Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 25(336) 10 декабря 2003 г.

Александра ОРЛОВА , Мария ШНЕЕРСОН (Нью-Джерси)

ВОСПОМИНАНИЯ О НЕЗНАКОМЫХ ЛЮДЯХ (1941-1944)

Так уж повелось, что в мемуарах, предназначенных для публикации в журнале, авторы вспоминают о людях знаменитых или о тех, чья незаурядная личность представляет известный интерес. И, конечно же, в обоих случаях мемуаристы говорят о тех, кого они знали.

Вопреки сложившейся традиции, мы предлагаем вниманию читателей воспоминания о людях вполне заурядных, да к тому же, лишь случайно встретившихся нам в годы Второй мировой войны. Но по той или иной причине эти люди сохранились в памяти. Почему нам и показалось небезынтересным рассказать о них. О некоторых людях мы вспоминаем вместе, о некоторых — порознь.

·

Для того чтобы дальнейшее стало понятней, приходится хотя бы вкратце описать условия, в каких мы тогда оказались.

Мы — это мы обе, наша мать и трехлетние сыновья — близнецы А.О.

Мама — педагог раннего детства — в конце 30-х годов работала в Новосибирске в методкабинете Горздрава и в базовых яслях. Комнату она снимала у своей приятельницы Ольги, известного сибирского офтальмолога. После того, как в 1940 мама сломала ногу, она переехала в Москву, а затем в Питер. Когда же началась война, Ольга пригласила маму с семьей в Новосибирск, где маму с нетерпением ждали на работе.

Как выяснилось позже, Ольгино приглашение было вызвано тем, что в города, далекие от фронта, эвакуировались заводы, научные и другие учреждения. И чтобы обеспечить жильем новоприбывших, производили «уплотнение». Ольга правильно рассчитала: когда война окончится, мы вернемся домой. А теперь ей надо поселить в квартире как можно больше людей.

Чем это приглашение обернулось, мы расскажем ниже. А сейчас лишь отметим, что мы прожили у Ольги примерно год. После того, как из блокадного Ленинграда к нам приехали бабушка и тетя, наш управдом — милая пожилая женщина — помогла обменять нашу крохотную комнатку на большую. Из современного благоустроенного пятиэтажного дома мы переехали в маленький двухэтажный без всяких удобств. Но у этого неказистого домишки было огромное преимущество — коридорная система, что означало: никаких хозяев, никаких «коммуналок». Каждая семья — каждая комната — жила своей, независимой жизнью. Мы купили ларь для картошки, поставили его у дверей нашей комнаты в коридоре и зажили своей жизнью, как и другие обитатели дома.

·

А.О., М.Ш. Человек из темноты

Попасть в Новосибирск было не просто. Наш эшелон шел только до Свердловска. Но нам повезло. Вагон, в котором мы ехали, неожиданно прицепили к омскому поезду.

Там все пассажиры вышли, кроме нескольких, и нас в том числе, так как пронесся слух, что вагон прицепят к новосибирскому поезду. Однако слух оказался ложным, и вагон загнали в тупик.

Не помним, как мы выбрались из вагона прямо на пути. Но когда мы оказались на земле, никого уже не было, мы остались одни.

И вот представьте себе такую картину. Ночь. Кромешная тьма. Вдалеке мелькают тусклые огоньки. Слышатся гудки маневрирующих паровозов. И три растерянные женщины — одна на костылях, две другие со спящими малышами на руках, а на земле тяжелые узлы с вещами.

Вдруг из темноты возникает какой-то человек. «Вам куда надо?». Услышав, что в Новосибирск, повелительно крикнул: «Стойте здесь, никуда не уходите!» И с этими словами, подхватив несколько узлов, человек растворился во мраке.

«В лучшем случае — прощай наши вещи, в худшем — пырнет ножом!» — мрачно пошутила одна из нас.

Однако через некоторое время — нам казалось, что прошла вечность — он вернулся. Тяжело дыша, схватил оставшиеся узлы и скомандовал: «Все за мной! Мамаша, будьте осторожны на костылях. Смотрите под ноги!»

Так привел он нас к новосибирскому составу. Он стоял на запасных путях, посадки еще не было.

В одном из пустых вагонов на двух верхних полках аккуратно были разложены вещи. Две нижние полки наш спаситель велел занять взрослым с детьми. Самое нужное по-хозяйски разместил внизу.

