Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 24(335) 26 ноября 2003 г.

Семён РЕЗНИК (Вашингтон)

«Выбранные места из переписки с друзьями»
Сюжет четвертый

Валентин Саввич Пикуль был самым «макулатурным» советским писателем. Под его романы любители собирали мешки с бумажной макулатурой, выстаивали долгие очереди, чтобы заполучить в обмен заветный талончик, позволявший приобрести супердефицитный роман этого суперпопулярного автора. Пек он свои романы с невероятной быстротой, выходили они часто, новыми и новыми изданиями, массовыми тиражами, но их молниеносно сметало с книжных прилавков, словно проносился по ним тайфун. И достать их после этого можно было только по очень большому блату или — по «макулатурному» талону.

Валентин Пикуль был, безусловно, человеком незаурядным. Из тех, кто сам себя породил. В тринадцать лет он сбежал из дому, поступил в военно-морское училище, а с пятнадцати уже плавал на кораблях, начав службу юнгой. Тем и окончилось его систематическое образование. С таким интеллектуальным багажом выбиться в люди мало кому удавалось, а стать знаменитым писателем…

Пикуль добирал недополученное в школьные годы чтением несметного количества исторических мемуаров, описаний, писем, документов. Из них он черпал сюжеты для своих будущих романов — не столько исторических, сколько приключенческих, хотя и «опрокинутых» в прошлое. То, что он поставлял на рынок, не было литературой. Это было чтиво, — и в таком качестве его произведения выполняли свою общественно полезную функцию, заполняя досуг весьма широкого слоя читающей публики. Того слоя, чьи духовные и эстетические запросы как раз и соответствовали поставлявшемуся Пикулем товару.

Как выяснилось из откровений его жены, Валентин Саввич был тяжелым алкоголиком и еще более тяжелым работоголиком. Если он не пребывал в пьяном угаре, он писал. Много, торопливо, азартно, не заботясь о том, чтобы правильно расставлять запятые, не говоря уже о более тонких материях.

Обложка «Нечистой силы» В.Пикуля

Публика более образованная Валентина Пикуля не читала, не знала, и знать не хотела. Критика — тем более. При баснословной популярности он оставался за бортом литературного процесса. До тех пор, пока в журнале «Наш современник» не стал печататься его роман «У последней черты…», посвященный Гришке Распутину (апрель-июль, 1979), в котором эта «Нечистая сила» (таково было изначальное, авторское название романа) изображена игрушкой в руках евреев, осуществляющих дьявольский заговор против России.

Роман вполне ложился в русло той линии, которую особенно настойчиво проводил журнал «Наш современник». Однако бесшабашный разнузданный стиль Пикуля обнажал то, что менее примитивные авторы убирали в подтекст или как-то припудривали, ретушировали, подкрашивали «правильной» риторикой. Пикуль отбросил эзоповские премудрости и в своем антисемитском рвении настолько переступил черту дозволенного, что уже в ходе публикации романа «наверх» посыпались письма и телефонные звонки с требованием остановить это позорище. Однако публикация продолжалась и была доведена до конца, хотя, как доходили слухи, в урезанном виде. Как открылось уже в наши дни, «Е. Тяжельников и В.Шауро1, а также руководители СП СССР Г. Марков и Ю. Верченко защитили «Наш современник», ограничившись лишь более строгой цензурой романа»2.

В печати роман «У последней черты» подвергся критике, но строго дозированной. Критические статьи, очевидно, тоже подвергались жесткой цензуре, а, возможно, и самоцензуре авторов. Я помню, как на каком-то многолюдном писательском сборище в ЦДЛ известный писатель-деревенщик Борис Можаев — человек талантливый, острый и неуступчивый — темпераментно и хлестко обрушился на Пикуля. Под неудержимый хохот зала он зачитывал «перлы» из его романа, показывая, насколько примитивно, неряшливо и просто безграмотно он написан. Можаева возмущал непрофессионализм автора и редакторов, пропустивших такое убожество на страницы одного из ведущих органов Союза писателей. Но о том, что роман грешит куда более глубокими изъянами, что он возбуждает ненависть к целому народу, Борис Можаев не сказал ни слова. То ли не заметил этого, то ли не посчитал это важным.

