Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 26(337) 24 декабря 2003 г.

Владимир МАТЛИН (Вирджиния)

«Полтинник» и Тая

1

Их женитьба стала сенсацией. В течение нескольких недель в институте только и разговоров было, что об их женитьбе. Действительно, как понять этот странный выбор? Странный, конечно, с его стороны, со стороны Волкова. Блестящий аспирант, без пяти минут кандидат наук, протеже самого Гаврилина, и на вид, как говорится, в полном порядке: высокого роста брюнет со светлыми глазами. Мог бы сделать такую партию… любая побежала бы вприпрыжку. И вот он женится на скромной, невидной, ничем не примечательной третьекурснице из бедной семьи, обитающей где-то в Ногинске или Мытищах. В общем, из рабочего Подмосковья. Было отчего недоумевать.

И произошло это как-то внезапно. По поручению кафедры Волков вел студенческий факультативный семинар, как это называлось, — по существу, научный кружок с добровольным посещением. Таисия приходила на каждое занятие, по большей части сидела молча, не отводя взгляд от блистательного руководителя семинара. К концу семестра она подготовила доклад — неожиданно для Волкова весьма толковый и даже с интересными мыслями.

С этого доклада все и началось. Волков попросил Таисию остаться после занятий, он хотел расспросить ее, где она вычитала то и это. Выяснилось, что она нашла книги, о которых руководитель семинара даже не слышал. Они разговорились. А занятия были вечерние, и когда Волков спохватился — «Уже поздно! Я, кажется, вас задерживаю» — она ответила спокойно:

— Я не спешу. Последний поезд все равно уже ушел.

— А в городе у вас есть где переночевать? — спросил Волков из вежливости. Она смутилась и опустила глаза:

— Да как-нибудь устроюсь. Не впервые…

«Наверное, на вокзале спать будет»,подумал Волков и почувствовал себя неловко. И тут ему в голову пришла идея. Из лучших побуждений, без всякой задней мысли.

— Я, кажется, могу вас пристроить, — сказал он. — Мой друг Разуваев на даче, у него квартира пустая. Хотите, я вас отвезу? Да удобно, говорю вам — удобно! Утром отдадите ключ соседям, и все.

Они поехали на метро в Измайлово, по дороге много говорили. Говорил в основном Волков. Разговор продолжался и в квартире. Эта тихая, застенчивая девушка вызывала у Волкова доверие, желание рассказывать ей о своих делах, посвящать ее в свои планы. Тая слушала молча, как завороженная, и когда смотрела на него, ее небольшие серые глаза становились лучистыми и почти красивыми…

В холодильнике они обнаружили кое-какую снедь и даже вино. Проговорили до полуночи, а когда спохватились, ехать домой Волкову было поздно, и он остался ночевать в Разуваевской квартире. Дальше все произошло довольно обычно.

Роман их длился все лето, пока семья Разуваева находилась на даче. Они встречались раза три-четыре в неделю, всегда и только в Разуваевской квартире. Таину любовь Волков принимал, можно сказать, снисходительно, почти как должное. Любил ли ее он сам? Пожалуй, да, но, как говорится, «по-своему». Во всяком случае, она была единственным существом, которому он рассказывал о своих горьких обидах и проблемах. Трудно поверить, но они были у него, эти проблемы, такие нелепые, такие досадные…

Впервые это вылезло наружу, когда его принимали в аспирантуру. Блестящий студент, круглый отличник, член комсомольского комитета, автор двух опубликованных научных статей — какие могут быть препятствия? А вот нашлось… В партийном комитете его кандидатуру забраковали. «Мы не будем растить кадры для Израиля», — сказали в парткоме.

Дело в том, что мама у Волкова была еврейка и звалась Генриетта Либгарт. Она не сменила фамилию, выходя замуж за папу Волкова, как она объяснила, в память о своем отце — отважном красном комиссаре Авруме Либгарте, расстрелянном в тридцать седьмом году в качестве японского шпиона. Позже отважный комиссар был реабилитирован, японским шпионом он уже не считался, но Либгартом остался, как и его дочь …

Тогда, при приеме в аспирантуру, в дело вмешался сам Гаврилин, завкафедрой, член-корреспондент, научный руководитель Волкова. Гаврилин явился к ректору и, рассказывают, стучал кулаком по столу: «Если не Волков, то кто?». Под его нажимом ректор и партком капитулировали, Волкова приняли.

А теперь он сильно беспокоился за свою диссертацию. То есть научное содержание диссертации было солидно и неоспоримо, но ведь дело не только в этом, объяснял он Тае. Как отнесутся члены ученого совета к нему лично, как проголосуют? Голосование ведь тайное. Многие недолюбливали слишком удачливого и чересчур самонадеянного аспиранта. А тут еще узнают о его происхождении… Два-три «черных шара» могут оказаться роковыми, говорил он Тае, и она менялась в лице от беспокойства за него.

Поженились они в конце того же года. Однажды в сентябре, в одно из последних их свиданий в квартире перед самым возвращением семейства Разуваевых с дачи, она смущенно призналась, что беременна и вот не знает, что делать. Он побледнел, отвернулся и с минуту напряженно молчал. Потом сказал глухим голосом:

— Если сделаешь аборт, я согласен на тебе жениться. Слышишь? Чего молчишь?

Она молчала, плотно прикрыв глаза, и крупные слезы текли по ее лицу.

К женитьбе сына родители Волкова отнеслись, мягко говоря, сдержанно. «Не знаю, Алик, твое дело, конечно, — сказала мама после знакомства с Таисией. — Но она такая… неэффектная. Признаться, мы ожидали другого…». Зато Таина мама рассуждала иначе: «И пускай еврей, и хорошо: они непьющие». Таин отец в это время отбывал тюремный срок за пьяную драку.

