Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 25(336) 10 декабря 2003 г.

Эдуард РОЗЕНТАЛЬ (Бостон)

«ВСЕХ ДУХОВ ЛИТИЯ…»*

Эдуард Розенталь

«В начале был мятеж»

14 апреля 1922 года, касаясь задуманной поэмы «Путями Каина», Волошин пишет литературоведу Викентию Вересаеву: «В ней мне, кажется, удастся сконцентрировать все мои культурно-исторические и социальные взгляды, как они у меня сложились за 20 лет жизни на Западе и как выявились в плавильном огне русской революции». А в письме к лингвисту Александру Пешковскому, своему товарищу по гимназии, он говорит, что «Россия будет затронута в этой поэме только стороной». В отличие от Соловьева, Бердяева, Розанова, философия которых строится на российской почве, Макс в задуманной им книге как бы отстраняется от России и берет историю человечества в ее совокупности, не акцентируясь на социальных, политических, религиозных и прочих особенностях отдельных стран и народов.

Сохранился волошинский набросок-план к этой поэме. В нем содержится такое указание автора: «Эволюция космогоний: Каббала, Вавилон, Греция, христианство, материализм, теория относительности». Как видим, Волошин попытался объять необъятное и в определенной степени ему это удалось. Я мог бы привести немало интересных отрывков из этой поэмы, написанной свободным стихом, верлибром, но чтобы не утомлять читателя, сосредоточусь на том, что мне кажется в ней главным. Из того же Автографа: «Эволюция как приспособление и эволюция как бунт». Книга и начинается словами:

В начале был мятеж,
Мятеж был против Бога,
И Бог был мятежом.
И все, что есть, началось чрез мятеж. 

Мятеж, бунт — главная логика всей поэмы. Добрейший по натуре Макс выступает в ней мятежником и бунтарем, каковым он и был на самом деле. Эпиграфом к ней могли бы послужить слова Гете о том, что свободы, как и самой жизни, достоин лишь тот, кто каждый день идет за них на бой. Успокоения для поэта просто не существует. Вспоминая Сократа, который на суде в речи перед своими обвинителями, требующими от него раскаяния и смирения, сравнивал себя с оводом, жалящим стадо, чтобы оно не заснуло, поэт призывает человека: «Будь оводом, безумящим стада!». И выдвигает альтернативу:

Лишь два пути раскрыты для существ,
Застигнутых в капканах равновесья:
Путь мятежа и путь приспособленья…
Безумец — преосуществляет самого себя,
А приспособившийся замирает
На пройденной ступени. 

Безумие мятежа осуществляется у Волошина не только в борьбе человека против сил окружающей его природы, но и против инерции своей собственной природы: «Всякое новое знание, не уравновешенное отречением от личных выгод, становится источником бед и катастроф». Вроде бы, противоречие? С одной стороны, мятеж есть бунт против сил природы, то есть материальный прогресс, но с другой, вся история прогресса не только не уравновешивается разумным отречением от личных выгод, а напротив, воздействует на нравственность самым пагубным образом. Да, противоречие налицо, соглашается Волошин: «человек сам создал себе ту среду, в которой он не может больше дышать. Эта среда — машинная культура». Иначе говоря, налицо прогресс-регресс: техника вступает в противоречие с моралью.

Машина научила человека,
Что гений — вырожденье, что культура —
Увеличение числа потребностей,
Что идеал — благополучие и сытость.
Что есть единый мировой желудок,
И нет иных богов кроме него…
Безумный логикой
И одержимый верой Разум
Преобразил весь мир, но не себя,
И стал рабом своих же гнусных тварей. 

И все же поэт верит, что именно Разум укажет человечеству цель, которую сам он именовал Градом Божьим. При этом под таким Градом Макс подразумевал не нечто абсолютное и завершенное, не какую-то Истину в последней инстанции, о чем мечтали российские религиозные философы, а нечто относительное, бесконечно преображающееся и совершенствующееся.

