Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 26(337) 24 декабря 2003 г.

Марк КАЧУРИН (Оклахома), Мария ШНЕЕРСОН (Нью-Джерси)

Побег из молчания

«Отныне и до конца жизни я ненавижу вас и ваши пукалки, которые стреляют. Может, я сдохну от голода, в вашей тюрьме или от вашей пули, но сдохну, презирая вас как самое омерзительное, что только есть на земле».

Анатолий Кузнецов. Бабий Яр. Москва, 2001. С. 156-157.

Время иногда можно определять названиями журналов. Но не всяких.

Это было время «Нового мира», куда в 1958 году вернули главным редактором Александра Твардовского. Журнал сразу стал самым притягательным в стране, едва приходившей в себя от смертного страха и унижения.

В «Новом мире» печатались истинно талантливые произведения, он самим существованием своим противостоял «заказной» литературе, хотя едва ли не каждая публикация с кровью продиралась сквозь цензуру.

Для многих «Новый мир» стал тогда чем-то неизмеримо большим, чем журнал. Ему верили. На него опирались в сомнениях, мечтаниях и надеждах. Вдруг показалось, что дышать стало легче, говорить можно смелее.

Иллюзии были недолгими. Переломным в общественном сознании стал 1968 год, когда советские танки раздавили надежды на «социализм с человеческим лицом».

А в 1970 году партийная власть удавила журнал. Через год скончался и его поэт-редактор.

Но пока «Новый мир» Твардовского выходил, не все еще казалось потерянным. И след в сознании он оставил надолго.

Мы оба работали тогда в Ленинградском областном институте усовершенствования учителей. Занимались именно таким делом, где человечность — на вес золота. И нас направляли не столько директивы Министерства Просвещения и указания органов народного образования, сколько «Новый мир».

Вот об этом времени нам и хочется вспомнить. Чем оно дальше, тем дороже, со всеми своими радостями и горестями.

В ту пору нам удалось добиться — в порядке эксперимента — права проводить курсы для умелых учителей не по шаблону, «спущенному сверху», а по своим программам, учитывающим интересы и опыт самих обучаемых.

В духе «Нового мира» мы ввели, кроме курсового, еще один вид обучения — клуб для учителей-словесников, где можно было бы встречаться с писателями, критиками, артистами. Задумали его сами учителя на одной из лекций, посвященных современной советской поэзии. Стихи тогда стали «передним краем» литературы. Голоса А.Вознесенского, Е.Евтушенко, Р.Рождественского и других молодых поэтов звучали на всю страну. Клуб открыли 19 октября 1961 года — к стопятидесятилетию Пушкинского Лицея и назвали его просто — «19 октября». Клуб и мы сами, и учителя полюбили и старались не пропускать его занятий.

И такая уж это была пора, что большинство руководителей школ находило возможность посылать учителей в клуб даже из дальних мест области. Некоторые учителя ехали ночь и уезжали после занятий клуба ночью, чтобы поспеть на уроки.

Е.А.Лебедев

Одно из первых занятий клуба было особенно памятным. К нам приехал артист — Евгений Алексеевич Лебедев из театра имени М.Горького (теперь это театр имени Г.Товстоногова).

Тогда огромную популярность имел спектакль театра по пьесе Бертольта Брехта «Карьера Артуро Уи». Центральную роль Артуро Уи, прототипом которого был Гитлер и вообще всякий изверг такого же истерично-бесноватого и гипнотического характера, играл Евгений Лебедев. Это была работа великого актера: иллюзия безусловной подлинности, страшной и комической реальности, сквозь которую каким-то загадочным образом просвечивало и отношение актера к своему персонажу. Другие актеры тоже играли прекрасно. Спектакль был цельным, как это бывает только в совершенных созданиях искусства.

Некоторые из членов клуба посмотрели спектакль, видели Лебедева и в других ролях.

