовал человеческих жертвоприношений, притом детьми. Страшен был выбор: кого из детей оторвать от сердца, навсегда отдать цивилизованному, по-французски говорящему русскому монарху. В какие бездны морального падения ввергало это испытание людей! И про подобное изуверство в первой же, «николаевскую» главу открывающей фразе сказать: «Николай I был по отношению к российским евреям весьма энергичен» (С1, стр. 97) — да мыслимо ли? И это писатель, который так сочно и вдохновенно любит толковать о нравственности, учить таковой, поучать, наставлять?

А сколько еврейских детей легло на бесконечных перегонах дороги в солдатчину? Под снегом, дождём, на ледяном ветре… Резник приводит здесь душу разрывающее свидетельство Герцена (Р-03, стр. 38), для которого места на тысяче солженицынских страниц не нашлось32. Всё это, вся чудовищная жестокость российской власти Солженицына совершенно не занимает. Его гораздо больше беспокоят «получившие хождение в публичности» преувеличенные рассказы о насильственных крещениях и массовых самоубийствах их сопровождавших. Беспокоят и рекрутские недоборы среди евреев… Разумеется, мне можно возразить: эмоции в «научной» книге неуместны. В интервью «Московским Новостям»33, сам писатель сказал:

«… Мне пришлось вообще все время сдерживать писательскую страсть, потому что иначе я нарушил бы правило использования огромного количества цитат. Заплатами не могли быть мои вставки, цветными заплатами, они должны были быть как-то высреднены, сдержанны. В языковом отношении книга была для меня не свободна, но зато у меня богатый психологический урожай».

Психологический урожай и в самом деле неплох, да вот плевел в нём куда больше, чем зёрен…

Что же, я мог бы принять и такой нейтральный подход, если бы он действительно распространялся по обе стороны солженицынского «вместе». Но дело в том, что через всё изложение и здесь и ниже красной нитью проходит сочувствие, в сумме своей вполне пристрастное, к российским властям, к тому же «энергичному» императору Николаю I. Не еврейские дети, не их родители оказываются жертвами, скорее российский император, благодеяния и самые лучшие намерения которого не были поняты и оценены как народными преданиями, так и еврейскими историками… Именно репутация власть предержащих прикрывается щитом тяжеловесной солженицынской прозы.

Если же говорить о «научности», то Резник указывает (Р-03, стр. 39) на огромную литературу по еврейской истории николаевской эпохи, совершенно ускользнувшую от внимания автора двухтомника34.

То, как г-н Солженицын будет писать о кровавом навете, о судебных преступлениях, связанных с ним, о погромах я уже мог предсказать.

Так, защищая Николая I от «несправедливой» еврейской историографии, Солженицын, ссылаясь на всю ту же ЕЭ, приписывает императору заслугу оправдательного вердикта в многолетнем (1823-1835) Велижском деле, начавшемся ещё при Александре I. Этот вопиющий случай кровавого навета, поддержанного юридической машиной российского государства, великолепно описан Резником в историко-документальном романе «Хаим-да-Марья», а также в недавней книге «Растление ненавистью»35. В основных чертах это судебное преступление представлено и в книге «Вместе или врозь?». Читая Резника, узнаёшь многое, о чём умолчал Солженицын. В частности, о графе Н.С. Мордвинове, написавшем Записку о Велижском деле, не оставившую камня на камне от всех обвинений. Именно по этой записке и произошло единогласное оправдательное голосование Государственного Совета, к которому по закону не мог не присоединиться и сам монарх36. А как же с дежурной выпиской из ЕЭ? На этот вопрос отвечает Резник:

«Приведённая выписка ещё раз показывает, насколько опрометчиво доверять вторичным источникам, не проверяя их по оригинальным материалам. Статья для Еврейской Энциклопедии писалась в контексте очередной «ритуальной» вакханалии — в связи с предстоящим процессом Бейлиса в Киеве. Автор статьи, говоря о Николае I, адресовался к Николаю II. В этом контексте подчёркивать заслуги истинного спасителя велижских евреев — графа Мордвинова — было неуместно; куда политичнее было приписать его заслуги тогдашнему императору — в назидание и пример нынешнему» (Р-03, стр. 59).