Не находя слов, чтобы отблагодарить этого человека, мы вынули деньги, собираясь хорошо ему заплатить. Но он не на шутку обиделся.

Отстранив протянутые купюры, резко сказал: «Уберите ваши деньги. Они вам самим еще понадобятся. Если мы даже теперь не будем помогать друг другу, то кто же поможет нам!».

И с этими словами исчез. Исчез из нашей жизни, но навсегда остался в благодарной памяти.

А.О. «Безвыходных положений не бывает»

Этот эпизод связан с упоминавшейся Ольгой — хозяйкой квартиры, где мы прожили первый год эвакуации.

Ольга — дама практичная, приглашая нас, полагала, что мы в знак благодарности привезем дефицитные вещи для ее семьи. Одним из первых вопросов, как только мы вошли в ее дом, был: «А чудо-печку вы привезли?» (в те годы большой популярностью пользовалась посудина, в которой можно было печь пироги на керосинке). Наша «гостеприимная» хозяйка даже вообразить не могла, в какой спешке мы собирались и в каких условиях ехали. До чудо ли печки было? Взяли лишь самое необходимое, прежде всего для детей. И даже с этим багажом едва справились.

Очень скоро обнаружилось, что наш приезд принес сплошное беспокойство. В Ленинграде у детей была своя комната, много игрушек, а в Новосибирске они очутились с тремя взрослыми в комнатке, где негде было повернуться, игрушек привезли – всего ничего. Дети капризничали, к тому же часто болели. Ольга не ожидала, что наше присутствие окажется столь обременительным. И она сначала потихоньку, а затем все более резко стала выражать свое недовольство. Вскоре наша жизнь в этой квартире превратилась в сущий ад.

В одно прекрасное утро, уходя на работу, Ольга устроила очередную сцену моей сестре, остававшейся дома с детьми. «Нельзя, чтобы одна сторона только давала, а другая — только брала» (мы пользовались ее обстановкой, ее посудой), — заявила Ольга. — В Сибири говорят: с чужого коня — среди грязи долой. Помните, что я в любой момент могу это вам сказать». И с таким грозным предупреждением захлопнула дверь…

«Довольно… С этим надо кончать…» — прошептала моя сестра.

Не раздумывая ни минуты, она начала вытаскивать из комнаты стол, стулья, кушетку, выставила на кухню всю посуду — все, что в данный момент находилось в комнате…

Придя домой (работала я в Филармонии в первую половину дня и по вечерам), я увидела пустую комнату; осталась только двухспальная кровать, на которой до сих пор спали втроем мама, я и один из моих ребят (сестра спала с другим малышом на узкой кушетке). Тяжелую деревянную кровать пришлось тащить вдвоем. «Будем все спать на полу, но ни до одной Ольгушкиной (так мы называли Ольгу) вещи не дотронемся! — с веселой яростью говорила сестра.

Дети все это время тихо играли на балконе — был прохладный, безветренный день.

Но все-таки возник неизбежный вопрос: как существовать дальше? Покупать что-либо мы не могли: у нас попросту не было денег.

«Надо позвонить маме в ясли, — решили мы, — может быть, она сможет там переночевать. И вообще что-нибудь надумает».

Я сбегала в Филармонию — благо это было рядом. По телефону все рассказала маме. И спросила: «Как ты посоветуешь, что нам делать?» «Вы поступили правильно, — последовал ответ. — Впрочем, к этому все шло. Однако что далее предпринять — не знаю. Положение безвыходное». Мамины слова услыхала одна из ясельных сестер. Извинившись, спросила: что случилось, почему мама считает положение безвыходным?

Узнав в чем дело, девушка категорически заявила: «Безвыходных положений не бывает!». И далее наметила план действий. Прежде всего, она отведет моих детишек к своей приятельнице. Та на днях получила похоронку на мужа, осталась одна с маленьким сыном. И ей будет приятно, если мальчики поиграют с ее осиротевшим сынишкой. Далее стала перечислять, кому из своих «девочек» (а у нее было много друзей — ведь она коренная жительница) она позвонит, а к кому забежит: у них у всех наверное что-нибудь да найдется. К сожалению, у нее самой решительно ничего не осталось: все, что было в доме, уже раздала соседям — эвакуированным. «Не волнуйтесь, — утешала маму девушка, — мои девочки помогут».

И… не прошло и часа, как в дверь нашей квартиры позвонили. Явились две женщины и с трудом втащили разобранную широкую кровать, мигом ее установили и убежали, даже не назвав себя: «Потом, потом, сейчас некогда, ведь скоро начнет темнеть».