«Библейский змий поймал себя за хвост»

И все же, каким образом человечество идет к этой цели, пусть относительной? Ответ на этот вопрос Макс ищет в движении самого прогресса, в соотношении пары: техника — нравственность:

Человек рожден,
Чтоб выплавить из мира
Необходимости и Разума
Вселенную Свободы и Любви.

В строках «Каина» Волошин выразил художественно то, что Владимир Вернадский обосновал научно. Человечество выживет, считал ученый, только в том случае, если мир биологический, биосфера, сменится миром разумным, ноосферой, и если человек, неотделимый от природы, но постоянно ее насилующий, вернется к ней, сольется с ней на базе высшего Разума. Разум же, примирив человека с окружающей средой, объединит и человека с человеком и принесет миру заветную свободу. Макс пришел к такому же выводу независимо от Вернадского и даже до него. Впрочем, они были знакомы и, вероятно, при встречах касались этих проблем.

И оба убеждены, что побежденная человеком природа непременно отомстит ему, если он не победит в себе самом «гнев, жадность, своеволье, безразличье». Иного пути, как сделать человека мерой всех вещей, человечеству не дано. Но самому Разуму или Ноосфере предстоит еще пройти бесчисленные лабиринты, в которых разум будет не раз спотыкаться и заходить в тупики. Преображая природу и вызывая к жизни все новые «влиятельные силы», человек превращается в их заложника. Разум, «проветрив небеса от Бога», готовит условия собственного уничтожения:

И разум, исследивший все пути,
Наткнулся сам на собственные грани:
Библейский змий поймал себя за хвост…
И вот мы на пороге
Клубящейся неимоверной ночи,
И видим облики чудовищных теней,
Не названных, не мыслимых, которым
Поручено грядущее Земли. 

Впрочем, сам Макс и назвал эти «чудовищные тени», многие десятилетия спустя ставшие для нас, нынешних, обыденной реальностью. Это угроза экологической катастрофы, как результат прогресса техники, который:

Запачкал небо угольною сажей,
Луч солнца — копотью,
И придушил в тумане
Расплесканное пламя городов. 

И, конечно, — ядерная угроза (это в двадцатых годах прошлого столетия!).

Вы взвесили и расщепили атом,
Вы в недра зла заклинили себя.
И нынче вы заложены, как мина,
Заряженная в недрах вещества!
Вы — факел, кинутый
В пороховой подвал!… 

Подтекст — все тот же: выход один — сойти с пути первоубийцы Каина, прийти к всеобщему, вне разделения на любые взгляды, примирению. Сегодня это предупреждение актуально, как никогда прежде. И это уже не благое пожелание нравственного самоусовершенствования, но требование самой безальтернативной необходимости. Когда восемьдесят лет назад Волошин высказал эту мысль, она явилась для его современников откровением, ныне она стала банальностью. Однако остается другой, более значимый вопрос: как сойти с пути Каина? Волошин нашел ответ и на него. В поэме «Путями Каина» он ставит перед собой дилемму: «Отношение человека к природе? Научное и магическое познание мира!». Для него научно-материалистический подход к истории вполне уживается с магией и религией, они дополняют друг друга.

Принимая материалистическое объяснение мира, Макс не сводит человека в его живой плоти к совокупности общественных отношений, как это делал Маркс. Он философ-антрополог, и главным объектом его анализа служит внутренний мир самого человека. Окружающая нас действительность, ее объективные связи, безусловно, подталкивают людей к тому или иному решению, но принимает решение, в конечном итоге, сам человек. И вот тут начинается магия, на помощь ему в этом случае может прийти только Бог. В любых своих ипостасях, далеко не обязательно церковных. Можно просить совета у иконы, а можно прислушаться к голосу своей совести. Богом может быть некий воображаемый лик, но может и абстракция любви к ближнему. Макс Волошин был убежден, что в каждом из нас живет толика Бога, которая рано или поздно возьмет верх над темными гранями души, заполнит ее и повернет человека к прекрасному: «Твой Бог в тебе и не ищи другого».