И вот настал этот день. Мы встретили Лебедева целой толпой на крыльце, и он пробыл с нами почти пять часов. Рассказывал, показывал свои роли, начиная с ведьмы, сыгранной еще в детском театре в Тбилиси, и кончая Артуро Уи, отвечал на бесконечные вопросы. Первый вопрос был традиционным: «Какая ваша любимая роль?». Но ответ был не совсем обычным: «Все! Вы понимаете, как мне повезло? У меня все роли — любимые. Начиная с ведьмы. Иначе я и играть бы их не смог». Молоденькая учительница, не сводившая с Лебедева широко раскрытых влюбленных глаз, спросила его: «А как же Артуро? Что вы сами чувствуете, когда играете Артуро: ненависть, презрение, гадливость?». «Нет, — ответил он, — я эту роль люблю». — «Как! Он же… он же фашист!?». Лебедев улыбнулся ей — ласково, как ребенку. «Поймите, так не бывает… Я люблю его как роль, которая позволяет мне сказать всё, что я думаю о фашизме… как очень талантливое создание Брехта и его переводчика — Эткинда, как творение искусства, кого бы оно ни изображало. Поймите: фашизм для меня омерзителен, смешон, страшен, но если бы не было этой великолепной роли, я бы никогда не мог это показать так, как показал в этом спектакле».

Впечатления от спектакля и от встречи соединились в настроении радостного подъема. Трагические мотивы спектакля, его пророческие предупреждения мы склонны были тогда недооценивать. В финале сценического действия Лебедев «вышел» из роли Артуро — сорвал усики, откинул волосы — и выступил как актер «от театра»:

Хотя история пустила их «налево»,
Торжествовать до времени не надо:
Еще плодоносить способно чрево,
Которое выращивало гада.

Мы часто повторяли эти строки, но все-таки смутно понимали тогда их неотвратимую точность.

Анатолий Кузнецов в своей лондонской квартире. 1969 г.

Одна из последних встреч в клубе была в 1968 году с писателем Анатолием Кузнецовым. Он к тому времени был широко известен, особенно среди учителей и школьников. Его повесть для юношества «Продолжение легенды» (1962 год) читалась широко и с увлечением. «Бабий яр», опубликованный «Юностью» в 1966 году, был еще более популярен. На встречу с автором в мае 1968 года явилось так много народа, что пришлось заседание клуба перенести в спортивный зал, где слушатели разместились на гимнастических скамейках.

Анатолия Кузнецова из нас никто раньше не видел, и мы его украдкой пристально рассматривали. Среднего роста, плотный, круглолицый, коротко стриженый, в сильных очках …Он возился со своим объемистым портфелем и в зал не глядел.

Мы, затаив дыхание, ждали. Наконец, Кузнецов достал из портфеля большую книгу в мягкой голубой обложке (мы сразу узнали — «Новый мир»!), обвел глазами зал и сказал смущенно: «Вот, если не возражаете, с «Нового мира» и начнем. Признаться, не утерпел, чтоб не похвастаться. Второй раз публикуюсь у Твардовского. Первый раз шла повесть «У себя дома». Четыре года назад. А вот теперь — «Артист миманса», рассказ. У вас еще четвертого номера нет? Скоро будет». Понюхал журнал. «Хорошо пахнет свежая типографская краска. Вы не находите?». В зале сочувственно засмеялись. «Вы ведь учителя? Это, знаете, все равно, что в следующий класс перейти — напечататься у Твардовского».

И началось чтение «Артиста миманса». Отрывки читались или весь рассказ — не упомнить. Хотя один из нас вел краткие записи, но эту подробность не отметил. Рассказ явно автобиографический, может быть, лучший у Кузнецова по мастерству письма, очень нам всем понравился.

Во время перерыва Кузнецов молча шагал по коридору, и мы не лезли к нему с вопросами: пусть отдохнет. А после перерыва он вошел в зал и спросил: «Вы читали «Бабий яр»? — «Читали, конечно читали!» — был единодушный ответ. — «Вы читали не то, что я написал», — сказал Кузнецов.

И зал замер в недоумении. — «Конечно, — продолжал он, — я несу ответственность за тот истерзанный текст, что был напечатан в журнале «Юность» два года назад. Но мне выкрутили руки. Я хотел забрать рукопись. Мне ее не отдали».

Зал ошеломленно молчал.

Кузнецов достал из портфеля машинописные листы, газетные вырезки, фотографии. «В моем романе, который когда-нибудь будет напечатан, всё правда. Каждое слово. Я писал только то, что происходило со мною, что я видел, слышал. Там вся моя жизнь, жизнь моей матери, деда, бабки… Там Киев, каким он был накануне прихода фашистов, во время оккупации и после…».

«А в романе, который в «Юности», — послышалось из зала. — Там что?» — «Там обрывки правды. Вырваны целые главы. Правленый чужой рукой текст. И прямая ложь. Вот, смотрите, смотрите — мои подлинные страницы, которых в «Юности» нет». И он стал торопливо передавать в зал бледные листки машинописи.