На той же неуклонной солженицынской прямой оказался и процесс Бейлиса, ещё один отвратительный пример кровавого навета — уже в двадцатом (!) веке. Этому делу, потрясшему Россию, да и весь мир, отведено несколько страниц (стр. 445-451 первого тома). Но и на немногих страницах историк Солженицын сумел сделать ряд фактических ошибок, указывающих на поверхностное знакомство с предметом, а ещё более вероятно на нежелание вникать в существо совершённого властью преступления. На ошибки указывает Резник (Р-03, стр. 60 и далее), подробно изучавший дело Бейлиса по первоисточникам37. Приоритеты русского писателя и здесь очевидны. Нехорошо, конечно, что арестован и подвергается двухлетним издевательствам ни в чём не повинный человек, да и еврейский народ обвинять в ритуальных убийствах было неумно и нехорошо, но всё это мелочи по сравнению с тем, как пострадала репутация царской России, каким нападкам подверглась она в мировом общественном мнении. И, разумеется, всемирный этот укор — не движение возмущения оскорблённой человеческой совести, но результат организованной злокозненной кампании. А уж злопамятность евреев! Вот одно из заключительных замечаний г-на Солженицына (С1, стр. 450):

«Однако и еврейская страстность — этой обиды уже никогда русской монархии не простила. Что в суде восторжествовал неуклонный закон — не смягчило этой обиды».

Неуклонный закон… Как писал Лермонтов, всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно… О каком «неуклонном законе» можно говорить после невероятного издевательства над законом со стороны высокопоставленных официальных лиц, в том числе прокурора и судьи, призванных этот самый закон охранять? Думала ли о законе царская администрация в Петербурге, когда раздувала ритуальный процесс — сначала к изумлению, а затем к возмущению мирового общественного мнения? Охранялся ли закон, когда та же администрация выгораживала настоящих убийц, которые ей были хорошо известны, и которые, несомненно, могли бы быть осуждены, если бы против них было возбуждено уголовное преследование? В результате убийцы Андрюши Ющинского остались безнаказанными.

Уже на следующий день после вынесения оправдательного вердикта Бейлису правая газета «Новое Время» сообщала, что голоса присяжных разделились поровну (такое голосование трактуется в пользу обвиняемого)38. Судьба Бейлиса, а, следовательно, и «неуклонный закон» висели на волоске.

Не пишет Солженицын и о том, что судья поставил перед присяжными два вопроса, причём о виновности/невиновности Бейлиса речь шла во втором. Изощрённо подло сформулировав первый вопрос, судья Болдырев соединил в нём никем не оспариваемый факт зверского убийства ребёнка с указанием кирпичного завода при еврейской больнице как места преступления и с другими обстоятельствами, прозрачно намекающими на ритуальный характер случившегося. Протесты защиты он отклонил. Так вот, ответив отрицательно на вопрос о виновности Бейлиса, присяжные ответили утвердительно на первый вопрос. Таким образом, хотя и косвенное, но вполне различимое обвинение в ритуальном убийстве на еврейском народе неуклонный закон оставил. Не помешал властям неуклонный закон и щедро наградить организаторов процесса, обвинителей, неправедного судью…

Всё это для г-на Солженицына — мелкие подробности. Чужая боль не болит, не жжёт. Вот г-н Шафаревич, тот и вовсе считает, что дело Бейлиса не имеет значения «ни для истории русско-еврейских отношений, ни для истории вообще»39. Как легко, как широко прощают русские интеллектуалы еврейские страдания!

И как нечуток к слову писатель Солженицын! «Обиды»… Не мелко ли для того, что случилось, не легковесно ли? Вспоминаются молодые мои годы, пришедшиеся на оттепель, когда стали реабилитировать жертв сталинского террора. В печати появились формулы, вроде «но партия исправила ошибки…». Ошибки!!! Деликатное слово для чудовищных преступлений. Я тогда же спрашивал себя и людей, которым доверял, — а что же партия, этот ум-честь-совесть эпохи, умеет воскрешать расстрелянных, возвращать погубленные годы, молодость, счастье, наконец, просто здоровье?

Но есть другие «обиды» — понесённые теми, кто преступное дело раздувал, теми, кто поливал грязью еврейский народ. Эти «обиды» не забыты. Коротко процитировав В.Г. Короленко, персонифицированную совесть русского народа, Солженицын не постеснялся дать слово совсем другому трибуну (С1, стр. 447):

«А с другой стороны поднялась и кампания либерально-радикальных кругов, и прессы, не только российской, но уже и всемирной. Уже создался неотклонный накал. Питаемый самой предвзятостью обвинения подсудимого, он не иссякал и каждый день клеймил уже и свидетелей. В этом разгаре В. Розанов видел потерю меры, особенно среди печати еврейской: «железная рука еврея…, сегодня уже размахивается в Петербурге и бьёт по щёкам старых заслуженных профессоров, членов Государственной Думы, писателей…»».