Как и Достоевский, которого он почитал, Волошин взывает к любви и красоте: «Пророчеством, тоской объят / Ты говорил томимым нашей жаждой, / Что мир спасется красотой, что каждый / За всех во всем пред всеми виноват». Но в отличие от Бога Достоевского, который заслоняет собой человека («Совесть без Бога есть ужас»), Бог Волошина, напротив, предлагает ему изменить себя самому. Для Достоевского соединение «Христовой воли» с «целями мирскими» немыслимо, а человечество, по его словам, способно своими силами возвести лишь очередную химеру Вавилонской башни. У Волошина же воля Бога в самом человеке:

Так будь же сам вселенной и творцом,
Сознай себя божественным и вечным.
И плавь миры по льялам душ и вер,
Будь дерзким зодчим Вавилонских башен. 

У Достоевского человек изменится не от внешних причин, а не иначе как от перемены нравственной. А Волошин не проводит резкой грани между внешними и внутренними побуждениями, они у него взаимосвязаны и постоянно воздействуют друг на друга: «Если познание — разум, то любовь — безумие. И то, и другое необходимо для развития мира, и основная моральная задача человека согласовать их в своих действиях: не мешая и сотрудничая работе духов-устроителей, внести в нее свою стихию любви. Безумию дать разумное творческое русло. Здравый смысл увенчать ореолом безумия». И тут просвечивается главный императив волошинской философии и религии: не уклоняться от зла, не бежать от него, а принять и преодолеть его. «Путями Каина» — гимн творческим силам человека, призыв уверовать в себя, отказаться от недооценки своих сил, сбросить с себя скорлупу пассивности.

Если вдуматься в вышеизложенное, то в цикле стихов «Путями Каина» Волошин, не претендуя на патент первооткрывателя, вывел, по существу, объективную закономерность перехода от технологической фазы развития человечества к качественно новой — гуманистической, где под фундамент политики и экономики будет заложено нравственное начало, играющее роль доминанты общественных отношений.

Поэт уловил, во многом интуитивно, диалектическую параллель истории: техногенная культура, убивая в человеке человеческое, заставляет его осознать свое истинное предназначение в этом мире. И призывает его к восстанию. Не против техники, поступательное развитие которой неотвратимо и полезно, а против своего извращенного научно-техническим прогрессом разума, к осознанию того, что мироздание должно соответствовать размерам человека. И для этого разуму необходимо подняться до уровня им же выстроенного материального мира. Однако сделать это обогащенный наукой и техникой человек сможет, только вернувшись к космологическому откровению первобытного состояния, когда не существовало ни государства, ни церкви, и он мог рассчитывать лишь на собственные силы, удесятеренные сплоченностью со своими ближними.

Можно себе представить мучительное состояние сорокалетнего Макса от сознания того, что ему не дано быть понятым даже близкими людьми. Поэт-философ знал, что его «не соответствующая ни одной из существующих» космологическая теория вряд ли встретит у современников сколько-нибудь позитивный отзвук. Особенно же — в голодной стране, только что вышедшей из пекла братоубийственной войны. А потому он и не стремился кого-либо убеждать и тратить силы в поисках единомышленников: «Бездомный долгий путь назначен мне судьбой,\ Пускай другим он чужд, я не зову с собой». В письме Викентию Вересаеву Макс назвал стихи «Каина» «рукописями, запечатанными в бутылку при кораблекрушении» и предполагал: «Может быть, выплывут и кому-то станут нужны. Но когда? Кому?».

Наверное, и сегодня, когда наш мир раздирается глубокими противоречиями и пребывает в страхе перед экономическими потрясениями и международным терроризмом, волошинские идеи выглядят заоблачными фантазиями. И все же они привлекают к себе внимание все большего числа людей, тех, кого интересуют не только текущие события, но и, прошу прощения за выспренность, — судьба мироздания.