Через несколько минут явилась еще пара — приволокли стол, потом несколько человек забегали взад и вперед, неся кто что мог. Так появились стулья, две раскладушки, еще что-то, что могло поместиться в комнате — повесили полку для посуды, а потом стали носить посуду, одеяла и т.п. Всего оказалось больше, чем требовалось, и многое мы тут же вернули.

Короче говоря, к маминому возвращению с работы комната наша была полностью обставлена и оборудована всем необходимым.

Многие женщины — мы так и не узнали их имена — были женами фронтовиков.

…Можете вообразить удивление и злобу Ольги, вернувшейся с работы, когда вечером она с трудом пробиралась по узкому коридору, по сторонам которого была расставлена выброшенная нами мебель!

А мы навсегда остались благодарны незнакомым людям, в трудную минуту пришедшим нам на помощь. Хочется верить, что мужья этих милых, добрых женщин благополучно вернулись с фронта. И жизнь их сложилась удачно.

М.Ш. Растопырка с кружевами

В поисках продуктов, которых в магазинах не продавали, а на рынке они были слишком дороги, эвакуированные ездили в окрестные деревни в надежде обменять вещи на овощи и жиры.

Однажды кто-то сказал нам, что собирается группа из нескольких человек для поездки в деревню, где уже удавалось совершить выгодный обмен. И было решено, что поеду я.

Спутников своих я не знала, но мне сказали, что они встречаются в определенном вагоне. Ехать надо было ночным поездом.

Вышли на каком-то полустанке, в темноте. Долго шли под предводительством человека, уже не раз ездившего по этому маршруту. Он привел нас в чью-то избу, и в полном мраке мы легли на полу вповалку. Поднялись все спозаранку. Я же с непривычки так крепко спала, что ничего не слышала. А разбудить меня забыли. И если б не возглас хозяйки: «Ты чего же это спишь? Твои давно ушли!» — я еще долго бы спала.

Шла на рынок одна и слышала за спиной: «Ишь, яврея идет».

Не по этой ли причине ко мне на рынке сперва никто не подходил? Да и «товар» у меня оказался неходовым. Я рассчитывала выгодно обменять теплую вельветовую куртку, но мне говорили: «Куда уж нам такая? В ней разве что в городе щеголять. Нам надо что попроще. Вот если бы куфайка, я б тебе и картошки дала, и маслеца».

В конце концов поменять на небольшую связку лука удалось только полотенце, вышитое петухами.

У большинства моих спутников улов был также незначительный. И нам посоветовали попытать счастье у «Картофельной королевы» (с легкой руки приезжих так называли одну женщину, которая помимо богатого урожая со своего участка получила в наследство урожай с участка недавно умершей свекрови и ее младшего сына, убитого на фронте.

«Королева» жила неподалеку, в соседней деревне. До обратного поезда оставалось время, и несколько человек, я в их числе, отправились в путь.

Избу «королевы» мы нашли сразу, она выгодно отличалась от соседних. А уж горница… Пол и стены украшали дорогие ковры, а кровать — искусно вышитое покрывало. Сама хозяйка — высокая костлявая женщина в пестрой шелковой шали, отогнув уголок бархатной скатерти, ела руками мясо из эмалированной кастрюли.

На робкое приветствие она даже не подняла головы. Кто-то посмелее спросил: не хочет ли она посмотреть наши вещи и, если что понравится, обменять на картошку? «А мне ваше барахло не нужно, — пробурчала она, продолжая обсасывать косточки. — У меня хороших вещей полны сундуки. А чего надо, того у вас нет». — «А что надо?».

— «Растопырку с кружевами!» — последовал обескураживающий ответ.

Мы онемели. — «А что это такое?» — вырвалось у меня.

— «А еще городские. — Вон там, на лавке лежит книжка с картинкой. Подай ее сюда». Меня охватило любопытство. Я взяла номер «Нивы» за 1900 год и положила перед «королевой». Она ткнула жирным пальцем в одну из иллюстраций: «Вот, гляди!» Все обступили стол. На картинке была изображена элегантная дама в белом платье. Над головой она держала кружевной зонтик… «Вот она, моя растопырочка!..»

…Позже нам рассказали, что одна предприимчивая женщина обшила светлый детский зонтик кружевами, срезав их со своего белья, и получила за него мешок картошки. Вот какая цена оказалась у таинственной «растопырки»!