В приведённом отрывке сочувственно цитируется печально известная книга Розанова «Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови». Название вряд ли нуждается в комментариях, куда направлен розановский «неотклонный накал» и каково его собственное «чувство меры» догадаться нетрудно. Остаётся удивляться, что г-н Солженицын не привлекает экспертных мнений Гитлера, Геббельса, Розенберга. По патологической ненависти к еврейскому народу, по вульгарности её выражения эти господа составили бы хорошую компанию «гениальному мыслителю»40.

Ещё ранее, в первом томе на стр. 151 Солженицын всерьёз цитирует А. Шмакова, характеризуя его, как «недоброжелательного к евреям» «известного адвоката». «Недоброжелательный» Шмаков «прославился» не адвокатскими достижениями, а именно зоологической ненавистью к иудаизму, к еврейскому народу41. Выступая одним из гражданских истцов на процессе Бейлиса, адвокат произнёс заключительную речь, в которой спазматически захлёбывался этой ненавистью42. И снова можно подивиться неточности эпитета, выпорхнувшего из-под умелого писательского пера. Неточности, которая вводит неосведомленного читателя в заблуждение. Случайно ли всё это?

Как г-н Солженицын предуведомлял читателя, в его труде русские голоса прозвучат скупо. Вопрос: почему при столь ограниченной палитре русских голосов звучат такие голоса? Увы, каковы голоса, такова и музыка…

Здравый, да и математический смысл, подсказывают, что когда три или более экспериментальные точки оказываются на одной прямой, это вряд ли случайно. Соответственно, не приходится удивляться и трактовке погромов в двухтомнике.

Резник пишет (Р-03, стр. 105):

«Удивляет стремление Солженицына выгородить самых одиозных фигур царской администрации, которым история давно вынесла приговор, как людям, нанёсшим непоправимый вред тому режиму и той стране, которым они служили».

Действительно, трудно не заметить вырастающего из солженицынского повествования фактического отождествления России, русского народа с царской администрацией. Честь мундира таких одиозных фигур, как тот же Плеве, волнует писателя сильнее, чем страдания людей, причинённые действиями или преступным бездействием властей.

Семён Резник — известный эксперт по истории погромов, о Кишинёвском погроме им написана книга43. Шаг за шагом вскрывает он пристрастность изложения Солженицына. Упоминая подстрекательскую, погромную агитацию с дежурными обвинениями в ритуальном убийстве, которую изо дня в день вёл П. Крушеван через свой листок «Бессарабец», Солженицын забывает сказать, что такая агитация противоречила действующему российскому законодательству.

«При наличии цензуры пропаганда ненависти велась вопреки двум государственным законам: один из них запрещал натравливать одну часть населения на другую, а второй освещать в печати незавершенные следственные дела. Если же Крушеван, а по его следу «Новое время», «Свет» и другие черносотенные газеты всё же публиковали материалы об убийстве Миши Рыбаченко и подавали его, как ритуальное, то потому, что для этого дела власть, а конкретно, министр внутренних дел В.К. фон Плеве — в нарушение закона — сделали исключение. Но как только следствие вышло на истинных убийц (мальчика убил его двоюродный брат из-за наследства, отписанного Мише их общим дедом), Плеве тотчас вспомнил о законе и разослал циркуляр, запрещавший что-либо публиковать о деле Рыбаченко, из-за чего распространённая Крушеваном клевета не могла быть публично опровергнута. Кажется одного этого достаточно, чтобы заключить, что власть, и лично товарищ Плеве, были причастны к погрому вместе с П.А. Крушеваном» (Резник-03, стр. 98).

П.А. Крушевану принадлежит и сомнительная честь первой публикации (1903) пресловутых «Протоколов Сионских Мудрецов», сфабрикованных российской охранкой. Характерно, что разрешение на публикацию в обход цензурного комитета дал всё тот же Плеве44. Обо всём этом Солженицын не пишет. Не упоминается и другой «первопечатник» фальшивки С.А. Нилус. Несомненно, автор двухтомника вполне осведомлен, да не представляется ему тема «Протоколов» значительной.

