Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 26(337) 24 декабря 2003 г.

Александр РОЗЕНБОЙМ (Одесса)

Пир во время холеры

Шолом-Алейхем

Xорошие книги тем и отличаются от остальных, что поначалу их можно с упоением читать, с сожалением поглядывая на все уменьшающееся количество оставшихся страниц, а потом, многократно и с той же долей эстетического наслаждения, перечитывать, каждый раз открывая для себя что-либо новое, ранее не задевшее душу, не востребованное сознанием или попросту не замеченное. Одним из великолепных тому примеров давно обернувшийся классикой, поколениями читанный-перечитанный, инсценированный, экранизированный, в телевизионную версию превращенный роман Шолом-Алейхема «Тевье-молочник», о котором без преувеличения можно было бы сказать, что он являет собою энциклопедию местечковой еврейской жизни, если бы подобное давно уже не было сказано применительно к другому литературному произведению и к другой жизни. Сообразно же теме нашего повествования стоит, пожалуй, вспомнить о том, каким образом достопочтенный реб Тевье из Анатовки занялся своим промыслом и стал, как он себя сам называл, «молочного еврей».

Однажды, возвращаясь опосля трудового дня домой, он повстречал на лесной ночной и пустынной дороге двух еще с утра заблудившихся дачниц — дочерей богача, посадил их на свою телегу, запряженную оголодавшей лошаденкой, и прямым ходом доставил в Бойберик ко всему всполошившемуся семейству. За это благородное деяние ему благодарственно поднесли рюмку водки, загрузили в телегу несметное количество давно забытого вкуса гостинцев для детей, папаша спасенных девиц раскошелился не больше не меньше как на «красненькую», сиречь, на десятку, а повеселевшие братья и сестры понадавали еще изрядное, по тогдашнему нищенскому понятию Тевье, количество рублей. Но всех домочадцев вроде бы перещеголяла мать семейства, которая одарила спасителя дочерей… коровой. Правда, слепо не верь ее хозяйка в сглаз, не видать бы Тевье той коровы, как не видал до сих пор, и не быть бы ему молочником, как он и не был им до того счастливого случая: «Погодите-ка, реб Тевье. От меня вы получите особый подарок. Приезжайте, с Б-жьей помощью, завтра. Есть у меня бурая корова. В свое время была корова хоть куда, двадцать четыре кружки молока давала. Да вот сглазили ее, и она перестала доиться… То есть она доится… То есть она доится — но молока не дает…». Таковое «чистосердечное признание» могло бы в одночасье разочаровать и даже опечалить кого угодно, только не Тевье, который не преминул рассыпаться в самой искренней благодарности: «Дай вам Б-г долголетья!… Можете не беспокоиться! У меня ваша корова будет и доиться, и молоко давать».

В отличие от нежданно-негаданно объявившейся благодетельницы, равно как и от своей нежно любимой супруги Голды, герой романа Шолом-Алейхема, похоже, ни во что не ставил сглаз, дурные приметы, вещие сны и всякую прочую по суеверной части дребедень. Более того, веселый, мудрый и ироничный по жизни Тевье, бывало, даже хитроумно использовал все это, дабы, соответственно собственному разумению, твердо, но безо всякого видимого нажиму, поспособствовать установлению житейской справедливости и семейного спокойствия. Случилось так, что к Цейтл, старшей дочери Тевье, названной так в честь досточтимой бабушки его жены, посватался недавно овдовевший мясник Лейзер-Вольф. И родители уже согласились на этот брак, дабы потом, с Б-жьей помощью, подумывать о замужестве младших дочерей, только Цейтл, обливаясь самыми горькими слезами, умоляла отца пожалеть ее молодость, не выдавать за богатого, но изрядно престарелого и не любимого ею мясника. К тому же выяснилось, что давно любит она и хоть сейчас готова выйти замуж за хорошего, толкового и искреннего в своих чувствах парня — Мотла Камзола, но, как писал Шолом-Алейхем, «не бывает так, чтобы человеку было кругом хорошо». Мотл оказался портновским подмастерьем и эта, в сущности, вполне безобидная подробность его биографии вызвала у жены Тевье традиционную, многим навсегда испортившую жизнь, сословную, если не сказать кастовую, неприязнь: «Откуда…к нам затесался портной? В нашей семье имеются меламеды, канторы, синагогальные служки, могильщики, просто нищие, но ни портных, упаси Б-же, ни сапожников…».