М.Ш. Голоса из очереди

Сижу на выступе дома и рядом, как куры на насесте, сидят женщины — в нескончаемой очереди у гастронома: ждем неведомо чего. Пронесся слух, будто что-то должны «выбросить» и отоварить талоны то ли на крупу, то ли, даст Бог, на сахар. От нечего делать прислушиваюсь к говору вокруг.

Вот подошла женщина с изможденным лицом, явно приезжая. Спрашивает: «Скажите, пожалуйста, кто последний?» — «У нас нету последних! — следует ехидный ответ. — Культурная, а вежливо спросить не умеет!» — «Но за кем же мне занять очередь?», — удивляется «культурная». — «Вот и спросила бы: кто крайний?» — учат ее хорошим манерам.

Чей-то звонкий голос: «Манька, дай пожевать серку!». Манька вынимает «жвачку» изо рта: «Накось, пожуй маленько, а потом верни!».

— «Ну и чего-нибудь выбросили вчера?» — Равнодушный голос: «Не-ка, так зря и простояли». Другой голос завистливо: «А вот, говорят, в Заельцовке вчера сухую рыбу давали по мясным талонам».

… «Что поделаешь? — отзывается кто-то. — Война! Кто еще из местных, имеет свои огороды, поросят, кур, а то и корову — живет сытно. Другие же, как и мы, впроголодь».

«Вакуированные едят не до сыта, иные же, что бежали в первые дни войны из прифронтовой полосы в чем стояли — те и вовсе нищие…». Кто-то сочувственно вздыхает: «Да-а!!».

Прислушиваюсь к оживленной беседе местных женщин. «А другие… Эти вакуированные вещей навезли… Видать, богато жили, не то что мы здесь. А теперь пусть расплачиваются. Небось, и мясо, и сахар в магазинах всегда были, и ситцу навалом».

«Вот ко мне подселили семью. Отвела им угол. Так они всё и завалили вещами. Самим голову негде приклонить».

«Ой, слушайте, что у меня-то случилось недавно, — заговорила плотная, краснощекая женщина. — Сижу вечером со свекровью, чаи распиваем. А за окном — так и метет. Вдруг слышу в сенях (у меня там кладовка, полки мужик мой набил)… да, так в сенях вроде кот опять хозяйничает. Никак не отучу, бродягу. Схватила, что под руку попало, крадучись распахнула дверь. А там и не кот-шкода, а какая-то оборванная нищая. Худющая страшно. Стоит себе, вся дрожит то ли от холода, то ли от жадности и грязной своей лапищей лезет в горшок со сметаной. И в рот, и в рот».

Рассказывает она неторопливо, с явным удовольствием смакуя все подробности. — «Тут я ее со всего размаха как дам по спине. А в руках оказалась мужнина палка, что он вырезал еще до войны. Так вы что думаете? Испугалась? — Нисколечко, нахалка такая! Вроде как и не заметила. И знай себе жрет. Ну, я еще пуще озлилась, скотина ты бесчувственная. И давай ее по спине, да по башке, да уж не вспомню, как и била. Так вы что думаете? Молчит, окаянная, только быстрее жрать стала. И ни звука. Вот и стоим так: я бью, а она лапой загребает сметанку и жрет, и жрет. Тут уж я притомилась, передохнула маленько, и опять, и опять»…

Смех слушателей. Сочувственные возгласы: «Так ей и надо! Не шастай по чужим кладовкам!» — «Сметанка-то, видать, больно вкусная!» — «Ну, а дальше-то что? Дальше?»

— «А дальше устала я бить эту каменную бабу, да и надоело. Взяла ее за шиворот, как мешок пустой, открыла сени да и коленкой под зад. Она так и свалилась с крыльца, прямо в сугроб! А я дверь на запор.

Чай мой остыл, вновь самовар ставить пришлось. Да, а сметана-то пропала. Что осталось — коту скормила. Ведь она грязными ручищами всё испоганила».

«Ну, а с ней-то что?»

«А Бог знает! На утро гляжу — и след простыл. Видать, сметанки наелась — оклемалась».

«Но вы же могли человека убить!» — невольно вырвалось у меня.

Рассказчица удивилась: «Чего? Какого еще человека? Да разве это человек?!»

А.О., М.Ш. «Я не могу убивать!»

Стоял невыносимый зной. А кругом ни деревца, ни кустика. На вспаханном поле, отведенном работникам Филармонии под огороды, мы с раннего утра работаем в поте лица на своем участке, а результаты ничтожны.