Обсуждая на многих страницах и в этом, и в других случаях «обиды», причинённые, по его мнению, России (читай российским правящим кругам) в результате «разгула» мировой и особенно еврейской прессы45, Солженицын почти не упоминает «Протоколы» в первом томе. Во втором томе, возможно под впечатлением критики Резника (в журнальной версии книги «Вместе или врозь?»), писатель спохватился и всё-таки уделил фальшивке века несколько страниц (173-176), но и здесь не обошлось без искажений (Резник-03, стр. 394)46.

А ведь сколько еврейской крови пролилось из-за этой подлой провокации! Чужая судьба, чужая беда в ворота не стучит… Такое вот «объёмное и равновесное, обоестороннее освещение калёного клина»47.

Всё это особенно печально, поскольку, как Солженицын хорошо знает, «Протоколы» широко распространяются в сегодняшней России. Не чуждаются их и высшие иерархи Русской Православной Церкви. Покойный Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн в статье «Битва за Россию», впервые опубликованной газетой «Советская Россия» 20 февраля 1992 г., обильно цитирует этот «документ»48. Вопрос о подлинности «Протоколов» остаётся для пастыря неясным, однако, дело не в этом:

«Нам, впрочем, интересно другое: подлинны «Протоколы» или нет, но восемьдесят лет, прошедших после их опубликования, дают обильный материал для размышления, ибо мировая история, словно повинуясь приказу невидимого диктатора, покорно прокладывала своё прихотливое русло в удивительном, детальном соответствии с планом, изложенным на страницах»49.

Эта же мысль со всей пастырской прямотой выражена и в интервью «Московским Новостям» (не опубликованном газетой): «…На мой взгляд, важно не то, кем они («Протоколы» — Б.К.) были составлены, а что вся история XX века с пугающей точностью соответствует амбициям, заявленным в этом документе»50.

Г-н Солженицын, претендующий на роль пастыря и русского и еврейского народов, мог бы возвысить свой голос — в такой ситуации особенно. Но нет. Скорее наоборот. Вместо возвышения собственного голоса обильно цитируется графоманская статья ничтожного еврейского публициста В.С. Манделя51, который, объявляя «Протоколы» «нелепой и злостной фальсификацией», далее рассуждает в духе Его Высокопреосвященства (С1, стр. 242) и «пугающей точности». К чему подводится неподготовленный читатель, догадаться нетрудно. У такого многоопытного автора, как г-н Солженицын, случайным это быть не может.

Отмечу также, что среди источников Солженицына (как и в случае Шафаревича) нет крайне интересной, именно в контексте солженицынских претензий изучения русско-еврейских отношений книги Савелия Дудакова52. Книга эта хорошо известна и содержит огромное количество ценных сведений, об истории «Протоколов», в частности. Дудаков выполнил уникальное исследование малоизвестных и полузабытых литературных источников, имеющее первостепенное значение для понимания восприятия евреев русскими литераторами. Всё это оставлено Солженицыным вне поля его обозрения.

Отмахнувшись от «Протоколов» (ну, что за мелочь, в самом деле, евреи и не такое стерпят), г-н Солженицын с негодованием и подробно обсуждает историю возможного письма Плеве губернатору Бессарабии фон Раабену (С1, стр. 332-333):

«И вот тут-то! — через шесть недель после погрома, — на крайнее подожжение мирового негодования и на подрыв самой сильной фигуры царского правительства53 был — неизвестно где, неизвестно через кого, но очень кстати — «обнаружен» текст «совершенно секретного письма» министра внутренних дел Плеве к кишинёвскому губернатору фон-Раабену (не циркулярно всем губернаторам черты оседлости, а только ему одному, и за десять дней до погрома), где министр в ловких уклончивых выражениях советовал: что если в Бессарабской губернии произойдут обширные беспорядки против евреев — так, он, Плеве, просит: ни в коем случае не подавлять их оружием, а только увещевать».