К слову сказать, в подобной же нежданно-негаданной ситуации оказался когда-то и Фроим Грач, персонаж одного из «Одесских рассказов» Исаака Бабеля. Могучий биндюжник и человек, не последний между налетчиками с Молдаванки, он, по несомненной их взаимной любви, отправился было сватать свою дочь Баську за Соломончика Каплуна, чей отец держал бакалейную лавку на «Привозе», но натолкнулся на решительное и красноречивое сопротивление мамаши потенциального жениха: «Я не хочу вас, Грач, как человек не хочет смерти, как невеста не хочет прыщей на голове. Не забывайте, что покойный дедушка наш был бакалейщик, и мы должны держаться нашей бранжи…». После такого возмутительного для его самолюбия демарша Фроим Грач плюнул на дедушку-бакалейщика купно с чванливой мадам Каплун и выдал дочь замуж за своего коллегу, молодого, но перспективного налетчика Беню Крика. А добрейший Тевье-молочник, душой и сердцем принявший мольбу дочери, таки уломал свою строптивую супругу и, заметьте, проделал это оригинально, мягко, безобидно и даже благородно.

Он во всех тонкостях придумал и со всеми подробностями рассказал падкой на такие «штуки» Голде якобы приснившийся ему сон, в котором была не то свадьба, не то помолвка, словом, какое-то в их доме шумное торжество, куда самолично явилась покойная бабушка Цейтл. И не просто явилась, чтобы послушать веселую музыку клезмеров, похлопать в ладоши, порадоваться и угоститься вместе со всеми, а явилась с поздравлениями: «Я очень довольна, что вы для вашей дочери Цейтл, которая носит мое имя, выбрали такого хорошего, такого порядочного жениха. Его зовут Мотл Камзол, в память моего дяди Мордхе, и хоть он портной, но очень честный молодой человек». Передавая этот искусно сочиненный им монолог, Тевье «был крепче железа, если не лопнул от смеха», но его игра, право же, стоила свеч, поскольку слова бабушки Цейтл моментально убедили его Голду в том, что ни о каком другом женихе для их дочери, помимо Мотла Камзола, не то, чтобы мечтать, но даже думать невозможно. «Всякие беды и напасти на голову мясника, на его руки и ноги! — провозгласила она. — Пропади он пропадом за один ноготок Мотла Камзола, хоть он и портной. Ибо раз он носит имя моего дяди Мордхе, то он, наверное, не прирожденный портной». Правда, непререкаемый авторитет бабушки Цейтл не в состоянии был поколебать предубеждение Голды против ремесленника в качестве будущего зятя, только теперь это уже не имело никакого значения. Не развеялась, наверное, и ее, удачно использованная Тевье, безотчетная вера во всякого рода, содержания, смысла, направленности и толкования сны, а если уж доводилось увидеть дурной, то она спешила три раза сплюнуть, дабы он поскорей забылся.

Возникнув еще в незапамятные языческие времена, когда человек чувствовал себя совершенно беззащитным в чреватом опасностями, огромном, не познанном и не объясненном мире, суеверия, казалось, должны были выветриться из людского сознания с появлением искренней веры в единого, всемогущего и милостивого Б-га, с возникновением культуры, накоплением знаний, распространением образования. Но они, как вирусы, множились и видоизменялись от эпохи к эпохе, из столетия в столетие, преодолевали моря и океаны, поражали страну за страной, поколение за поколением, народ за народом. Не остались здесь в стороне и евреи, несмотря на монотеистический характер иудаизма и самую что ни на есть суровую критику суеверий галахическими авторитетами. И еще в Вавилонском Талмуде можно встретить многочисленные упоминания о распространенных среди евреев суевериях. Со временем, особенно в средние века, к ним добавилось немало новых, заимствованных евреями у тех народов, рядом с которыми доводилось жить.