Между тем, время подошло к полудню, пора устроить «перекур». Что-то едим, запивая тепловатой водой. Говорим с тоской, что до наступления темноты не обработать и одной десятой участка. Тем более, на такой жаре.

Огороды находились далеко: приходилось два часа ехать местным поездом. Поезда же ходили редко.

Неожиданно на нас падает какая-то тень. Подняв головы, видим высокого худого оборванца, заросшего до глаз бородой, как теперь сказали бы, типичного бомжа.

— Не надо ли вам помочь? Я все сделаю на совесть, а когда придет время, и собрать урожай, даст Бог, смогу. И попрошу недорого.

Иметь дело с таким типом страшновато. Мы переглянулись. Надо рискнуть. Ведь самим не справиться, был уже неудачный опыт прошедших лет. И, предложив ему поесть вместе с нами, мы договорились о дальнейшем. «Зовите меня Пашей», — сказал он. На прощанье добавил: «Пока можете не приезжать. Я управлюсь сам. Приедете, уже когда зацветет картошка».

Мы дали ему свой адрес и просили держать нас в курсе дела.

После его ухода к нам подошли ближайшие соседи. Они очень удивились, как это мы не побоялись иметь дело с таким бродягой. «Он и нам предлагал свои услуги, да мы отказались».

Как нам было объяснить, что, вглядевшись в него и поговорив с ним, мы обе поразились, какие у него добрые глаза и хорошая улыбка…

Прошло какое-то время. И однажды вечером к нам кто-то робко постучался (тогда мы уже жили в комнате, выходившей в общий коридор). Увидев на пороге странного гостя, мама не на шутку испугалась. Но мы шепнули ей: «Ведь это же Паша». И громко приветствовали его: «Здравствуйте, дядя Паша!». Семья наша ужинала, детей давно уложили спать.

Позвали и Пашу к столу. Он ел не торопясь, не жадно, хотя видно было, что голоден. Сказал, что картошка уже цветет. Что урожай, Бог даст, будет неплохим. И тут договорились о цене: он попросил за свой труд мешок картошки, добавив: «Пока мне ничего не надо. Я подрабатываю на огородах и кусок хлеба у меня есть. Однако уже совсем темно. Мне пора. Засиделся».

Заметив, что он встревожен и чего-то боится, мы предложили ему переночевать у нас. Правда, он сам видел, что в комнате места нет. Но мы сказали, что можно устроиться на ларе в коридоре. Так и решили.

На утро, позавтракав, мы втроем отправились на поезд. Купили билеты и оказались в почти пустом вагоне.

Вначале ехали молча. Он заговорил не сразу, казалось, что-то обдумывал и решал. А потом медленно начал… Конечно, точных слов мы не помним, но главное запомнилось навсегда.

«Хочу сказать вам спасибо, что вы мне доверяете и ни о чем не спрашиваете. Вы поняли, что я человек честный и вас не обижу. И я решил рассказать о себе то, что от всех скрываю».

И вот что мы узнали.

Паша родился и жил в небольшом городе средней полосы России (он назвал его, но мы теперь не можем вспомнить, о каком именно городе шла речь). Паша был потомственным сапожником, мастером своего дела. Жил хорошо в собственном домике, имел огород, фруктовый садик, держал кур, поросенка и ни в чем не нуждался. С женой они жили душа в душу, у них росли две дочки, такие же красивые и добрые, как и их мать.

Но грянула война. Его мобилизовали. Вскоре город взяли немцы и, как он узнал, в его дом попала бомба и семья погибла. Теперь он мечтал об одном: быть поскорее убитым. Жизнь потеряла всякий смысл.

Первый бой перевернул все. Он помнит это как в тумане. Его часть сразу попала на передовую. Брали какую-то высотку. Он прыгнул во вражеский окоп, завязался тяжелый рукопашный бой. В него вцепился немецкий солдат, и они стали яростно душить друг друга. Темная волна ненависти к погубителю его семьи захлестнула Пашу. И он все крепче стал сжимать горло врага. Жажда мести придавала ему силы. Но вдруг почувствовал, что под рукой его бьется какая-то жилка слабее и слабее, тело немца обмякло, а на него смотрят вылезшие из орбит глаза, в которых застыл смертельный ужас.