Диссертацию Волков защищал примерно через год после женитьбы. Все обошлось благополучно. На защиту явился Гаврилин, и в его присутствии никто и слова сказать против диссертации не посмел. Проголосовали чуть ли не единогласно «за»: при отсутствии открытой критики проголосовать тайно «против» значило бы поставить под удар репутацию научного совета: если вы против диссертации, то почему молчите, а если «за», то почему забаллотировали?

Так Альберт Волков в двадцать семь лет стал кандидатом экономических наук. Вот после этого и начались настоящие неприятности…

Подающий большие надежды молодой ученый — а Волков ощущал себя таковым и действительно был таковым — имел основания рассчитывать на хорошую должность в научном институте или в другом достойном учреждении. Но очень скоро он понял, что гладкой карьеры не получится, что придется ему биться за каждый шаг. Первая осечка произошла, когда он наметился в самый-самый солидный, головной в их отрасли науки институт, где нужен был заведующий лаборатории, Волков это точно знал. Нет, сказали ему, все вакансии заняты. Какая лаборатория? Нет-нет, у вас неверные сведения. Не помогло на этот раз и вмешательство Гаврилина, хотя он был на короткой ноге с директором института. Директор честно ему сказал, что такую кандидатуру, как Волков, горком не пропустит, нечего даже соваться. Был бы хоть только беспартийный, еще можно уговорить, а он, оказывается, еврей… Ну, полуеврей, велика разница… То же самое повторилось еще в двух местах, в двух учреждениях поскромнее. Беспартийный да к тому же полуеврей («полтинник», как называли это в отделах кадров), а должность связана с секретностью…

Так и получилось, что подающий большие надежды молодой ученый почти год проходил безработным. Конечно, министерство высшего образования готово было предоставить ему работу; более того, настаивало, чтобы он немедленно ехал по назначению, а назначение было в плановый отдел уральского завода. Волков едва отбился от министерских чиновников, ссылаясь на то, что жена учится в институте и ехать не может. Разделять семью не полагалось. В конце концов, он все равно пошел на производство: сколько можно жить без работы? Но что очень важно — завод находился под Москвой. Однако от стремления «попасть в науку» Волков не отказался. Теперь замысел его был — начать работать на производстве и всеми силами пробиваться в научный институт. Гаврилин такой план одобрял.

И план этот осуществился. Не совсем так, как мечталось Волкову, но все же он попал в научный институт, хотя не в тот «головной», и не в тот отдел, и не на ту должность… Правду сказать, и этот компромиссный вариант стоил Гаврилину немалых усилий.

Перейдя в институт, Волков сразу принялся писать докторскую диссертацию, и тут три года, проведенные на заводе, неожиданным образом сработали: диссертация выглядела солиднее, подкрепленная производственным опытом соискателя.

Однако, в конечном счете, ничто не помогло: ни производственный стаж, ни блестящая учеба в аспирантуре, ни статьи в научных журналах. На защите диссертацию раскритиковали, объявили недостаточно научной, неубедительной, поверхностной, — в общем, завалили. Да, был бы здесь Гаврилин, все бы повернулось по-другому, тоскливо думал Волков, слушая критические выступления. Но Гаврилин умер в восьмидесятилетнем возрасте буквально за полгода до защиты. Это была для Волкова огромная, невосполнимая потеря, — и не только могущественного покровителя, но потеря, наверное, единственного на свете человека, к которому Альберт был по-настоящему привязан…

Дальше все пошло наперекос. В институте после провала диссертации отношение к Волкову изменилось, он ощущал это на каждом шагу. Во всяком случае, так он рассказывал Тае. Перейти в другой институт было и раньше почти невозможно, а уж теперь — с проваленной диссертацией и без поддержки Гаврилина… Волков чувствовал себя в тупике. И вот тут как единственный выход из безвыходного положения и появилась идея эмиграции.

Конечно, Волков как постоянный слушатель «иностранных голосов» прекрасно знал, с каким риском эта идея связана и полностью посвятил в это Таю. «Страшно, — сказала она, — но если ты так решил…» Он понимал, как ей не хочется ехать, и сказал, что, в крайнем случае, она может остаться, он не настаивает. Она посмотрела на него удивленно:

— Как же так, мы ведь семья. Нет уж, я с тобой…

Что практически надо делать, как подавать заявление на эмиграцию в Израиль (допускалась эмиграция только в Израиль), куда обращаться, они не знали, и спросить было некого. Превозмогая страх, Волков пошел к синагоге и узнал там адрес известного московского «гуру», наставника всех потенциальных эмигрантов.

Седой, сухощавый «гуру» с постоянной полуулыбкой на тонких губах встретил его любезно, но настороженно — видимо, остерегался провокации. Он подробно объяснил, какие необходимы документы, как их добыть, куда обращаться и т.д. После того как Волков все это тщательно записал, «гуру» уточнил:

— Надеюсь, вы понимаете, что шансы получить разрешение на выезд у вас как кандидата наук весьма незначительные. Скорей всего, вам откажут.

— И что в таком случае надо делать? — напрягся Волков.

«Гуру» тонко улыбнулся:

— Кто как. Некоторые затихают, «ложатся на дно», так сказать. Другие предпочитают шуметь, протестовать. И то, и другое помогает мало — я тому пример. Первые три года я молчал и только подавал новые и новые заявления. Не помогло. Последующие три года я шумел, протестовал, устраивал пресс-конференции. И вот результат…

Он картинно развел руками.