Считалось, например, что не избежать несчастья тому, кого угораздило оказаться между двумя женщинами, пальмами или собаками, кто услышал, как курица вдруг закукарекала петухом, или ненароком увидел ворона, который, кстати, ничем не хуже других пернатых. Ни в коем разе нельзя было, не снимая платья, пришивать к нему оторвавшуюся пуговицу, переступать через ребенка, который в таком случае мог перестать расти, и одалживать воду для питья. Слыли опасными четные числа, почему и старались не держать на хозяйстве две козы или съесть за трапезой, скажем, четыре блюда, а сестры не должны были выходить замуж в один день, чтобы тем самым не сглазить родителей. Верили в то, что рука может быть легкой или тяжелой, а надетая наизнанку рубашка непременно вызовет сны, которые еще неизвестно, какими окажутся. Если же, по выходу из помещения, возникала неожиданная необходимость вернуться, то, во избежание неудачи, там непременно нужно было посмотреть в зеркало. И как на отчаянного посмотрели и пожалели бы того, кто рискнул отправиться в путешествие или затеять какое-либо нешуточное дело в понедельник, который испокон веку да и поныне многие считают несчастливым днем. А предубеждение против ни в чем не повинного дня недели возникло исключительно из-за того, что те, кто выдумал его, излишне прямолинейно толковали описание в Торе третьего дня творения, сиречь вторника, в котором дважды сказано «Б-г увидел, что это хорошо», и второго, каковым является понедельник, когда такого не сказано и единожды…

Все это и еще очень многое другое, накапливаясь быстрее, нежели забываясь, с годами сложилось в пространный, с местными и иными вариациями «свод суеверий». И, если не вдаваться в многочисленные, подчас потаенные подробности этого дела, можно сказать, что суеверия всегда были основаны на вере в существование властвующих над миром и людьми тайных сил, возобладать над которыми, как считалось, можно, лишь исполняя или, наоборот, избегая определенных действий и ситуаций, сторонясь или, наоборот, владея теми или иными предметами. Приписывая им спасительные, охранные, исцеляющие и иные благоприятные свойства, суеверные люди, по сути, превращали их в талисманы, не приносящие ровным счетом ничего, помимо безосновательного самоуспокоения, каковое нередко становилось только во вред. Но иногда, как говорится, нет худа без добра.

Показательную в этом смысле историю когда-то поведал в своем, не лишенным юмора, рассказе «Чубук рабби» известный еврейский писатель Ицхок-Лейбуш Перец. В одном местечке жил молодой ученый еврей Хаим-Борух, жена которого, Соре-Ривка, торговала вразнос горохом для нищенской похлебки и дрожжами для субботней халы. И не было у них ни детей, ни приличной одежды, ни хлеба в доме, ни улыбки на лице. Несколько раз отчаявшийся в такой жизни Хаим-Борух обращался было за советом к своему хасидскому рабби, но тот все уходил от ответа, может быть потому, что еще не готов был к нему или по какой иной причине. Но однажды, при всех собравшихся на праздник Рош-хашана евреях, рабби неожиданно заявил Хаим-Боруху, что тому определенно не хватает чубука: «Ты куришь глиняную трубку, как извозчик». И он наказал Хаим-Боруху, чтобы жена, которая ведала у них всеми расходами и приобретениями, купила ему чубук: «Пусть она тебе купит длинный чубук… Вот тебе мой праздничный для образца. Точно такой, чтоб был…» После этого по местечку незамедлительно и уверенно стали говорить о том, что рабби вовсе недаром дал горемыке Хаим-Боруху свой чубук, который, наверное, слабое зрение Соре-Ривки улучшит, от бесплодия исцелит «и вообще: от чего только не помогает чубук рабби, к тому же праздничный!». И начали все нуждающиеся в том или считающие себя таковыми просить одолжить им чубук «на месяц, на неделю, на день, на час, на минуту, хотя бы на секунду…», но Хаим-Борух отсылал их к жене. А та мгновенно сообразила — даром что молодая, установила плату за временное пользование чудодейственным чубуком и с тех пор пошла у них совсем другая жизнь, так непохожая на прошлую, как великолепный чубук рабби на жалкую глиняную трубку Хаим-Боруха. По прошествии некоторого времени кое-кто позволял себе бессовестно утверждать, что Соре-Ривка сдает напрокат уже совсем другую курительную принадлежность, но, «какая разница, чей чубук? Лишь бы помогал!». На это, по-видимому, и рассчитывал мудрый старый ребе, который от всей души хотел помочь своему толковому ученику и хорошо знал, как нелегко раскошеливаются даже самые состоятельные из его земляков. Такое, правда, могло случиться только в оторванном от большого мира, людьми и Б-гом забытом местечке, обитатели которого испокон веку жили по накрепко унаследованным от предков и уходящим в седую даль времен образу, подобию, традициям, обычаям, навыкам, привычкам и суевериям.