На одном из литературных вечеров в московском Доме журналиста я познакомился с летчиком-космонавтом Сергеем Кричевским и узнал, что он очень серьезно занимается исследованием цикла «Путями Каина» в контексте глобального кризиса технократической цивилизации. И считает, что новое прочтение и переосмысление Волошина необходимо для осознания проблем выживания и устойчивого развития человечества, для поисков выхода из сложнейшего системного кризиса.

Во всех кризисах цивилизации, полагает Кричевский, кроме существенных отличий, есть и общие закономерности, тем более что каждый последующий цикл развития вырастает из предыдущего кризиса, который является квинтэссенцией предыдущего цикла и зародыша грядущего. А лучшие свидетельства тому — это показания талантливых очевидцев, особенно же тех, кто, выйдя за пределы исторической эпохи «смутного времени», сумел не только правдиво, независимо и взвешенно отразить события, но и, схватив общие закономерности развития, дать прогноз для новой эпохи и нового кризиса, которым она завершится.

Идеальным прогнозистом с учетом перечисленных обстоятельств может стать человек, соединивший в себе дар философа и поэта. Всем этим требованиям-критериям полностью соответствует, по мнению Кричевского, Максимилиан Волошин — «литератор, поэт, художник, исследователь, мыслитель с открытым и целостным восприятием мира, стремившийся осмыслить синтез опыта человечества, проникнуть в суть жизни, бытия». Выступая на одном из Волошинских чтений, которые регулярно проводятся в Коктебеле, Сергей Кричевский назвал книгу «Путями Каина» вершиной русской и мировой философской поэзии, «целостным описанием сложнейшего комплекса проблем и противоречий системы: человек — общество — природа».

На рубеже тысячелетий, считает он, проблемой номер один становится реализация гуманитарно-технического синтеза как нового пути для ограничения технократической экспансии и насилия над природой, гуманизация техники, технологий, приоритет человека над машинами, осознание и реализация прав человека во всех сферах деятельности. И в первую очередь — права человека оставаться самим собой, не превращаться в биоробота-манкурта наступающей эпохи постиндустриального информационного неототалитарного общества. Таков путь «Антикаина», новая траектория движения для человека и человечества. Тут есть над чем задуматься пропагандистам Интернета без границ.

«Я не изгой, а пасынок России»

В декабре 1926 года Волошин написал поэму «Дом поэта» — своеобразный синтез пройденного им жизненного пути. Спада не было, дальше была пустота. Поэт знал, что в том обществе, которое грядет, ему места нет, разве что тюремные застенки. Он не откликнулся на предложение наркома просвещения Луначарского переехать в Москву и от сотрудничества с новой властью был дальше, чем когда-либо. И хотя ему назначается от государства персональная пенсия, а писатели принимают его в свой Союз, стихи его по-прежнему не печатаются. Именно в эти последние годы он окончательно определяет свое место:

Я не изгой, а пасынок России
И в эти дни — немой ее укор.
Я сам избрал пустынный сей затвор
Землею добровольного изгнанья,
Чтоб в годы лжи, падений и разрух
В уединенье выплавить свой дух
И выстрадать великое познанье. 

Новая интеллигенция отвечала ему укором на укор, обвиняя его в пассивной позиции, чуждой духу советской литературы. Эта точка зрения разделялась даже теми, кто уважал и ценил его. Один из них, литератор Николай Чуковский писал: «Постоянная жизнь в Коктебеле, вдали от литературных центров, мешала стареющему Максу завязать связи с крепнущей молодой советской литературой. За семь лет, с 1924 года по 1932-й, интеллигенция прошла огромный путь развития, а Макс, у которого безусловно были все данные, чтобы принять в этом развитии участие, остался в стороне, законсервированный среди коктебельских гор и пляжей».