— Вы тоже кандидат наук?

— Хуже. Я доктор наук и профессор.

Предсказание улыбающегося «гуру» сбылось: Альберт и Таисия Волковы получили отказ. Они оба не работали — уволились, чтобы избежать «проработки в коллективе»: это когда все собрание дружно тебя поносит, называет негодяем и предателем, и сверх того, каждый старается припомнить о тебе какую-нибудь гадость. Жили на заработок Таи, она устроилась продавщицей в булочную. Ну и папа-мама Волковы помогали.

Альберт с самого начала решил бороться. Он примкнул к шумной группе отказников, которая то и дело устраивала демонстрации и держала связь с Израилем и иностранными журналистами. Демонстрации разгонялись, при этом демонстрантов били, арестовывали и ласково именовали «жидовскими мордами». В пылу борьбы Волков решил поменять свои паспортные данные: сменить имя, фамилию и национальность. Он подал в ЗАГС заявление, что отныне хочет официально числиться евреем по имени Алон Либгарт. До того он значился по паспорту русским, как папа. ЗАГС на его заявление не ответил, но Волков и без государственной санкции стал называть себя новым именем. И так подписывал письма протеста, заявления для печати и все такое подобное.

И все же «гуру» не мог предвидеть всего на свете. Через какие-нибудь полгода после первого отказа, в канун советско-американской встречи на каком-то уровне, из Москвы выпустили несколько десятков отказников, в том числе и семью Алона Либгарта, то есть Алика и Таю.

В аэропорту их провожали родители. Волков никогда не скрывал, что Израиль его не интересует, он едет в Америку, поэтому товарищи по борьбе, сионисты по преимуществу, провожать его не пришли. Мама Генриетта еле держалась на ногах, ее поддерживал за плечи муж. Она тихо плакала и повторяла шепотом: «В последний раз… Я вижу Алика в последний раз… Больше никогда, никогда…» Таина мама, напротив, смеялась и махала дочери платочком.

В последний момент Волков увидел седого «гуру». Он стоял поодаль и улыбался еще печальней, чем обычно.

2

С Альбертом Волковым и Таей я познакомился в синагоге Бейт Шалом в пригороде Филадельфии. После субботней службы, когда все повалили толпой в зал для приемов, чтобы выпить вина и поболтать, раввин подозвал меня и, указывая на молодую пару, сказал:

— Познакомься. Тоже русские, совсем свеженькие, только с самолета, можно сказать. Алон Либгард и … простите…

— Таисия. Мы уже почти три месяца в Америке, — сказала Тая. Ее английский прозвучал совсем неплохо, правда, с британским произношением.

«Тоже русские» меня нисколько не удивило. Объяснить американцу, что в России еврей — это еврей, а не русский, просто невозможно. Он это не то что не понимает, он это принципиально не признает. Если следовать такой логике, рассуждает он, получается, что я не американец, а еврей. Это звучит чудовищно и отдает расизмом. Поэтому как всякий американский гражданин — американец, так и всякий человек из России — русский.

Мы отошли в сторону и заговорили по-русски. Волков поведал мне свою историю вплоть до дня прибытия в Америку. (Я пересказал ее в начале рассказа — так, как я ее понял). Но это была прелюдия, теперь возникал главный вопрос: что дальше, как жить? Иначе говоря, куда и как устроиться на работу? И вот здесь — полная неопределенность…

У Таи явно обнаружилась способность к языку. Она учила английский в школе, потом в институте, — как все знают, это мало что стоит, языком там не овладеешь. Но всё же в Америке ее школьные и институтские знания как-то неожиданным образом начали проявляться, мало-помалу она заговорила — настолько, что один большой универмаг согласился принять ее на должность «помощника продавца». Тая относилась к этому как к успеху, несмотря на явный скепсис мужа.

Сам Волков был мрачен, напряжен, даже несколько взвинчен. Он считал для себя неприемлемым менять профессию или хотя бы для начала пойти на какую-то скромную работу. «Пойдешь снизу, внизу останешься, — повторял он упрямо. — В России меня не пускали, но я пробился. Почему здесь не смогу?».

Но «сверху» пока не получалось. Все, что он на данный момент сумел — это познакомиться с университетским профессором из наших эмигрантов, который представил его на кафедру экономики. Однако там он впечатления не произвел — прежде всего, из-за плохого английского. Обе его диссертации, которые ему удалось переправить в Америку через голландское посольство, были, естественно, на русском языке, как и его научные статьи. Каким образом он мог продемонстрировать американскому научному миру свою высокую квалификацию? Эта проблема обсуждалась нами постоянно, беспрерывно, изо дня в день. «Нами» — значит Волковым, Таей и мной.

Я сошелся с ними сразу же и стал часто у них бывать. Они жили тогда в маленькой квартирке в двухэтажном кирпичном доме — так называемые garden apartments, местожительство многих эмигрантов в первые годы в Америке.

Я помогал им советами и с английским (я находился в стране к тому времени уже шесть лет). Визиты к ним вскоре стали для меня необходимостью: видимо, мне остро недоставало семейного очага после недавнего развода. Часто после работы я покупал какую-нибудь нехитрую еду, жаренную на вертеле курицу или сосиски, прихватывал пива или вина и ехал к Волковым. Таи еще не было дома, она работала по вечерам. Мы с Волковым не спеша ели, пили и садились составлять очередной вариант того, что в Америке называется resume, а в Европе — Curriculum Vitae: где учился, где работал, ученая степень, публикации и т.д. Чтобы произвести хорошее впечатление на потенциального работодателя, документ этот должен умело подчеркивать все достоинства заявителя и вместе с тем следовать определенным правилам. В общем, дело не такое уж сложное, но требующее известной сноровки.