Менделе Мойхер-Сфорим

Об одном из них, но уже не спровоцированным благородной цели ради, с характерным для его творчества реализмом деталей и присущей ему в таких сюжетах иронией пером современника или даже свидетеля написал Менделе Мойхер-Сфорим в романе «Фишка Хромой». На его страницах во всем своем многообразии осталось население придуманного писателем, но совершенно типичного местечка Глупск: синагогальные служки, принаряженные невесты, меламеды, банщики, старьевщики, балагулы, цирюльники, водовозы и лавочники, равно как непременные для местечковой общины калеки и нищие. Последние, кое-как перебиваясь за счет людского сострадания вкупе с собственными ухищрениями, смиренно и тихо прозябали на задворках жизни, но, случалось, оказывались возведенными в «герои дня», когда день становился черным. «Глупская община в большом смятении хватала несчастных, калек, убогих, нищих, и на кладбище среди могил венчала их с первыми попавшимися девицами, чтобы таким образом унять эпидемию, — рассказывает Менделе Мойхер-Сфорим. — В первый раз община женила знаменитого безногого Ионтла, который передвигается на сидении при помощи двух деревянных колодок. Его обвенчали с известной нищенкой, той, у которой зубы как лопаты и нет нижней губы. Холера, конечно, испугалась этой молодой четы и после того, как с перепугу побила в Глупске множество людей, схватила ноги на плечи и поспешила убраться… Во второй раз выбор пал на Нохумцю, глупского юродивого, известного дурачка… Народ, говорят, на этой свадьбе здорово повеселился, люди приятно провели время и на радостях выпили среди могил уйму водки. «Ладно, говорили они, — ничего! Пусть плодятся дети Израиля холере назло, пусть множатся, пусть и нищие поживут в свое удовольствие…».

Произведения основоположника новой еврейской классической литературы Менделе Мойхер-Сфорима, талантливо и честно написанные, по прошествии многих десятилетий не только не утратили художественного достоинства, но обрели характер заслуживающих доверия историко-этнографических свидетельств, которые приоткрывают перед читателями давно захлопнувшуюся дверь в прошлое. Писатель родился, как сказал бы Исаак Бабель, в «закоренелом» местечке Копыль Минской губернии, где в юности познакомился с еврейским бродяжкой Авремлом Хромым и исходил с ним да изъездил на случайных телегах Волынь, Литву, Украину. Во время всех этих долгих скитаний, впечатления от которых легли в основу многих его книг, Менделе и мог узнать о «холерной рекрутчине», когда подыскивали какого-нибудь несчастного, чтобы устроить свадьбу на кладбище. Потом он написал об этом в романе «Фишка Хромой», который закончил в 1888 году на Базарной улице в Одессе, а Авремл, его нищий неунывающий спутник и товарищ давних лет, стал прототипом главного героя романа…

И.Г.Эренбург

В отличие от «дедушки еврейской литературы», как с легкой руки и доброго слова Шолом-Алейхема называли Менделе Мойхер-Сфорима, Илья Григорьевич Эренбург родился не в местечке, а в стольном граде Киеве, по городкам и весям печально известной «черты оседлости» не скитался и, что называется, изнутри провинциальную еврейскую жизнь со всякими ее суевериями, которые бессмысленно и беспричинно отравляют без того нелегкую жизнь, знал разве что понаслышке. Правда, его мать, как это часто случается с больными людьми, была суеверным человеком, а сам одно лето своей детской поры даже провел в Боярке под Киевом, сиречь, в том самом Бойберике, где Тевье-молочник заполучил в подарок корову, которая «доилась, но молока не давала». Но он с превеликим множеством людей встречался, полмира исколесил, немало повидал, еще больше прочитал и, если что нужно было для воплощения творческого замысла, мог, как говорится, из-под земли раздобыть, разузнать и осмыслить.