Все здесь было гораздо сложнее, конечно. И среди коктебельских гор Волошин находился в курсе развития советской литературы, и даже полнее, чем многие писатели из литературных центров; он читал почти все, и гости-писатели ему рассказывали обо всем. Коктебель сам был литературным центром, — в одном только 1928 году через дом Макса прошло более шестисот человек. Валерий Брюсов говорил, что Макс ежедневно мог общаться с таким количеством людей, с каким в Москве на это понадобилось бы не меньше года.

И творческие силы у него не иссякли, вот только мировоззренческие взгляды его не укладывались в русло советской литературы. Ему очень хотелось, чтобы его публиковали, но то, что хотелось ему, а не то, что соответствовало идеологической линии партии. Он был убежден в том, что советская литература, следовавшая путем своего руководителя, провозгласившего лозунг «Если враг не сдается, его уничтожают!» — ведет в тупик не только себя саму, но и страну тоже. Кстати, Максим Горький не очень жаловал Волошина, сравнивал его с батькой Махно, а Коктебель — с Гуляй-полем. Однако правоту Волошина подтвердила судьба самого Горького.

Однажды свою помощь Максу предложил Евгений Замятин. Он попросил прислать какие-нибудь стихи для журнала «Россия», заверяя поэта, что добьется их публикации. В ответном письме Волошин, поблагодарив его, отказался, сказал, что у него «мозги тошнит» от марксистского миросозерцания, которое «регламентировано обязательным». Сам он не был против Маркса и даже принимал его диалектический метод. Но не его идеологию. И ему было тошно оттого, что она стала в России официальным и единственным мировоззрением, которое объявили истиной в последней инстанции и которым изнасиловали народ:

Принявший истину на веру — 
Ею слепнет.
Вероучитель гонит пред собой
Лишь стадо изнасилованных правдой:
Насилье истиной — гнуснее всех убийств… 

Волошин не пошел на разлад с собственной совестью и был счастлив оттого, что его стихи, отвергаемые государственными издательствами, переписывались и передавались из рук в руки. На столе в волошинской мастерской всегда лежал толстый переплетенный фолиант с его стихами на машинописных листках, и на моей памяти всегда кто-то из посетителей дома переписывал их. Наверное, Макс был первым автором самиздата. 

Мои уста давно замкнуты… Пусть!
Почетней быть твердимым наизусть
И списываться тайно и украдкой,
При жизни быть не книгой, а тетрадкой. 

«В этом мире есть и наша доля!»

Волошин умер, так и не признанный советской властью. Извещение о его смерти появилось в «Известиях», это было не больше, чем формальность. Советская власть не могла простить поэту отсутствия ненависти к «классовому врагу». На смерть его сразу откликнулась Марина Цветаева, которая в то время жила под Парижем. Там она написала очерк «Живое о живом», лучшее из всего, что было о нем написано. «За плечами, — говорила она, — месяц усиленной, пожалуй, даже сверх силы — работы. Писала, как всегда, одна против всех. На сей раз против эмигрантской прессы, не могшей простить Волошину отсутствия у него ненависти к советской власти».

Человек парадокса, Волошин заканчивал жизнь в тисках парадоксальной ситуации, когда за его общечеловеческое мировоззрение на него накатывались волны неприязни с обоих берегов. Мария Степановна рассказывала мне, что в конце 20-х — начале 30-х годов Макс жил как бы по инерции. Внешне это было не столь заметно, он по-прежнему принимал гостей, много работал над акварелями, участвовал в художественных выставках, вел переговоры с писателями о передаче им дома. Но внутренне он утратил интерес к жизни, много думал о смерти. Смерть его не пугала, иногда даже притягивала, он сделал в этой жизни все, что ему было предначертано, мысль его была додумана до конца.

Над гробом Макса Волошина читали стихи Баратынского «На смерть Гете»:

Предстала, и старец великий смежил
Орлиные очи в покое;
Почил безмятежно, зане совершил
В пределе земном все земное!