Пока мы занимались писаниной, мы, естественно, разговаривали на самые разные темы. Я тогда уже обратил внимание на странное противоречие в его сознании: с одной стороны, он был, несомненно, человеком обширных и разнообразных знаний, но при этом его взгляды и суждения оставались стандартно советскими. Например, религия. То что мы познакомились в синагоге, как выяснилось, было обстоятельством случайным. К религии он относился пренебрежительно — как к предрассудку, недостойному современного культурного человека, тем более ученого. Его ничуть не смущало, что в той же синагоге он встречал, можно сказать, цвет интеллигенции — от университетских профессоров до известных политических обозревателей. Он знал, что более девяноста процентов американцев принадлежат к какой-нибудь организованной религии, но этот факт ни в чем его не убеждал: «Значит, в этой стране девяносто процентов населения недоумки. Только и всего».

Помню, однажды речь зашла об эволюционной теории Дарвина. Я поделился с ним своими сомнениями: никак не могу представить себе, как слепая природа путем бессмысленных тыканий в разные стороны, наподобие броуновского движения, может создать столь сложный орган, как глаз, хоть за миллионы лет. Не значит ли это, что за пределами слепой бессмысленной природы должно быть разумное начало, направляющее эволюционные изменения «в нужную сторону»? Опыт однозначно демонстрирует, что дрозофила через сотни поколений остается точно такой же дрозофилой, — никаких эволюционных изменений. О чем это говорит?

Он, похоже, был в курсе дела; во всяком случае, ответ у него был готов:

— Это говорит о том, что наука накопила новые экспериментальные данные, которые должны быть ею осмыслены. Так, например, было в физике в канун возникновения теории относительности. Причем тут «разумное начало»?

На своей скромной должности Тая зарабатывала мало — недостаточно для того, чтобы заплатить за квартиру и прокормиться. Поэтому, чтобы свести концы с концами, Волковы пользовались помощью еврейской организации: раз они выехали по израильской визе, то считались еврейской семьей. Волков явно тяготился этой зависимостью. К еврейской жизни он никакого интереса не испытывал, в синагогу тогда пошел из любопытства, один раз, и был разочарован. «Ну, я неверующий, а они-то считаются верующими. Как же они могут во время молитвы смеяться, переговариваться, смотреть по сторонам? Ханжество это и больше ничего».

Я заметил, что Алоном Либгартом он себя больше не называл. Однажды (мы уже были достаточно близко знакомы) я спросил его, кем он все-таки себя считает — евреем или русским. Он подумал и ответил:

— Откровенно говоря, ни тем, ни другим. Русских я не уважаю за их прирожденную иррациональность, а с евреями не ощущаю ничего общего. Кто я? Не знаю. Наверное, «полтинник» и больше никто.

После девяти появлялась Тая, усталая, но оживленная, полная всяких маленьких историй, которые произошли в течение дня. Она их весело пересказывала, пока накрывала на стол. Мы с Аликом (так она его называла, и так я стал его звать) снова садились за стол, снова пили вино или пиво, слушая Таины рассказы.

— Совсем молодой парень взял в примерочную джинсы. Выходит из примерочной с бумажником в руках: кто-то до него мерил и оставил в кармане. А в бумажнике — четыреста долларов и водительские права. Ну, мы через справочную нашли этого господина, звоним ему, он говорит: вот спасибо, я думал — обронил где-то, а у меня там водительские права. Я спрашиваю: деньги там были? Он говорит: вроде бы были, не помню. Понимаете, парень видел деньги, и не взял. Еще сегодня: пришла девчушка лет шестнадцати на вид, мерила шорты. И содержимое своих карманов, видимо, переложила в эти самые шорты. Потом опять переоделась, шорты бросила в примерочной и ушла. Я стала вешать их на вешалку, а из кармана вываливается ключ и пачка презервативов. Через минуту она появляется: я ключ свой не забыла у вас? Я говорю: ключ и вот это. Она говорит: этого у меня навалом, а вот ключ один. Смех да и только…

Я смеюсь Таиным историям, таким простым, незамысловатым, но полным интереса к окружающему миру, симпатии к людям, и думаю: до чего же они разные, эти двое супругов…

В этот период я бывал у них чуть ли не каждый вечер. Мы составляли вежливые письма, прилагали resume и отправляли в адреса экономических факультетов различных университетов. Через некоторое время Волков стал получать такие же вежливые ответы: «К сожалению, в настоящее время…». Волкова эти ответы расстраивали, а я пытался ему объяснить, что это нормальное явление, что я, например, разослал в свое время не меньше ста таких писем, пока получил приглашение… нет, не на работу, а просто зайти побеседовать, познакомиться.

И вот однажды однообразие вежливых отказов было нарушено. Некий солидный нью-йоркский университет сообщал, что его экономическое отделение систематически работает над изучением советской экономики, и такой высококвалифицированный специалист в этой области, каким является доктор Волков, мог бы быть им очень полезен. Однако, к величайшему сожалению, в настоящее время они не могут предложить доктору Волкову штатной позиции, соответствующей уровню его знаний. Как только такая возможность возникнет, они, несомненно, пригласят его присоединиться к факультету. А пока что они обращаются с просьбой: не согласится ли доктор Волков дать свое заключение по поводу сборника научных статей ряда авторов под общим названием «Советская экономика. Функции Госплана»? Вознаграждение за рецензию выплачивается в соответствии с принятыми расценками.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Волков, едва я дочитал письмо.