И еврейская же тема с разной широтой освещения наличествовала в стихах, художественной прозе и публицистике Эренбурга, но наиболее полно — в романе «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца», который был написан и в 1928 году вышел в Париже, а на родине автора с ним могли ознакомиться спустя лишь шестьдесят лет, за каковой период западные критики не без основания успели возвести его героя до сравнения со всеизвестным бравым солдатом Швейком, созданным пером талантливого чешского писателя Ярослава Гашека.

Что же касается героя романа Эренбурга, «человека бурной жизни», гомельского портного Лазика Ройтшванеца, то он принадлежал к той, не самой редкой, породе людей, которым всегда и везде плохо, а побывать ему довелось во всей Восточной Европе, и в Западной, и даже в самой Палестине. Но где уж ему было по-настоящему плохо, так это, представьте себе, в его родном городе. Гомелю пришлось пережить когда-то и резню времен хмельнитчины, и погром 1903 года. Тем не менее, это был город, как город, и люди жили там, как люди: молились в хасидских молитвенных домах, коих насчитывалось более двух десятков, обучали детей в хедерах да гимназиях, состояли в различных благотворительных обществах… Но потом на беду Лазика и его земляков превратился Гомель в одну из палат того сумасшедшего дома, каким, по сути, стала вся страна. И неисправимый, но безвредный насмешник Лазик Ройтшванец попал там под суд по доносу некоей верноподданной гражданки Матильды Пуке. А суть совершенного им «страшного» преступления она и вслед за ней суд усмотрели в том, что, прочитав «обращение ко всем трудящимся Гомеля» о смерти от заворота кишок «испытанного вождя гомельского пролетариата» товарища Шмурыгина, в связи с чем вышеназванный пролетариат просто обязан был беспощадно и незамедлительно покарать всех до сих пор еще не выявленных местных врагов революции, он, Лазик Ройтшванец, «торжествующе захохотал и издал неподобающий возглас». Но не объяснять же было самому справедливому в мире пролетарскому суду, что реакция нормального человека на тот идеологический бред ни в коем разе не могла быть другой. И Лазик, совершенно в своем духе, сказал суду буквально следующее: «Если я в чем-нибудь виновен, так только в том, что я живу, но и в этом я тоже не виновен». После такого странного признания подсудимый незамедлительно поведал суду не менее странную историю своего появления на этот не всегда белый свет: «Была большая холера, такая большая, что почти все евреи умерли, а те, что не умерли, конечно, не хотели умереть… Тогда они вспомнили, что если нельзя надуть смерть, то можно ее развеселить. Они нашли самого несчастного еврея… и самую несчастную еврейскую девушку. Они сказали: «Мы дадим вам тридцать рублей на свадьбу, …но вашу свадьбу мы справим на кладбище, чтобы развеселить смерть…». Я не знаю даже, кончилась ли холера, но одно я знаю, что родился я, Лазик Ройтшванец, и в этом, кажется, единственная моя вина…».

Романы «Фишка Хромой» и «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» принадлежат разным эпохам, хотя написаны с интервалом всего в сорок лет, что, вроде бы, не более, как песчинка на дороге истории — пройдешь и не заметишь. Но именно в эти годы произошли грандиозные по своему величию и трагедийности события, отразившиеся на судьбах мира в целом, страны — в частности, и каждого человека — в отдельности. Тем не менее, Менделе Мойхер-Сфорим и Илья Эренбург оставили на страницах своих книг если не подробное описание, то отзвук, как их называли, «черных свадеб» далеких времен, которые, по-видимому, считались тогда не совсем зряшным делом.