Вопрос о подлинности этого письма (психологически весьма достоверного) остаётся открытым, и претензии г-на Солженицына подвести черту, объявив письмо подделкой, несостоятельны54. Особенно наивен его главный тезис о государственных архивах России, где «хранилось всё неприкосновенно и вечно» (С1, стр. 334). Резник (Р-03, стр. 103-104) приводит примеры изъятия и попыток изъятия важных документов (например, рукописей Витте) со стороны самого Николая II. То же самое происходило в правление Александра III. Осенью 1888 г. А.Ф. Кони возглавлял расследование крушения императорского поезда около станции Борки, сопровождавшегося тяжёлыми человеческими жертвами. По мере продвижения дела он писал письма-отчёты министру юстиции Н.А. Манасеину. Как позже выяснилось, письма (без ведома их автора) передавались для прочтения царю. Кони сетует55: «К величайшему сожалению, эти письма, полные непосредственных впечатлений и представлявшие живую летопись следствия, исчезли бесследно и ни в бумагах министра юстиции, ни в переписке, оставшейся после покойного Манасеина, их найти не удалось».

В данной же конкретной ситуации в архиве департамента полиции уцелел только один, последний из четырёх томов, посвящённых Кишинёвскому погрому. Первые три тома исчезли (Резник-03, стр. 104). Факт этот, несомненно, известен Солженицыну, но желание обелить российскую администрацию и «самую сильную фигуру» упрямее фактов. Замечу, впрочем, что вопрос о подлинности данного письма решающего значения не имеет: сохранилось достаточное количество несомненных свидетельств, указывающих на тяжёлую ответственность властей за погромы.

Вообще, отсутствие архивных документов в подобных случаях не доказывает невиновности власть предержащих. Не следует ожидать здесь разработанных пятилетних планов погромов или личной подписи царя на погромном распоряжении. В замкнутых властных структурах вовсе не обязательно отдавать преступные приказы в письменном виде — достаточно устного указания, иногда намёка, иногда просто жеста. Достаточно самой атмосферы попустительства. Услужливый чиновник, функционер подхватит, разовьёт, исполнит.

Мне вспоминается «стихийная» демонстрация у китайского посольства в годы культурной революции. Трудящиеся выражали возмущение происками китайских ревизионистов, швыряя флаконы с чернилами и тушью в стены и в окна посольских корпусов, выходивших на Мичуринский проспект. Вскоре дома эти напоминали картины Кандинского. За углом стоял неприметный грузовичок, из которого весёлый молодой человек щедро и бесплатно выдавал флаконы метателям. Скорее всего, никаких письменных документов, приказов и т.д. на этот счёт не было: из горкома позвонили в партком МГУ, оттуда позвонили на факультеты и т.д., и т.п.

Не могу снова не отметить сходства позиций Солженицына и Шафаревича. К этому дуэту, впрочем, можно присоединить и покойного В.В. Кожинова56, с поправкой на его превосходящее перо.

Снова, в который раз обсуждаются действительные и мнимые преувеличения в оценках жертв погромов. Трудно найти рациональные объяснения, почему именно эта сторона дела так волнует наших авторов, притом уже в новом тысячелетии.

Солженицын (С1, стр. 191):

«Да вот — и в серьёзном нынешнем еврейском журнале («22» — Б.К.), от современного автора мы узнаём, вопреки всем фактам и без привлечения новых документов: и что в Одессе в 1881 состоялся «трёхдневный погром»; и что в балтском погроме было «прямое участие солдат и полицейских», «убито и тяжёло ранено 40 евреев, легко ранено 170». (Мы только что прочли в старой Еврейской энциклопедии: в Балте убит один еврей, а ранено — несколько)».

Резник, ссылаясь на упоминавшуюся выше работу Кациса, приводит результаты новейших исследований, опирающихся на первоисточники и указывающих на тяжёлые еврейские потери в результате погрома в Балте (1882). Подтверждаются официальными документами того времени и факты изнасилований, отрицаемые писателем.

А что же «старая Еврейская Энциклопедия», за авторитетом которой укрывается г-н Солженицын? Читаем у Кациса57:

«…нет никаких оснований обвинять авторов 1882-1923-1944-1986 гг. Ошибся один только автор микроскопической статьи «Балта» — единственный раз в издании 1909 года».

Любой исследователь может допустить ошибку. Но этот случай выразителен и в отношении хода мыслей Солженицына и в отношении его несостоятельной методологии.