— Они хотят испытать тебя, посмотреть, на что ты способен. А потом глядишь и… ну, не будем загадывать. Что ж, принимай вызов.

Мы настрочили положительный ответ, и через пять дней Волков достал из пакета специальной почты объемистую рукопись. Прочесть ее было непросто — длинные, закрученные фразы, специальные термины… К счастью, пассивным языком Волков владел лучше, чем разговорным: при подготовке диссертаций ему приходилось читать статьи по-английски. В общем, совместными усилиями мы кое-как за несколько дней разобрали рукопись. Перевод мы не писали, просто Волков делал в тетради заметки. Иногда он отпускал резкие замечания в адрес авторов, вроде «болван», «дурак безграмотный», а то и похуже. Меня это несколько насторожило:

— Надеюсь, ты понимаешь, что твое заключение должно быть безукоризненно вежливым по тону, даже если ты с чем-то и не согласен.

— «С чем-то»? Тут столько ерунды! Это писали какие-то некомпетентные простаки: они исходят из того, что государственные планы выполняются и перевыполняются. Я все это намерен им сказать, не отговаривай меня.

— Я не отговариваю, я только говорю, что одно и то же можно сказать по-разному. Можно сказать: «вы болваны и ничего не знаете», а можно: «если исходить из того факта, что планы действительно выполняются, то мой уважаемый коллега совершенно прав. Однако реальность такова, что…» и так далее. Можно, как вежливый человек, а можнокак советский хам.

Наверное «советского хама» он принял на свой счет и рассердился:

— Знаешь, я привык говорить правду в глаза. Я в России не боялся, хотя мог в тюрьму угодить, и здесь не стану притворяться. Как не миндальничай, а дуракам придется объяснить, что они дураки.

Я понял, что разговор этот ничего не даст, и отправился домой, не дождавшись Таи.

Дня три я не приходил к Волковым — занят был, да и после того разговора как-то не хотелось. Но потом я подумал, как бы он без меня свое заключение не накатал. Еще отправит в таком виде! В тот же вечер прямо с работы я заехал к Волковым. Он встретил меня холодно, и на вопрос, как дела с заключением, небрежно бросил:

— Все в порядке. Вчера отправил.

У меня сердце чуть не оборвалось:

— Отправил? Что же ты там написал?

— Написал, что считал нужным, — отрезал он, давая понять, что продолжать разговор на эту тему не намерен. Я все же попросил копию. Он сказал, что копии не оставил.

Это было неправдой, копия существовала, он просто не хотел ее показывать, чтобы не выслушивать моих упреков. Позже я все-таки прочел ее. Что сказать? Мои худшие опасения подтвердились: смесь высокомерия с грубостью, причем изложенная плохим английским языком. Я сразу понял, что иметь с ним дело университет больше не захочет. Хуже того, авторы статей были из разных университетов, так что о Волкове узнают теперь во всех концах нашей необъятной страны. После этого доступ в академические сферы окажется для него весьма проблематичным…

Он это тоже понял, хотя и с опозданием. Однако следствием этого стало не стремление как-то поправить положение, а обострение антипатии к американским ученым. В его понимании они были лицемерами, ограниченными обывателями, которые не желали знать правду. Им важно, чтобы внешне все выглядело благопристойно, а что за этим скрывается полная некомпетентность, им наплевать. И так далее без конца. Но хуже всего, что постепенно, по мере того, как его новые и новые попытки устроить свою карьеру терпели неудачу, он стал распространять эти характеристики на всех американцев вообще. Американцы от этого, конечно, не пострадали, но самому Волкову такой образ мысли мешал понять американское общество, принять его правила, войти в него.

Между тем Тая двигалась прямо в противоположном направлении. Очень скоро она получила повышение, стала продавцом. Ей, естественно, прибавили зарплату, и теперь уже они могли сводить концы с концами без материальной помощи еврейских организаций. Но это было только начало. Проработав еще год, Тая стала заведующей секции. В качестве таковой, она проявила инициативу: под ее руководством была создана своего рода подсекция для подростков от шестнадцати до восемнадцати. Идея, объясняла Тая, заключается в том, что эта группа покупателей (весьма, кстати, активная) имеет свой особый вкус в одежде, отличный и от детей старшего возраста, и от молодежи. Тая изучала их вкусы, для чего ходила на рок-концерты и там делала зарисовки. Инициатива ее воплотилась в жизнь и дала блестящие результаты. С Таей стали считаться, ее идеи переняли во всех универмагах большой торговой компании, где она работала.

Успех, настоящий успех, изменил Таину жизнь. Еще через два года ее назначили консультантом при совете директоров всей торговой компании, в которую входили десятки универмагов по всей стране. Ей часто приходилось ездить в командировки — на совещания и семинары. Когда ее не было в городе, мы с Волковым проводили вечера вдвоем, работая над очередным его проектом — научным журналом на английском языке под названием «Плановая экономика». К этому времени, замечу попутно, они переехали и жили в просторной квартире в высотном доме с мраморным вестибюлем.