Видя, как мои коллеги заходятся от хохота и всплескивают руками, услышав очередной зачитанный с трибуны «перл», я испытывал все большее чувство неловкости — за них, да и за густобородого оратора. В по-своему блестящей речи Можаева Пикуль выставлялся этаким мещанином во дворянстве, который не подозревает, что говорит прозой. «Смотрите, как он сморкается в рукав, не умея пользоваться батистовым платочком»; «смотрите, как мешковато сидит на нем фрак — просто умора!»; «да он же не умеет раскланиваться с дамами и пляшет гопака вместо мазурки!» Все это, конечно, было достойно осмеяния. Но о том, что было совсем не смешно, то есть что роман Пикуля и его публикация в журнале — это обыкновенный фашизм, — об этом не было сказано ни слова.

Не думаю, что Борис Можаев сознательно хотел потрафить партийным надсмотрщикам над литературой (он их глубоко презирал), но именно такая критика их устраивала. Им надо было одернуть преступившего черту шалуна, но так, чтобы самим не переступить «черту». Обыкновенный фашизм должен был и дальше струиться по руслу литературного процесса, ему только не следовало выходить из берегов.

Таковы были соображения, побудившие меня отозваться на одну из рецензий на роман В. Пикуля.

1.

«Литературная Россия»
Отдел критики

Уважаемые товарищи!

Будучи в отъезде в течение месяца, я только сейчас прочел в номере от 29 июля «Литературной России» рецензию доктора исторических наук И. Пушкаревой на роман В. Пикуля «У последней черты». Соглашаясь в основном с оценкой романа, даваемой И. Пушкаревой, я в то же время не могу пройти мимо слишком «деликатных» умолчаний и оговорок рецензента. Из рецензии можно сделать вывод, будто Пикуль что-то «не доработал», в чем-то «сместил акценты», где-то потерял «классовый критерий», словом, что-то где-то неправильно понял, недопроверил и т.п., тогда как на самом деле в его романе все понято и продумано до конца. Весьма слабый в художественном отношении, роман строго логичен концептуально. Все описываемые события и факты излагаются Пикулем с позиций определенной идеологии, а именно, идеологии черносотенной. Пример этот не единственный для исторических (вернее, псевдоисторических) произведений литературы последних лет. Роман В. Пикуля отличается, пожалуй, лишь тем, что в нем эта идеология проводится с большей прямотой. Сказать об этом я считаю своим долгом писателя и гражданина.

С уважением,
Семен Резник,
Член ССП.

28.8.1979

2.

Семен Резник
Полуправда о чувстве меры

Статья доктора исторических наук Ирины Пушкаревой «Когда утрачено чувство меры…» («Литературная Россия», 29 июля 1979 г.) вызвала у меня и, полагаю, не только у меня, смешанное чувство удовлетворения и разочарования. С негативной оценкой, какую И. Пушкарева дает роману-хронике В. Пикуля «У последней черты», согласится всякий, кто знаком с историческими фактами описываемой эпохи. Однако мотивировки критических оценок И. Пушкаревой и некоторые ее выводы озадачивают.

Важным недостатком романа И. Пушкарева считает язык, который «крайне упрощен, перенасыщен грубыми фактами, анекдотами, а то и непристойной бранью». В то же время рецензент отмечает, что «на язык романа сильное влияние, видимо, оказала литература, которую использовал автор», а использовал он «писания великого князя Николая Михайловича», иеромонаха Илиодора, сфабрикованные воспоминания Распутина, мемуары Вырубовой, давно разоблаченные советскими историками как поддельные3 и многое другое». Но ведь Вырубова, Распутин, Илиодор — главные действующие лица романа. Если они говорят языком, каким написаны их мемуары, то выходит, что В. Пикуль хотя бы отчасти сумел заставить своих героев изъясняться их собственным языком! Недостаток, таким образом, оборачивается достоинством.