По наивным понятиям суеверных людей, имелись разные «способы» борьбы с эпидемиями или, что еще страшней, пандемиями, в одночасье уносившими тысячи жизней. Можно было, к примеру, попытаться «обмануть» болезнь, написав на своем доме, что холера, равно как чума и прочее, «уже была здесь», или преградить ей путь, для чего на дверь вешали запертый замок, ключ от которого забрасывали куда подальше. Но самым темным, зловещим, кощунственным, к тому же, массовым — не трижды сплюнуть через плечо — суеверием, порожденным бессилием тогдашних эскулапов и умопомрачительным страхом перед смертоносными болезнями, было устройство свадеб на кладбищах, для чего в Украине и Литве подыскивали да уговаривали на это дело калек или нищих, а в местечках Белоруссии — сирот, коих венчали под черной хупой на могилах родителей. По мере развития медицинской науки и улучшения санитарно-гигиенических условий жизни населения эпидемии становились все более редкими, но суеверие, как оказалось, вовсе не угасло, а тлело, присыпанное плодами учености. И разгорелось оно после октябрьского переворота 1917 года, когда страна полыхала огнем гражданской войны, которая в Украине приняла еще характер войны за независимость.

…1918 год начался в Одессе трехдневными боями между красногвардейцами и отрядами гайдамаков — как назывались вооруженные формирования провозглашенной еще в ноябре 1917 года Украинской Народной Республики (УНР). В эти дни погибло немало людей, опрометчиво бросившихся в водоворот событий, и среди них были бухгалтер-контролер городского продовольственного комитета, примкнувший к анархистам-коммунистам Н.Вайсман, член Совета рабочих депутатов В.Зайдман, рабочий табачной фабрики Попова на углу Пушкинской и Малой Арнаутской М.Высокий, красногвардейцы А.Златопольский и И.Кобылер, член еврейской рабочей социал-демократической организации Л.Ланда, солдат 46-го пехотного полка Л.Розенкройн, студент М.Токман… Павших погребли в одной общей могиле на Куликовом поле, а о происшедшем в Одессе прознали далеко за пределами города. И некоторые пребывавшие здесь по разным надобностям приезжие, пытаясь успокоить своих оставшихся дома родственников, печатали в газетах объявления типа «Ученики средних учебных заведений, жители местечка Теплик Подольской губернии З.А.Уманский, Х.А.Трахтенберг, З.Б.Дардонский и Б.Х.Зеливянский сообщают родным, что они живы и здоровы». В результате же кровопролития, высокопарно поименованного потом Январским вооруженным восстанием, город два месяца пребывал под властью большевиков, которые только в середине марта вынуждены были ретироваться при приближении австро-немецких войск.

История их появления в Украине и, в частности, в Одессе, до сих еще толком неизвестная множеству читателей, вкратце сводится к тому, что по Брестскому мирному договору между участвовавшей в Первой мировой войне Германией и новоявленной РСФСР, последней предписывалось прекратить военные действия и незамедлительно вывести все свои войска с территории соседнего суверенного государства, каковым тогда уже была Украина. Поскольку же сделать это она явно не торопилась, правительству УНР пришлось прибегнуть к помощи подписавшей Брестский договор Германии, которая силой оружия заставила Москву выполнить жизненно важное для Украины условие. Правда, спустя двадцать с лишним лет давнишнее пребывание немецких войск в Украине поимело неожиданные и трагичные последствия для местных евреев. После подписания позорного пакта с гитлеровской Германией советская пропаганда всячески замалчивала расистскую, антисемитскую сущность нацизма и с началом войны многие остававшиеся на этот счет в полном неведении евреи наотрез отказывались эвакуироваться в тыл, мотивируя свое, оказавшееся таким роковым, решение тем, что они, дескать, когда-то уже видели здесь немцев, отлично понимали их язык и, вообще, ничего страшного не случилось. Но в 1918 году никто этого, конечно, не знал, не гадал о том и не думал.

И по одесским улицам, впервые за более чем столетнюю историю города, маршировали чужие солдаты, в ресторане «Эльдорадо» на Спиридоновской — подальше от начальственных глаз — отводили душу чужие офицеры и чужой генерал фон Бельц занимал роскошные апартаменты во дворце командующего военным округом на Николаевском бульваре. Но по сравнению с другими городами разваленной Российской империи, охваченными, как это назвал И.Эренбург, «обычной ожесточенностью гражданской войны», Одесса еще жила сравнительно привычной жизнью и, более того, стала вожделенной мечтой, а потом последним прибежищем многих именитых, богатых или просто насмерть перепуганных беглецов из Совдепии, как ее тогда называли…