Успех изменил не только их образ жизни, но и саму Таю. Нет, нет, она оставалась такой же милой, приветливой, но в ее движениях и взгляде появилась уверенность. Она сменила прическу — коротко постриглась, и черты лица, от природы мелкие и неяркие, стали более выразительными. Надо было ее видеть, когда на какой-нибудь конференции, в зале на несколько сот человек она восходила на подиум для получения очередной награды — в открытом черном платье в талию, на высоких каблуках, непрерывно улыбаясь и раскланиваясь на аплодисменты зала: «Thank you, thank you! Mr. President, distinguished members of the board, dear colleagues and friends…». Дочка алкоголика — слесаря из Мытищ… Ей Богу, метаморфоза куда большая, чем у мадам Греминой…

На праздничные приемы полагалось являться с супругой или супругом. Волкову приходилось одевать смокинг и сопровождать Таю, хотя это явно было ему не по вкусу. При том, что в смокинге он выглядел великолепно: высокий, подтянутый, манишка оттеняет природную смуглость, ранняя седина в висках; за банкетным столом сидел с мрачной физиономией, а если кто-то с ним заговаривал — «У вашей жены удивительный организационный талант» — отвечал неохотно, односложно, без улыбки.

Дела его с журналом не клеились. Прежде всего, не хватало денег. Он сумел получить небольшой грант в каком-то фонде поощрения развития чего-то, но это была лишь часть необходимых средств. На одни переводы сколько нужно затратить — ведь все авторы пишут по-русски (им-то уж не платили ни копейки). Приходилось платить из своих (то есть из Таиной зарплаты) и брать в долг. В общем, когда вышел первый (он же последний) номер журнала, Волков был должен всем на свете, включая меня. Этот единственный номер практически денег не принес, и Волков объявил банкротство.

3

И вот настала эпоха Горбачева, эпоха перестройки; для России — эпоха великих изменений, для нас, эмигрантов, эпоха свободного посещения своей родины. При первой возможности Алик и Тая отправились навестить родителей. К тому времени Таин отец умер, Волков-папа вышел на пенсию, обе матери продолжали работать и бедствовали ужасно. Так что визит на родину имел не только сентиментальные побуждения, но и практическую цель — подкормить родителей.

В России Волковы пробыли месяца полтора и вернулись оттуда усталыми, похудевшими и какими-то напряженными. Дома они препирались по мелочам, ссорились — такими я раньше их не видел.

Однажды, когда Таи не было дома, я осторожно спросил Алика, мол, в чем дело? Он усмехнулся:

— Да вот, вообразила себя большим человеком. Феминизм ее достал. Тоже мне…

Больше я ничего от него не добился. А отношения между супругами день ото дня обострялись. То, на что прежде не обращалось внимания, теперь вызывало упреки и обиды.

— Ты допоздна в офисе торчишь, а я тут сижу голодный.

— Я не «торчу», а занята по работе. А ты не можешь в магазин сходить, купить что-нибудь на ужин?

— Откуда же я знаю, что ты придешь поздно? Ведь ты так занята, что не можешь даже позвонить. Великий деятель прилавка…

У Таи на глазах наворачиваются слезы:

— Я не деятель, я работаю… Мы живем на это…

Алик швыряет на пол подвернувшуюся под руку тарелку и орет не своим голосом:

— Хватит! Хватит попрекать! Мне это надоело! А в Москве, когда ты училась, кто кого кормил? Забыла? Ну нет мне места в этой проклятой Америке — я разве виноват?

Интуитивно я на стороне Таи. Мне кажется, она не заслужила таких упреков. Но я молчу, я твердо знаю, что в ссоры супругов встревать нельзя. Молчу, но даю себе слово больше сюда не приходить.

Три-четыре вечера я действительно не прихожу к ним, сижу дома в одиночестве. Но дается мне это трудно, меня тянет туда, в эту квартиру. Я объясняю это себе привычкой — столько лет ходил к ним и вот привык. Но где-то в глубине души я знаю, что существует другая причина, о которой я боюсь даже думать, даже себе боюсь признаться…

На пятый день мне приходит в голову: а почему, собственно говоря, я должен об этом судить со слов одного Алика. Я должен выслушать и другую сторону — справедливости ради.

Назавтра я отпросился с работы и в середине дня поехал в центр города. Тая много раз называла ресторан, куда она со своими сотрудниками ходит на ленч — «Энтони-с». В час я запарковал на улице машину и вошел в ресторан. Помещение размерами напоминало вокзал, но каким-то образом я почти сразу увидел Таю: она сидела за столом с тремя солидными мужчинами в двубортных костюмах, перед ней стояла тарелка с салатом. Она меня тоже увидела и помахала рукой.

Я подошел.

— Это мой хороший друг… — она назвала мое имя, и двубортные радостно закивали, как будто мое имя что-то им говорило. — Ты нас извини, — добавила она, повернувшись ко мне, — у нас деловой разговор.

— Я тоже сейчас занят, — бодро соврал я. — А позже могу я с тобой поговорить?

— Конечно. Давай встретимся у входа снаружи — погода дивная! — И добавила по-русски: — Думаю, дольше получаса говорильня не продолжится.

И действительно, через полчаса она вышла из ресторана. Мы сели на гранитный парапет фонтана. Перед нами пестрели красные и желтые тюльпаны, за спиной журчала вода, весеннее солнышко деликатно грело, и если бы не запахи из ресторана, можно было чувствовать себя на природе, за городом. Тая сидела рядом со мной, зажмурив глаза и, видимо, наслаждалась теплом, светом и покоем. Она даже не спросила, о чем я хочу с ней говорить, ради чего я приехал сюда в середине рабочего дня. Но я четко помнил, что мне нужно узнать.

— Я боюсь быть бестактным, — начал я заготовленной фразой, — но, считая себя вашим другом, Алика и твоим, я не могу…

— Он решил возвращаться в Россию, — произнесла она ровным голосом, не открывая глаз.

— Как это? — не сразу понял я. — Навсегда? Жить там?

— Именно, — подтвердила она и словно нехотя разлепила веки. — Он говорит, что здесь ему места нет, его здесь не понимают.