Сравнивать этот текст на страницах с публикацией в журнале было невозможно: на это нужно время. Но главные события повести все же были в памяти. И вот поднялась в зале рука, держащая листок: «Можно спросить?» — «Спрашивайте». — «Вот это… про еврейского мальчика, который выполз из рва, из-под земли… недобитый… и прибежал к себе домой. Женщина накормила его, велела сидеть тихо, а сама пошла в полицию и заявила. В журнале — она спасла мальчика!.. Как было по правде?». — «По правде — донесла».

В зале послышался не то вздох, не то стон.

«Да, да… Таких «наоборотных» мест еще несколько мне вставили в журнальный текст. А выкинули сколько! Вот в книге были три главы под одинаковым названием «Горели книги». Они горели ведь у нас в 1937 году, потом при немцах, и после ждановского доклада о журналах «Звезда» и «Ленинград»… В «Юности» оставили одну главу, про то, как при немцах жгли книги». — Кузнецов снял очки, принялся их протирать. — «Стыдно. Виноват. Но что делать? Куда идти с книгой? Кого просить опубликовать истинный текст?».

Еще рука поднялась в зале: «Скажите, а про Дину… которая вылезла из рва вместе с мальчиком Мотей… Его потом убили. А ее сначала предали, а потом помогли спастись. Даже немецкий солдат помог… Это правда?» — «Правда. Дина Мироновна Проничева, актриса Киевского кукольного театра. Я записал ее рассказ слово в слово. Спасли люди. И детей ее спасли. Она нашла их в конце войны».

«Скажите, а сколько там …закопано?» — «Трудно сказать. Евреев с семьями, с ребятишками только в сентябре 1941 года около 70 тысяч. Это по подсчетам организации «Холокост». А военнопленных, гражданского населения, партизан, русских, украинцев, евреев и других наций, — мне неведомо. И вряд ли кому ведомо. По крайней мере, втрое, вчетверо больше. Да еще сюда надо добавить сотни или тысячи людей, которые захлебнулись в жидкой грязи 13 марта 1961 года. Тогда руководители Киева и Украины пытались уничтожить Бабий яр. Сначала его хотели стереть с лица земли немцы. Перед бегством из Киева руками заключенных раскапывали и сжигали трупы, пепел рассеивали по огородам… После войны партийная власть, чтобы прекратить всякие разговоры о Бабьем Яре, приняла решение окончательно его ликвидировать. Был разработан проект: замыть огромный овраг пульпой. Это жидкая смесь воды и грязи. Поставили плотину. Стали качать насосами пульпу. Но в проекте, видно, была ошибка. 13 марта 1961 года плотина рухнула. Из Бабьего Яра выкатился вал жидкой грязи высотой метров в десять и мгновенно залил густонаселенный район. Убежать от него никто не мог».

В зале снова послышался стон-вздох.

«Поймите, я не хочу пугать страшными рассказами. Многие из вас сами пережили блокаду Ленинграда. Страшнее трудно что-нибудь вообразить. Но самое страшное — то, что нас превратили в покорное стадо. Вот я вам почитаю отрывки главы «Побег из молчания». Это о том, как я попал в облаву. Забирали на работу в Германию. Мне уже было 14 лет, да документов и не спрашивали. Брали всех подряд».

И Кузнецов, всё заметнее волнуясь, стал читать: «Вот странно, пройдя полсела, я уже издали увидел немецких солдат, почувствовал неладное и мог бы повернуть обратно и скрыться, но я продолжал, как загипнотизированный, идти прямо на них, пока голова панически и бестолково что-то соображала и ничего не могла сообразить».

Дальше говорилось о том, как спокойно собрали толпу жителей, пригнали на колхозный двор, и люди стали покорно ждать, подобно коровам, которых гонят на убой.

Приучили к молчанию еще перед войной. Одних «гнали стадами в Сибирь, стреляли, а другие паслись, смотрели, холодели от страха, ждали». Это думает уже не четырнадцатилетний мальчик, но автор книги, писатель.

А мальчику удалось преодолеть стадный инстинкт и бежать «из молчания».

Глава заканчивается раздумьями подростка, который понял свое призвание: «Нет, я, кажется, теперь знаю, зачем я живу… я расту, чтобы ненавидеть вас и бороться с вами. Вот какое занятие я выберу себе в жизни: бороться с вами, заразы, превращающие мир в тюрьму и камнедробилку. Слышите вы, заразы?».