Вопрос о причастности высших властей к организации погромов давно и остро обсуждается. Солженицын, как и другие писатели патриотического направления, резко отрицают такую возможность. Приводимый часто аргумент о том, что для «любой власти опасны, и, в конечном счёте, гибельны любые насильственные акции самого населения»58, не выдерживает критики, поскольку молча допускает, что власть не способна совершать гибельные или даже просто опасные для себя действия. История же переполнена примерами подобных действий. То же царское правительство устроило Кровавое Воскресение, раздувало дело Бейлиса, ввязалось в войну с Японией и т.д., и т.п.

На подстрекательскую деятельность департамента полиции указывает в своих мемуарах С.Ю. Витте: ротмистр Комиссаров заведовал особым отделом, печатавшим и рассылавшим в больших количествах «на места» прокламации погромного содержания. «Провокаторская деятельность департамента полиции по устройству погромов дала при моём министерстве явные результаты в Гомеле», — пишет Витте59. Характерно, что никакому наказанию Комиссаров и его высокие покровители (о чём речь ниже) не подверглись. Личное вмешательство Николая II, полностью осведомленного обо всей истории, избавило провокатора от ответственности. Он успешно продолжал карьеру, дослужился до генерала и т.д60. Не узнай Витте тогда же о «деятельности» особого отдела, скорее всего никаких документов об этом до нас не дошло бы.

Не могу не остановиться на известной книге об истории погромов в России, изданной (на английском языке) в 1992 г. Кембриджским Университетом61. Объёмистый (393 стр.) том составлен из статей, написанных английскими, американскими и израильскими учёными, под редакцией профессоров Клира (Klier) и Ламброза (Lambroza). Таким образом, можно говорить о взгляде на историю погромов в России не только с временного расстояния, но и из другой культуры, что имеет определённые преимущества. Вместе с тем, очевидны и возникающие здесь проблемы, знакомые каждому действительно русскоязычному читателю, изучающему западные труды по истории России. Разумеется, я никак не хочу преуменьшать значение подобных исследований. Просто к ним (как, впрочем, и к любым другим) следует подходить с осторожностью. В данном случае представляется ценным привлечение огромного числа первоисточников, в особенности современной событиям прессы. К удовлетворению г-на Кожинова62, впрочем, читавшего не саму книгу, а её «содержательный обзор», редактор, профессор Клир в предисловии уверенно объявляет мифами и легендами утверждения, что царское правительство «активно планировало, поощряло погромы или, по меньшей мере, сочувственно относилось к ним»63. Говорится даже, что подобные утверждения были опровергнуты более шестидесяти лет назад. Не знаю, какие события в этой ветви исторической науки произошли в начале тридцатых (20-й век) годов, но содержание тома не только не подтверждает заявления редактора, но и прямо противоречит ему. Так, Майкл Аронсон (Michael Aronson) пишет, что в случае погромов 1903-1906 гг. «рука правящих кругов была, несомненно, поднята на евреев»64. А несколько дальше, второй редактор книги профессор Шломо Ламброза (Shlomo Lambroza), касаясь только что упомянутого «дела Комиссарова», заключает: «Улики в отношении генерала Трепова представляют собой самое убедительное доказательство, что высокопоставленные члены правительства поощряли погромы»65. Всемогущий генерал, фаворит императора Николая II не только знал о «подвигах» ротмистра Комиссарова66, но и лично редактировал листовки, делал поправки в набросках таковых и т.д. Приложили к этому руку также основатель «Союза Русского Народа» А. Дубровин и основатель Монархической партии, выкрест Г. Грингмут67. Листовки печатались в Министерстве Внутренних Дел во многих тысячах копий и рассылались чинам армии, полиции и местной администрации. Ш. Ламброза сообщает о телеграмме в Департамент полиции от полицмейстера Вильны (Вильнюс), с просьбой прислать дополнительные копии ввиду огромного успеха прокламаций68. Об их содержании можно судить по следующему отрывку:

«Знаете ли вы, братья и сёстры, рабочие и крестьяне, кто главный виновник всех наших несчастий? Знаете ли вы, что евреи всего мира … объединились в союз и решили полностью разрушить Россию? Рвите на части, убивайте этих врагов Христовых, как только завидите…»69.

Всего этого у Солженицына нет, Витте ему в данном случае неинтересен, Трепов — тем более. Раз факты не укладываются в заранее заданную схему, тем хуже для фактов. Оказывается, авантюрист Комиссаров действовал по собственному почину (С1, стр. 402-403)!