— А там он что будет делать? Это ведь совсем новая страна, он ее не знает.

— Он разыскал там старых знакомых из круга Гаврилина. Они его помнят, он у них считался звездой первой величины. Кто-то из них открывает частную экономическую школу для бизнесменов. Они готовы взять Алика — вести занятия по американской экономике. На основе личного опыта.

— Личного опыта? — я еле сдержался, чтобы не рассмеяться.

Но тут я подумал о другом, от чего у меня закружилась голова и сдавило горло..

— А ты? Ты тоже вернешься в Россию? — произнес я с трудом.

Она выпрямилась и жестко посмотрела мне в глаза.

— Нет, ни за что. Я отсюда не уеду ни за что! Он это долго не мог понять, а когда понял, началось то… отчего ты перестал к нам приходить.

— Извини, но…

— Нет, я тебя не упрекаю, — поспешила она заверить, — я понимаю, как противно на это смотреть. Знал бы ты, что происходит в твое отсутствие… Он совершенно взбесился, он не может понять, что я уже не та. Как я тогда не хотела уезжать из России! Но он решил, и я поехала за ним. А теперь… Я никогда не откажусь от своей карьеры, от этой жизни, от страны. Не смейся, но это моя страна, я как будто здесь родилась. Или родилась заново, можно так сказать. Нет, не уеду.

— Но как же… что же будет с вашим браком?

Я сказал это запинаясь, неуверенным голосом, но сказал, и она слышала мои слова, но продолжала сидеть неподвижно, глядя прямо перед собой, и не отвечала. Я тоже молчал. Вдруг она встрепенулась:

— Ой, заговорилась, а меня там ждут.

Она встала со скамейки, потрепала меня по плечу и заспешила в сторону улицы. Я смотрел ей вслед. Через несколько шагов она обернулась:

— Очень тебя прошу, приходи к нам по вечерам. Ну, сколько сможешь вытерпеть. В твоем присутствии он все же сдерживается…

Остаток дня я ходил как потерянный, ночью спал плохо. На следующий день после работы поехал к Волковым.

Алик был дома один, Тая не пришла еще с работы. Он встретил меня сурово:

— Ты где пропадал? Неделю тебя не было

— А что — какие-нибудь новости? — ответил я вопросом на вопрос, чтобы избежать неприятных объяснений. Он криво усмехнулся:

— Эти, из Техаса… как их?… Ойл-Гэс-Эксплорер, что ли?

— Что они?

— Отказались. — Он махнул рукой и заходил по комнате взад-вперед. — Я почему-то надеялся, что с этими получится. Ни черта! — Он остановился и по театральному громко захохотал. — Ладно, всё к лучшему! Еще один знак, что пора кончать. Хватит, сматываю удочки…

Я понял так, что он решил закрыть свое очередное начинание — консалтинговую фирму «Business in Russia — Soviet Economy». Дело и вправду никак не шло: наверное потому, что клиентам на самом деле нужны были не знания в области советской экономики, а просто бывалые люди, которые научат, кому и как дать там «на лапу»…

Два летних месяца ушли на ликвидацию прогоревшего бизнеса, а в августе в России произошли события, после которых остатки советского режима были ликвидированы. Во всяком случае, так это виделось отсюда, когда нам показали по телевидению, как грохнулся Железный Феликс. Это подтолкнуло Волкова принять окончательное решение — ехать во что бы то ни стало, пусть даже без жены, если не удастся ее уломать.

Помню, как он объявил мне о своем решении. Конечно, я был к этому готов, знал от Таи. И все же, когда он мне сказал что вот, мол, после долгой внутренней борьбы принял, наконец, решение возвращаться, я посоветовал ему подумать еще раз как следует и вспомнить свои невзгоды в той стране.

— В том-то и дело, что той страны больше нет. У меня конфликт был не с Россией, а с советской властью, с коммунистическим режимом, — сказал он с пафосом.

— Все твои неприятности там происходили из-за того, что они считали тебя евреем. Ты думаешь, антисемитизм в России кончится с концом коммунистического режима?

У него и на это был готов ответ:

— Государственного антисемитизма уже не существует. А кто там из граждан не любит евреев — да плевать мне на них! Здесь что ли все их любят?.. Я уехал от режима, режим кончился — я возвращаюсь. Ясно и просто.

Я задал последний вопрос:

— Ну а Тая — она поедет с тобой?

Я ожидал как-то задеть его, сбить с этого невозмутимого, почти официального тона, заставить говорить человеческим голосом. Ведь больше семи лет мы тесно общались, и если это не дружба, то что тогда? Но нет, он ответил все так же сухо:

— Мы с Таей расстаемся. Она наотрез отказалась уезжать отсюда. Таков ее выбор.

Вдруг он усмехнулся и, наклонившись к моему уху, прошептал громким театральным шепотом:

— Так что место освободилось…

Последние две недели перед отъездом Волков был занят сборами, покупал подарки родителям и себе кое-что про запас. Наконец, позвонил и сообщил, что в субботу улетает.

— Сможешь проводить меня в последний путь? Приезжай не позже трех: в аэропорту надо появиться за два часа до отлета.

В субботу, в половине третьего, я прибыл к Волковым. Таи не было. На мой недоуменный взгляд он сухо пояснил:

— Мы с ней уже попрощались. Так что если ты готов, можем ехать.