Кого только события того смутного времени ни забросили в показавшуюся им благословенной Одессу весной и летом 1918 года! Председатель московской еврейской общины Исай Моносзон, которого потом без суда и следствия расстреляли в подвалах одесской ГубЧК на Екатерининской площади. Разделивший его трагичную участь московский же 2-й гильдии купец Евза Литманович Богородов. Почетный академик императорской Академии наук Иван Алексеевич Бунин — прозаик, поэт, переводчик, чьими стараниями русские читатели еще на излете ХIХ века познакомились, в частности, с повестью Менделе Мойхер-Сфорима «Кляча». Издатель, редактор, критик и поэт Михаил Осипович Цетлин, подписывавший свои стихи псевдонимом Амари. Барского обличья и графского титула писатель Алексей Николаевич Толстой. Молодой Марк Александрович Ландау — знаменитый в будущем писатель Марк Алданов. Бывший глава Временного правительства, первым делом даровавшего равноправие российским евреям, Александр Федорович Керенский, о котором большевики потом придумали, распустили и много лет всячески смаковали легенду о бегстве из Зимнего дворца, якобы, переодетым в женское платье. Вновь оказавшиеся в родном городе литературовед Леонид Петрович Гроссман, драматург, писатель и бытописатель Одессы Семен Соломонович Юшкевич, поэтесса Вера Моисеевна Инбер — потаенная двоюродная сестра неукротимого в своей «красной ярости» Льва Давыдовича Троцкого. Близкий друг Бунина Аминодав Пейсахович Шполянский, названный когда-то родителями в честь хранителя ковчега завета после возвращения его филистимлянами. Уроженец провинциального Елизаветграда — нынешнего Кировограда, в прошлом студент-юрист Новороссийского университета, он вернулся теперь в Одессу известным всей читающей России поэтом, фельетонистом и журналистом Дон-Аминадо…

Опьяненные воздухом свободы и осознанием собственной безопасности, приезжие незамедлительно, всесторонне и громогласно вписались в многоликую жизнь города, который, как написал потом Дон-Аминадо, «старался не вспоминать о прошлом, не желал загадывать о будущем и хотел жить только настоящим, ненадежным, неверным, но сладостным, как теплый ветер с весеннего моря». Правда, жила тогда Одесса не самой сытной жизнью, и градоначальнику то и дело приходилось собирать у себя «тематические» совещания — о мясе, о сахаре и прочих первостепенных продуктах. Но некоторые горячие головы уже подумывали об учреждении «вольной гавани», подобной той, что под именем «порто-франко» когда-то сорок лет кряду доставляла одесситам всяческое благосостояние и мечта о которой не выветрилась, кажется, по сей день. И выходили тогда в Одессе десятки газет и журналов разной периодичности, содержания и политической ориентации, с обнадеживающим успехом исполнял свои песенки еще только нащупывающий тропу славы Александр Вертинский и шквалом аплодисментов взрывался зал театра Болгаровой, где гастролировала звезда еврейской сцены несравненная Эстер Каминская.