Кембриджский том содержит также интересные подробности, касающиеся уже упоминавшейся погромной газеты «Бессарабец». Этот листок Крушевана был единственной ежедневной газетой в провинции и выходил тиражом примерно 29000 экземпляров. Очевидно, немалый тираж для того времени и для тех мест. Газета поддерживалась правительственными субсидиями. Вице-губернатор Устругов отклонил прошение разрешить издание газеты, которая противостояла бы направлению «Бессарабца». Тот же вице-губернатор отказался принять меры по прекращению погромной агитации в крушеванском листке, — об этом его просила специальная еврейская депутация. Получив отказ, депутация направилась к губернатору фон Раабену, который в свою очередь не принял никаких мер70. И кафкианская подробность: уже после погрома император Николай II послал письмо Крушевану с благодарностью за великолепные публикации71… Всего этого у Солженицына нет.

Стоит ли удивляться, что высокопоставленные бессарабские чиновники практически избежали наказания, да и среди самих погромщиков наказана была только горстка? Самый строгий приговор — пять лет каторжных работ — был вынесен двум обвиняемым, двадцать три других получили сроки от шести месяцев до двух лет. Проходивший за закрытыми дверьми суд отклонил просьбу о вызове в качестве свидетелей губернатора Бессарабии и полицмейстера Кишинева. «Фактически никто их тех, кто мог приложить руку к планированию погрома, не был вызван в суд»72.

Продолжение следует.


* Продолжение. Начало см. «Вестник» #26(337), 2003 г. В ссылках С1 и С2 обозначают первый и второй том книги Солженицына «200 лет вместе». Р-03 (Резник-03) – книгу Резника «Вместе или врозь? Заметки на полях книги А.И. Солженицына «Двести лет вместе»».

31 Воинская повинность для евреев была введена императором Николаем I в 1827 г. Ассимиляторское направление этой жестокой меры очевидно.

32 Недавно журнал «Вестник» (№24 (335), 26 ноября 2003 г.) опубликовал русский перевод избранных глав из «Воспоминаний» еврейского писателя Ехезкеля Котика (1847–1921). Книга, написанная на идиш, вышла в двух томах в 1913–1914 гг. в Варшаве. Девятая глава как раз рассказывает о рекрутчине в конце николаевской эпохи, о невероятной жестокости охоты за еврейскими детьми. Страшно читать о мальчике Йоселе, угнанном в солдатчину и сошедшем там с ума, об его матери, умершей с горя...

33 Александр Солженицын, Человеку всякая правда нравственно нужна! «Московские Новости», 12/24/02, <http://www.mn.ru/opinion.php?id=15695>.

34 Michael Stanislawski, Tsar Nicholas I and the Jews: the transformation of Jewish society in Russia, 1825-1855, Philadelphia: Jewish Publication Society of America, 1983. Эта хорошо известная и легко доступная книга содержит, помимо прочего, восемнадцатистраничную библиографию (семь страниц названий первоисточников!), полностью не учтённую Солженицыным.

35 С. Резник, цит. сочинения.

36 Впрочем, с оговоркой, что «внутреннего убеждения, что убийство евреями произведено не было, не имеет и иметь не может». Резник-03, стр. 57.

37 См. Документальную повесть «Убийство Ющинского и дело Бейлиса» в книге Резника «Растление ненавистью», цитированной выше.

38 Ср. Maurice Samuel, Blood Accusation, The Strange History of the Beilis Case, Alfred A. Knopf, New York, 1966. Разумеется, сообщение «Нового Времени» не могло быть ни подтверждено, ни опровергнуто. Но оно никогда всерьёз и не оспаривалось. Видимо, тайна совещательной комнаты вовсе не была за семью печатями для блюстителей закона.

39 И.Р. Шафаревич, «Трёхтысячелетняя загадка. История еврейства из перспективы современной России», Библиополис, Санкт-Петербург, 2002, стр. 148.

40 В.В. Кожинов в книге «Черносотенцы» и Революция (загадочные страницы истории), Москва, 1998. http://www.hrono.ru/libris/kozh_chern.html#_toc461113360> почти при каждом упоминании В.В. Розанова употребляет эпитет «гениальный мыслитель». Иногда для разнообразия вместо «гениальный» стоит «великий».

41 О Шмакове можно прочесть в книге Резника «Растление ненавистью» и в моей статье «Одна, но пламенная страсть», цит. выше.

42 Maurice Samuel, цит. Соч., стр. 222.

43 «Кровавая карусель», цит. выше.