И. Пушкарева утверждает, что в романе почти полностью «отсутствует исторический фон», и она же считает, что «роман засорен излишними подробностями, всем тем, что прежде составляло в печати великосветскую хронику (сообщения о болезнях царей, рождении их детей, царских вояжах, описание одежд Распутина, царицы и пр.). Выходит, исторический фон все же присутствует: не только ведь «стачечники» и «фабричные трубы» характеризуют время.

Как видим, некоторые из критических замечаний И. Пушкаревой спорны, хотя высказаны с излишней категоричностью.

Совсем иначе выглядят те места рецензии, где И. Пушкарева как ученый-историк сопоставляет фактическое и идейное содержание романа с его исторической основой. Здесь специалист аргументирует фактами, все сказанное весомо и совершенно неоспоримо. Тем более странно, что при этом рецензент обнаруживает непонятную робость, прибегает к оговоркам и недоговоренностям.

Так И. Пушкарева, хорошо зная источники, которыми пользовался В. Пикуль, сообщает, что он «страница за страницей» переписал в свой роман большие куски из мемуаров, весьма сомнительных с точки зрения их исторической достоверности; что при этом в роман перекочевали не только выдуманные мемуаристами эпизоды и факты, но также «просочились» (по деликатному выражению рецензента) их «ошибочные идеи и взгляды». Что из этого следует? Да то, что «роман» В. Пикуля — это дешевая компиляция, а местами прямой плагиат; квалифицировать такое произведение можно лишь как прямую халтуру. Но этого-то И. Пушкарева как раз и не говорит. Основную «ошибку» автора она видит в том, что он «выпустил в свет сырую, еще не проработанную вещь, страдающую идейно-художественными изъянами и недоговоренностями». Иначе говоря, посиди В. Пикуль еще полгодика-год, и «вещь» стала бы проработанной!

И. Пушкарева называет роман «граничащим с бульварной литературой», хотя из всего содержания рецензии (как, конечно, и из самого романа) видно, что границу В. Пикуль смело переступил. Его произведение создано по нехитрым канонам бульварного жанра: буквально все в нем — и использованные источники, и отбор материала из этих источников, и смакование всевозможной «клубнички», и похабно-разнузданный стиль — служат одной и той же «художественной» задаче: потрафить самым низменным вкусам самых невзыскательных читателей.

«Внеклассовым подходом отличается и назойливое акцентирование автором национальной принадлежности того или иного персонажа, связанного с Распутиным и царской кликой», — пишет И. Пушкарева, опять деликатно не договаривая то, что ясно каждому, кто прочитал роман. Многие из выведенных В. Пикулем персонажей по национальности евреи. Автор не упускает случая сообщить об этом, опасаясь, видимо, оставить читателей в неведении на сей счет. Однако — почему такое «акцентирование» следует считать «внеклассовым подходом»? И. Пушкарева этого не объясняет, и вряд ли здесь можно что-либо объяснить. И. Пушкарева, разумеется, понимает, что «ошибка» В. Пикуля вовсе не в том, что он евреев называет евреями, а совершенно в другом. Евреям в романе приписывается огромная, чуть ли не решающая роль во влиянии на Распутина и, через него, на судьбы российского государства. Конечно, в действительности ничего подобного не было. В. Пикуль, пользуясь деликатным выражением И. Пушкаревой, «смещает акценты в оценке исторического процесса», а, говоря, проще, расставляет акценты в полном соответствии с тем, как это делала (именно в то время, когда происходили описываемые в романе события) черносотенная печать.

Будучи противниками не только надвигавшейся революции, но всякого, даже незначительного прогресса, идеологи «Союза русского народа» и других черносотенных организаций пытались «сплотить» народ (то есть подчинить его царизму) на основе самого беспардонного шовинизма и национализма. Основным объектом травли были избраны евреи. Черносотенная печать подхватила «идею» всемирного еврейского заговора, широко пропагандировала версию о том, будто «евреи поджигают Россию с двух сторон: с одной стороны — социализмом, а с другой — капиталом». (Так «объяснялось» расслоение среди евреев, якобы маскирующих свое полное единство и сплоченность).