Еврейская жизнь в Одессе, вообще, никогда раньше еще не была такой интенсивной, эмоционально-насыщенной и интеллектуально-яркой. Состоялись выборы Совета одесской еврейской общины. Инициатор возрождения национальной культуры на иврите, доктор философии Иосиф Клаузнер редактировал «литературную, научную и вопросов жизни» газету «Гашиллоах». По примеру Киева было создано «поставившее себе однородные задачи» Общество еврейской культуры, трансформировавшееся потом в Еврейскую культурную лигу с литературным «Фондом Менделе Мойхем-Сфорима, Переца и Шолом-Алейхема». Знаменитый кантор Пинхас Минковский, композитор Давид Новаковский, поэты Хаим-Нахман Бялик и Яков Фихман, писатель Иегошуа Равницкий «с целью культивирования искусства среди еврейских масс на идиш и иврит» учредили еврейское вокально-музыкальное и драматическое общество «Газомир», перед которым гостеприимно распахнуло свои двери еврейское ремесленное училище Общества «Труд» на Базарной улице. В великолепном здании Общества взаимного вспомоществования приказчиков-евреев на Троицкой, 43, открылся клуб сионистской студенческой организации «Геховер», в Треугольном переулке, 14, — еврейская бесплатная народная библиотека им. Д.Левина, на Пантелеймоновской, 123, — еврейский рабочий клуб, а на Садовой, 7, еще с 1917 года располагалась учрежденная В.Б.Белогорской еврейская народная консерватория. С участием П.Минковского торжественно отметили пятидесятилетие Бродской синагоги на углу Пушкинской и Жуковской, и там же отдали дань памяти скончавшегося 16 лет назад неизменного в течении десятилетий кантора этой синагоги «незабвенного рэб Нисона Блюменталя». В праздник Пурим устроили грандиозный вечер, успеху которого в немалой степени поспособствовало выступление яркого таланта артистки Изы Яковлевны Кремер, в Русском театре на Греческой прошел литературно-музыкальный вечер с участием Х.-Н.Бялика, П.Минковского, Я.Фихмана и хора Бродской синагоги, в Новом театре на Еврейской улице по случаю 25-летия литературной и общественной деятельности чествовали доктора философии Клаузнера. И маститый художник Соломон Яковлевич Кишиневский писал эскизы к портрету Хаима-Нахмана Бялика, которого он намеревался изобразить «в натуральную величину в образе древнего пророка»… Но, повествуя обо всем этом, к сожалению, придется нам, как говорят в Одессе, обратно вспомнить слова мудрого Шолом-Алейхема о том, что «не бывает так, чтобы человеку было кругом хорошо».

В один, совсем не прекрасный день начала сентября город содрогнулся от чудовищной силы взрыва, волна упругого воздуха ударила по окнам, но не успели отзвенеть посыпавшиеся стекла, как всё повторилось, и началась такая канонада, каковую одесситы никогда не слыхивали. А еще с утра, вроде бы, ничего не предвещало очередной смены властей, и, как вскоре выяснилось, на Одессу, действительно, никто не наступал, никто ее не осаждал, не пытался брать приступом ни с моря, ни с суши. Взрывы же доносились из одного и того же места — из расположенного в районе Второй Заставы так называемого Хлебного Городка, где были огромные амбары, куда в мирное время ссыпали доставленное по железной дороге зерно перед отправкой его в порт для погрузки на суда. В связи с войной и почти полным прекращением хлебного экспорта Хлебный Городок отошел к Артиллерийскому управлению военного ведомства, которое складировало в его амбарах около 7 тысяч вагонов снарядов разного калибра. И теперь они рвались там в подожженных амбарах, сея панику, вызывая разрушения и жертвы. Всю эту трагичную, чреватую многими катастрофическими последствиями историю, некстати повторившую киевскую, потом всячески замалчивали, поелику к ней, скорее всего, приложили руку посланцы или местные сторонники Москвы, которая два месяца спустя денонсировала все до единого условия Брестского договора и начала вооруженное вторжение в Украину.

Три кошмарных дня и три таких же ночи продолжались взрывы, и закончились лишь тогда, когда уже нечему стало взрываться. А потом жизнь города начала постепенно возвращаться в свою не совсем ровную колею. Предприимчивые граждане продавали на базарах свинцовые шрапнельные шарики, подобранные на месте начисто снесенного Хлебного Городка, а неистощимые на выдумку умельцы нарезали подковы из головок аккуратно разоруженных шестидюймовых снарядов. Актриса Юрьева из театра «Гротеск» на Дерибасовской с успехом исполняла специально написанный для нее композитором Верой Хирче еврейский танец. В типографии издательства «Кинерет» отпечатали очередной номер еженедельного журнала «Еврейская мысль». Налетчики удостоили своим вниманием Городское казначейство и преспокойно унесли оттуда пять «лимонов», как тогда называли миллионы. На заседании совета еврейской общины после долгих дебатов выбрали Председателя правления… На Виноградной улице, носящей теперь имя родившегося неподалеку певца Молдаванки Исаака Бабеля, виртуозно подделывали украинские купюры достоинством в пятьдесят карбованцев. В театре Болгаровой шла оперетта «Ойф Капурис». Литературно-артистическое общество перебралось в зимнее помещение. И один бойкого пера фельетонист по какому-то совершенно зряшному поводу ничтоже сумняшеся написал, что «фибры его души больно раскалились»…

Продолжение следует.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 26(337) 24 декабря 2003 г.