И его самого охватил ужас: «Я убил человека»! Ведь даже курицу никогда не мог зарезать. Жена говорила: «Мой тихоня и мухи не обидит». А тут не муха, тут человек!». И не помня себя, он выбрался из окопа и бросился бежать.

Бежал, не разбирая дороги, пока не свалился замертво. Очнулся на рассвете в густом лесу. Выстрелов не было слышно, бои, видимо, шли где-то очень далеко.

Долго бродил, пока не дошел до какой-то деревни. В то время так блуждало много солдат, искавших свою часть, и его принимали за одного из них.

Вскоре ему удалось обменять военное обмундирование на крестьянскую одежду. Он шел, все более удалясь от фронта, так как принял твердое решение назад не возвращаться: он не будет больше убивать!

Мы спросили: «Вы, очевидно, глубоко верующий человек и следуете заповеди «Не убий»?» Он покачал головой: «Да кто нынче верит в Бога? Разве что одни старушки. Нет, я не верю и не сектант какой-нибудь. Просто я не могу убивать людей, даже злейших врагов. Понимаете? Не могу!».

«Но подумайте, если не уничтожать врага, что будет с Россией под немцем?». «Знаю, все знаю, но что мне делать? Поймите: я не могу убивать. Знаю, что виноват, что нет мне прощения. Что же мне делать? Не могу, не могу убивать!» — повторял он как заклинание.

…Так он шел, шел на восток, и по пути то чинил одиноким женщинам избу или печь, то помогал вскопать огороды или собрать урожай. А его кормили — кто чем мог.

Долгий путь привел его в окрестности Новосибирска.

«Я шел, прячась, как зверь от облавы. Жизнь мне в тягость, но быть расстрелянным — это позорная смерть. Ведь я не трус, не дезертир. Свою жизнь готов отдать, готов делать что угодно в тылу или на фронте — только не убивать! Но ведь никто мне не поверит. Вы-то хоть верите?».

Конечно, мы верили ему.

В последнее время его приютила одинокая больная старушка, недавно потерявшая сына. Паша помогал ей по дому, взяв на себя всю мужскую работу. «Она мне как мать», — сказал он. Ничего не спрашивая, старушка поселила Пашу по его просьбе в сарае. Соседям же сказала, что это — инвалид, родственник покойного мужа.

Он бродил по окрестным деревням, выполняя различную подвернувшуюся работу.

…Мы убедились, что работал он на совесть, и урожай на нашем участке превзошел все ожидания. В несколько приемов Паша заполнил отличной картошкой большой ларь в коридоре. Приезжал, когда начинало темнеть, и обычно у нас ночевал. Мешок картофеля, который он заработал, спрятал на зиму у своей старушки.

Оставалось привезти еще один мешок — последний. Мы сказали ему, чтобы он оставил этот мешок себе, так как считали его работу превышающей условленную плату. Но он категорически отказался: «Как договорились сначала, так и будет».

Когда ни в следующий, ни в ближайшие вечера он не появился, мы не беспокоились — решили, что в конце концов Паша принял наше предложение и оставил картошку себе.

Однако случилось другое.

Наши соседи по огороду, ожидая поезд на станции, услышали разговор местных женщин. Одна из них оказалась свидетельницей ареста Паши. Она ехала в Новосибирск в одном вагоне с ним. Паша вез мешок картошки. Был поздний час, в вагоне темно, все дремали. И вдруг — ослепительный свет фонариков и окрик: «Граждане, приготовьте документы!». Это был патруль, крайне редко проверявший местные поезда. Все вынули документы, у одного Паши их не оказалось.

Рассказчица сидела близко от него и заметила, как он вздрогнул и изменился в лице. «Это должно было случиться, — пробормотал он. — Но что подумают обо мне мои хозяйки!». Его увели, и больше его никто не видел. — «Жаль хорошего человека, всем помогал и брал недорого», — заключила женщина свой рассказ.

Да, безусловно, рано или поздно это должно было случиться. Но то, что это произошло из-за нас (ведь он раньше не ездил в поездах и избегал больших городов) оставило в душе тяжелый след.

Казалось бы, воспоминания о Паше не вписываются в нашу тему: его не назовешь незнакомцем. Но, в сущности, что мы знали об этом человеке? Даже имя его, скорее всего, было вымышленным. А история Паши нам известна лишь с его слов.

Но мы поверили ему тогда. Верим и теперь. И когда вспоминаем трагическую участь этого незнакомца, чувство жалости и невольной вины не покидает нас.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 25(336) 10 декабря 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]