Борясь одновременно против революции и против буржуазно-либеральных реформ, черносотенцы выражали интересы крайней дворянской реакции, мечтавшей о добром старом времени, когда общественное мнение было парализовано немотой, над страной раздавался свист розги, и крестьяне томились в крепостной неволе. Даже такие деятели, как С.Ю. Витте, даже сам «мягкотелый» царь представлялись правым если не красными, то попавшими под влияние красных. Или евреев: для Пуришкевичей, Марковых, Замысловских эти понятия равнозначны.

Именно такая концепция истории предреволюционной России последовательно проводится в романе-хронике В. Пикуля. (Из газет определенного толка он заимствовал не только великосветскую хронику). Такую позицию никак не назовешь внеклассовой. Автор романа занял именно классовую позицию крайней дворянской реакции и выразил ее так, как она выражалась ее идеологами в последние предреволюционные годы.

В. Пикуль (в центре) на встрече с японскими читателями его произведений. Рига, 1987 год.

Кто хотя бы бегло просматривал, например, «Протоколы чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства», изданные в двадцатые годы видным историком П.Е. Щеголевым4, тот не может не испытывать брезгливого отвращения к высшим царским сановникам предреволюционной поры, ко всем этим Хвостовым, Протопоповым, Белецким и прочей преступной дряни. Но никто не станет отрицать, что даже наиболее интенсивно разлагавшаяся верхушка правительственного аппарата состояла все же из людей, хотя мерзких, но имевших свои представления о добре и зле, о честности, подлости, долге и т.п.

В романе В. Пикуля людей нет. Его герои — это уныло похожие друг на друга монстры. Каждый из них — целое скопище всех возможных и невозможных пороков; упоминаемый И. Пушкаревой «свальный грех» — один из самых невинных. Исключение Пикуль делает только для П.А. Столыпина: ему одному дозволено автором иметь человеческие стремления и чувства, то есть жаждать не только наполнения кармана и брюха, заботиться не только об удовлетворении своей похоти (в самых извращенных формах). На фоне питекантропов, которыми населен роман, Столыпин выглядит даже благородным героем-мучеником. Россия же предстает перед читателем не как великая страна, переживающая сложный, остродраматический этап своей истории, а как смердящий труп, жадно пожираемый русским и инородным вороньем, среди которого наиболее алчными и «хитроумными» пожирателями оказываются евреи.

Весьма характерна обрисовка автором Д. Б. Богрова — одной из крайне сложных и противоречивых фигур сложнейшей исторической эпохи. Участник революционного движения, он вступил в сношения с охранкой и стал выдавать товарищей, но потом ввел в заблуждение своих полицейских начальников и, взявшись обезвредить несуществующих террористов, проник в театр, где присутствовали царь и его свита, и выстрелил в упор в премьера Столыпина. Богров действовал один, по тщательно продуманному плану, в котором, однако, отсутствовало последнее звено: возможные пути бегства с места преступления. Отправляясь убивать Столыпина, Богров в то же самое время совершал преднамеренное самоубийство.

Каковы мотивы столь отчаянного поступка?

В личности Богрова многое остается неясным. Какой простор для творческого воображения писателя, стремящегося проникнуть в глубины человеческой психологии! Но, увы, для Пикуля нет вопросов и загадок, а, значит, нет и не может быть подлинных художественных открытий. Его Богров, как и остальные герои, начисто лишен всего человеческого, им движут лишь чисто животные страстишки, самое же важное то, что он еврей, а Столыпин — противник Распутина, которым, по В. Пикулю, вертят те же евреи. То есть убийство Столыпина трактуется в романе в духе все того же мифа о еврейском заговоре5.

Смакование гнусностей, замешанных на черносотенной идеологии и антисемитизме, — такова «распутинщина», состряпанная В. Пикулем. Поскольку в рецензии И. Пушкаревой об этом сказано лишь намеками, вскользь, с излишней деликатностью, я считаю своим правом и обязанностью назвать вещи своими именами.