Великому «старцу» Максу было неполных 55 лет. Он похоронен на горе, что возвышается над его Коктебелем. Отсюда на сколько хватает глаз — морской простор. Над могилой — чудом выросшее одинокое оливковое дерево.

Ветхозаветная тишина,
Сирой полыни крестик.
Похоронили поэта на
Самом высоком месте.
(Марина Цветаева)

Мария Степановна пережила Макса на сорок четыре года и умерла в декабре 1976 года, не дожив до девяностолетия около двух лет. И тоже совершив все, чтобы сохранить Дом и память о поэте. В последние годы жизни она просила своих друзей добиться, чтобы ее положили рядом с Масинькой, как она его ласково называла.

— Неужели ты думаешь, спрашивал я, — что может быть иначе?

— Может, и еще как может.

Она оказалась права. Близким Дому писателям и, прежде всего, Мариэтте Шагинян, пришлось пробивать бюрократические препоны, чтобы получить разрешение на это от местных властей.

О смерти Марии Степановны я узнал, вернувшись из командировки, и сразу же вместе с дочерью приехал в зимний Коктебель. Мы поднялись на гору Кучук-Янышары, сейчас ее чаще называют горой Волошина. Холмик рядом с мраморной плитой, на которой вскоре рядом с именем Максимилиана Волошина появится и имя Марии Степановны. Много венков, лент, кустиков сухих цветов. Шумит на ветру оливковое дерево. И чайки в голубом небе. Прощай, Маруся, душа твоя обрела, наконец, покой. Твой Мася вернулся к тебе.

Впрочем, остроту прощания я почувствовал позже, когда на Коктебель спустилась ночь. Весь день мы бродили по горам, заходили в бухты. Было солнечно и морозно. Ледяной припай у берега. Где-то на ходу перекусили. И вот вечер. Сколько помню, как бы поздно я ни возвращался, окно комнаты Марии Степановны всегда было освещено. Она ложилась не поздно, но далеко за полночь слушала по своему старенькому ламповому радиоприемнику передачи Би-Би-Си. И перед сном я всегда заходил к ней, чтобы пожелать спокойной ночи. Светящийся в окне ночничок был живым маячком в ночи.

И вот черное, черное небо, усеянное всё теми же коктебельскими звездами. И черный, без единого огонька дом. К горлу подступил комок, сердце сжалось от острого чувства утраты. Не только Хозяйки Дома, но и волошинского Коктебеля. Угас огонек теплого человеческого очага.

В последние годы я бывал в Коктебеле редко. Заходил в родной когда-то дом, ныне холодный неуютный музей — денег на ремонт дома катастрофически не хватает. Вспоминал прошлое. Смотрел на себя в пожелтевшее от старости зеркало у входа в мастерскую, сопровождавшее меня всю жизнь. Когда-то я видел в нем карапуза, показывающего мне язык, потом мальчишку, дочерна прожженного коктебельским солнцем. А теперь — седого человека, раздираемого сомнениями и болезнями.

И, конечно же, взбирался на гору, подолгу сидел на прогретой солнцем скамеечке, вырубленной в скальной породе. Летом сюда непрерывно поднимаются люди, Волошин нынче в моде. И говорят, как и всюду, больше о политике. Пожилые сокрушаются о том, что зря прожили жизнь. Впустую. А я думаю: если бы Макс мог поднять могильную плиту, он сказал бы нам: нет, не впустую. И не только нам, но и далеким нашим потомкам, что будут подниматься на эту святую гору после нас:

Далекие потомки наши, знайте,
Что если вы живете во вселенной,
Где каждая частица вещества
С другою слита жертвенной любовью
И человечеством преодолен
Закон необходимости и смерти —
То в этом мире есть и наша доля!


        * Окончание. Начало см. «Вестник» #24(335), 2003 г.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 25(336) 10 декабря 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]