Кузнецову перехватило горло, он закашлялся. Стал ходить взад и вперед около большого стола, за которым выступал. Потом сказал: «Ну, спрашивайте…».

«А что там сейчас — на месте Бабьего Яра?».

«Да там всё изменилось. Он теперь навсегда засыпан. На месте затопленного района стоит новый — белые девятиэтажки. На месте концлагеря — тоже новый жилой массив. Прямо на костях… На месте Еврейского кладбища — новый телецентр. Через Бабий Яр проходит шоссе. Но «Над Бабьим Яром памятников нет…». Это, знаете, стихотворение Евтушенко. Мы с ним вместе там были, когда он приезжал в Киев. И произнес эти слова, — я еще тогда не знал, что это строчка будущего стихотворения.

Но в двадцать пятую годовщину первых расстрелов в Бабий Яр пришли люди со всего Киева. Сам собой возник митинг, на котором говорили и о памятнике. Дина Проничева там выступала, Виктор Некрасов…

Недолго спустя после митинга возле Яра неизвестно кто установил гранитный камень с надписью, что здесь будет сооружен памятник жертвам немецкого фашизма».

«Так это же хорошо!» — раздалось из зала.

«Хорошо? Иностранным гостям показывать?» — нервно ответил Кузнецов. — Ненавижу эти игры больших и малых киевских начальников над человеческими костями. Почти два года прошло, ничего там не делается».

«А Москва как смотрит?» — «Так ведь в Москве и изуродовали мою рукопись!.. Москва — злой, злой город… Ненавижу, ненавижу!» — повторял он и ходил вдоль стола. Казалось, он на минуту забыл, где находится… Тишина в зале, видимо, вернула его к действительности. Он сел, стал собирать в портфель материалы, которые раздавал слушателям, руки его дрожали. «Простите», — с трудом проговорил он. — «Все-таки хорошо, что я с вами встретился. Мама тоже была учительницей…».

Встреча с Кузнецовым потрясла нас. Почти все выступления в клубе были острыми, правдивыми, искренними. Но никто еще так обнажённо и резко не говорил о вопросах, прямо касающихся политики. Доносов на клуб либо никто не писал, либо нам ничего об этом не было известно.

Год спустя из Лондона по Би-Би-Си мы услышали тот же нервный голос: Кузнецов рассказывал, как и почему он бежал из Советского Союза. Выяснились подробности крайне неприятные: для того, чтобы уехать, он за полгода до этого стал «сексотом» — секретным сотрудником «органов» — и даже донес на некоторых писателей, в частности, на Е.Евтушенко. Доносы, правда, были такого рода, что никто из «жертв», кажется, всерьез не пострадал. Но всё равно, хоть это было «военной хитростью», поступок казался неблаговидным, о чем говорили и члены клуба.

Но, во всяком случае, слушавшие выступление Кузнецова в клубе могли лучше понять этого человека. Он спасал свою книгу, которую считал делом своей жизни, долгом перед погибшими и предупреждением живым.

В том же 1969 году книга вышла за границей; в ней были выделены все места, выброшенные, искаженные цензурой или не написанные из-за цензуры. В обращении к читателям Кузнецов только этот текст просил считать подлинным.

Много лет спустя, когда нам удалось прочесть книгу полностью, мы увидели в главе «Уничтожение пепла» признание-предупреждение, напомнившее финал спектакля «Карьера Аруро Уи»: «По ночам во сне я слышал крик: то я ложился, и меня расстреливали в лицо, в грудь, в затылок, то стоял сбоку с тетрадкой в руках и ждал начала, а они не стреляли, у них был обеденный перерыв, они жгли из книг костер, качали какую-то пульпу, а я все ждал, когда же это произойдет, чтобы я мог добросовестно всё записать. Этот кошмар преследовал меня, это был и не сон, и не явь, я вскакивал, слыша в ушах крик тысяч гибнущих людей.

Мы не смеем забывать этот крик. Это не история. Это сегодня. А что завтра?

Какие новые Яры, Майданеки, Хиросимы, Колымы и Потьмы… скрыты еще в небытии в ожидании своего часа?».

Он должен был написать правду, свидетелем которой был. И, в конце концов, заплатил за это жизнью. В 1979 году Кузнецов был сбит на улице Лондона неизвестным автомобилем.

Декабрь 2003 года.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 26(337) 24 декабря 2003 г.