44 См. Резник, Кровавая карусель, цит. выше. Недавно Резник опубликовал интересную работу на эту тему: «Протоколы сионских Мудрецов» шагают во второе столетие». «Вестник», №20 (331), 2003, стр. 24-29.

45 В этой области у русских еврееведов имеется солидная традиция. Тот же Розанов посвятил проникновенные строки процессу Дрейфуса. См., В.В. Розанов, Европа и евреи, стр. 269-274 в книге «Тайна Израиля («Еврейский вопрос» в русской религиозной мысли конца XIX — первой половины XX вв.)», «София», Санкт-Петербург, 1993. Например, «Так много потеряла Франция, да и такою роковою угрозою для целой Европы стоит странное дело о капитане-изменнике» (стр. 270), «Ведь «дело Дрейфуса» было попыткой сорвать «нравственный банк» Франции: отсюда вся его вязкость, упорство, и отсюда же всемирное к нему внимание» (стр. 272).

46 Перечисляя фабрикаторов «Протоколов», Солженицын опускает И.Ф. Манасевича-Мануйлова. Отсутствие этого имени красноречиво: в первом томе известному авантюристу была отведена роль в шайке евреев, «облепившей» Распутина на погибель России.

47 «Я не терял надежды, что найдётся прежде меня автор, кто объёмно и равновесно, обоесторонне осветит нам этот калёный клин (русско-еврейских отношений — Б.К.)», С1, стр. 5.

48 В книге: Высокопреосвященнейший Иоанн, Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский, «Будь верен до смерти (Православие и современность)», ТОО РИП «Просвет», АО «Новая Книга», Москва, 1993, стр. 51-53, а также стр. 61-62.

49 Там же, стр. 52.

50 Там же, стр. 61.

51 Мандель был участником никого не представлявшего «Отечественного объединения русских евреев за границей», см. ниже.

52 С. Дудаков, История одного мифа, «Наука», Москва, 1993.

53 Кстати, «самую сильную фигуру» даже такой эксперт, как Победоносцев, считал мерзавцем (Резник-03, стр. 169).

54 Это заблуждение разделяет и г-жа Солженицына в цитированном ответе Кацису.

55 А.Ф. Кони, цит. соч., т.1, стр. 446.

56 В гл. 4, «Правда о погромах» цитированной выше книги (стр. 74 компьютерной распечатки) Кожинов, например, пишет: «…чтобы не возникло подозрений в тенденциозности освещения истории, я буду основываться, главным образом, на созданной вскоре после погромов наиболее значительными еврейскими учёными России, Европы и США изданной в 1908-1913 годах в Петербурге шестнадцатитомной «Еврейской Энциклопедии»». Не правда ли, как знакомо…

57 Л. Кацис, цит. соч.

58 В. Кожинов, цит. соч., гл. 4.

59 С.Ю.Витте, цит. соч., т. 3, стр. 81-84. Ср., Резник-03, стр. 194-195.

60 Резник-03, стр.195.

61 John D.Klier, Shlomo Lambroza, Editors, Pogroms: Anti-Jewish Violence in Modern Russian History, Cambridge University Press, Cambridge, 1992.

62 В. Кожинов, цит. соч., гл.4.

63 «Pogroms…», цит. соч., стр. xv. Здесь и ниже переводы с англ. — мои.

64 Там же, стр. 44.

65 Там же, стр. 234. Генерал Д.Ф. Трепов, зловещая, хотя и колоритная фигура в политической жизни России конца XIX — начала XX века. В январе 1905 года он был назначен генерал-губернатором Петербурга, а затем в мае ещё и заместителем министра внутренних дел. В октябре того же года получил пост коменданта дворца. Трепов имел огромное влияние на Николая II, стоял за кулисами важнейших государственных решений. См. об этом в книге Резника Р-03.

66 Ламброза указывает, что уже после раскрытия дела с листовками Комиссаров не только был оставлен Николаем II при министерстве внутренних дел, но получил от царя ещё и субсидию в 25000 рублей. Pogroms, стр. 237.

67 «Pogroms…», цит. соч., стр. 235.

68 Там же, стр. 235.

69 Там же, стр. 235, обратный перевод с англ.

70 Там же, стр. 196-198.

71 Там же, стр. 210.

72 Там же, стр. 210-211, обратный пер. с англ.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 1(338) 07 января 2004 г.