Всю дорогу до аэропорта мы почти не разговаривали. Конечно, у меня было немало вопросов, которые я хотел бы ему задать, но странное дело, не чувствовал себя вправе спрашивать. В конце семилетнего теснейшего общения он мне стал как будто чужой…

Он попросил высадить его под надписью Departure. От предложения поднести багаж отказался — «носильщик поможет». На прощание поблагодарил «за всё» и просил не поминать лихом. Обещал сообщить, как устроился. Простились мы за руку, взгляд его был рассеянный, он смотрел мимо меня, вдаль, чувствуя себя, видимо, уже далеко…

… Я сидел на гранитном парапете, окружавшем фонтан. Там, где весной цвели красные и желтые тюльпаны, теперь появились белые астры и хризантемы, предвестники осени. Жара, однако, была летняя, я весь взмок, но не решался покинуть свою наблюдательную позицию против выхода из ресторана «Энтони-с». Тая все не шла. Я точно знал, что она внутри, обедает в компании сослуживцев, и вот-вот должна выйти.

Вдруг кто-то сзади погладил меня по спине, я оглянулся — Тая.

— Ты что тут делаешь? — и смеется.

— Тебя караулю. Поговорить надо.

— Хорошо. Только недолго — я спешу, как всегда.

Она села рядом со мной на нагретый солнцем гранит.

— Здесь жарко. Может, зайдем внутрь? — предложил я.

— Здесь прекрасно. Я целый день мерзну в помещении, везде эти кондиционеры… Ну как — проводил Алика?

— Проводил. А ты даже не пришла.

— Зачем лишние разговоры, между нами все кончено. Он за день до отъезда встретился с моим адвокатом и подписал все бумаги для развода. Теперь наш развод — чисто техническая процедура.

Она сказала это без всякого сожаления в голосе, спокойно, но и без бравады: вот такие, мол, дела.

— Неужели ты ничуть не сожалеешь? — вырвалось у меня.

Она задумалась.

— Мне жаль его, Алика Волкова. Ты не знал его в лучшие годы, он был действительно… — Она зажмурилась и покачала головой. — А тут он сразу же как-то… не знаю, что с ним произошло. Он потерял веру в себя. И сколько я не старалась его поддержать, он только злился: «Хорошо тебе, ты можешь…». Я ему: «Ты тем более можешь». Где там… А в последние год-два он просто стал другим человеком.

И тут я выпалил то, что носил в голове с момента, когда узнал об их разводе. Непослушным языком произнес простую фразу, — сколько раз я мысленно репетировал ее по ночам!

— Теперь, когда ты свободна, согласишься выйти замуж за меня?

Я почувствовал огромное облегчение; помню, мне стало радостно, как будто моей целью было произнести эту фразу, а не получить согласие от Таи. Но уже в следующее мгновение меня задела ее реакция: она не выразила ни смущения, ни удивления, ни недовольства, ни радости — ни одного из тех чувств, которые можно было бы ожидать. Она сидела так же невозмутимо, с прикрытыми глазами, наслаждаясь солнечным теплом, точно не слышала моих слов. Пауза затягивалась, мне стало не по себе:

— Ты слышала, что я сказал? — не выдержал я.

Она вздохнула, повернулась ко мне и накрыла мою руку своей мягкой, теплой ладонью.

— Ты хороший человек, по-настоящему добрый, и я думаю, как бы тебя не обидеть. Ты очень много для нас сделал за эти годы. Сколько ты возился с Алькиными письмами! А этот журнал — ведь ты тащил на себе всю работу, я видела.

Нетрудно было понять, что это отказ, что терять больше нечего. И меня прорвало:

— А знаешь, почему я всем этим занимался, сидел у вас по вечерам? Знаешь? Для того чтобы тебя видеть! Ведь до того дошло… я с утра уже думал: скорей бы вечер, скорей бы ее увидеть! И страшно было: вдруг догадаются… Но ничего не мог с собой поделать — тянет, сил нет… Вот и еду снова к вам. Я давно понял, что такую женщину встречаешь раз в жизни. Это правда. А ты говоришь — добрый…

Она сняла свою ладонь с моей руки и пристально посмотрела мне в глаза.

— Ладно, я скажу тебе одну вещь. Не хочу говорить — боюсь, ты неправильно поймешь — но всё равно скажу. Я планирую… я… в общем, как только разведусь, я сразу выйду замуж. За одного своего сотрудника, ты его не знаешь. Очень стоящий парень. Немного моложе меня, но это ничего, верно? Только… посмотри мне в глаза… ты теперь подумаешь: ну конечно, завела в офисе интрижку — после работы, на кожаном диване… Даю тебе слово, что я разошлась с Аликом не из-за него. Ты веришь мне? Было наоборот: сначала Волков надумал уехать, и жизнь с ним стала невозможной, а уже потом появился Уоррен. Я Волкова любила, и то, что он убил мою любовь, не моя вина.

Ее губы задрожали, она поспешно отвернулась. Через минуту, справившись с собой, она поднялась и протянула мне обе руки:

— Не обижайся на меня. И большое тебе спасибо — Она обняла меня за шею и поцеловала в щеку повыше бороды. — Захочешь меня видеть — я всегда тебе рада. Ну, пойду.

И она ушла.

Я долго ощущал на своем лице прикосновение ее губ и заплаканных глаз. Но видеть ее — тогда же решил — больше не хотел, и не хотел видеть ее новую жизнь, и снова быть другом ее мужа. Я вспомнил, как Волков мне сказал: «место освободилось». Неужели догадался? От себя я скрыл, а он вот разглядел…

Про Волкова, кстати, я бы хотел узнать, как он там устроился на вновь обретенной старой родине, но он ни разу не позвонил и не прислал письма. Конечно, его можно разыскать без особого труда, но зачем? Раз он не хочет сообщать о себе, то не надо и лезть к нему.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 26(337) 24 декабря 2003 г.