3.

Литературная Россия
Орган Союза писателей РСФСР и правления Московской писательской организации.
Адрес редакции: Москва, Цветной бульвар, 30, Тел. 2000-40-50
18.10.79

Уважаемый Семен Ефимович!

Благодарим вас за внимание к нашему еженедельнику и за отклик на статью доктора исторических наук И. Пушкаревой. Опубликовать Вашу статью не можем, так как редакция возвращаться к обсуждению романа В. Пикуля не будет.

С уважением
Редактор отдела критики О. Добровольский.

·

[Добавление 2003 г.]

Валинтин Пикуль умер в 1990 году, то есть он дожил до того времени, когда его полуопальный роман «У последней черты» смог быть переиздан отдельной книгой, причем в полном объеме и под первоначальным названием: «Нечистая сила». Роман, конечно, имел огромный читательский успех. В интервью, которые раздавал автор, он представал неустрашимым диссидентом, подвергавшимся гонениям со стороны властей и «сионистов». «Сионисты», по словам Пикуля, однажды его даже сильно побили, грозились убить, но его «взял под защиту флот».

Флот не только защитил писателя-макулатурщика при жизни, но и позаботился об увековечении его памяти. Минимум два корабля, бороздящие ныне морские волны, названы его именем. Сторожевой катер «Валентин Пикуль» несет службу на Каспийском море, где «выполняет задачи по охране Государственной границы и морских биоресурсов»6. А МТЩ (видимо, морской тральщик) «Валентин Пикуль», построенный на Средне-Невском судостроительном заводе в Санкт-Петербурге, был перегнан в Черное море и приписан к Новороссийской военно-морской базе.

Правда, у экипажа тральщика далеко не сладкая жизнь. «Проблем накопилось много, начиная с выплаты денежного довольствия и заканчивая бытовой неустроенностью абсолютного большинства офицеров и мичманов корабля», — сетует газета «Красная звезда», и продолжает: «На МТЩ «Валентин Пикуль» до 60 процентов мичманских должностей вакантны. Из-за бытовой неустроенности, постоянных мытарств по различным местам базирования, длительного отрыва от семей эта категория военнослужащих не стремится на «чужой» корабль»7.

Но почему тральщик «Валентин Пикуль» назван чужим? Тут какая-то неувязка! Пикуль-корабль такой же свой в нынешней России, как Пикуль-писатель, как его макулатурные романы, а в особенности как самый популярный из них, «Нечистая сила». Не зря же Валентин Саввич без пощады сжигал себя с двух концов — алкоголем и работой. Губил свою молодую жизнь, чтобы (по слову лучшего талантливейшего поэта) «воплотиться в пароходы, строчки и другие долгие дела». И воплотился. Бессмертие ему обеспечено до тех пор, пока (говоря словами других поэтов, тоже не самых бездарных) «на всей Руси Великой жив будет хоть один антисемит».

А он будет жив. Будет жив. Долго.


1 Заведующие отделом пропаганды и отделом культуры ЦК КПСС.

2 См.: Николай Митрохин. Русская партия. Движение русских националистов в СССР, 1953-1985, «Новое литературное обозрение», М., 2003, стр. 541.

3 Попутно замечу характерную «оговорку» автора рецензии. Поддельные мемуары наперсницы А. И. Вырубовой были сфабрикованы как раз советскими авторами А.Н. Толстым и П.Е. Щеголевым, а опротестована фальшивка была самой А.А. Вырубовой, жившей в Нью-Йорке. Подробнее об этой «шалости» см. в кн.: Семен Резник. Вместе или врозь? Заметки на полях книги А.И. Солженицына. М., «Захаров», 2003, стр. 293.

4 См.: Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Редакция П.Е. Щеголева, Л. Госиздат, тт. I-VII, 1923-1927.

5 Увы, вскоре аналогичная трактовка коллизии Столыпин-Богров появилась во второй редакции романа А.И. Солженицын «Август четырнадцатого».

6 Информационное агентство Росбалт, http://www/rosbalt.ru/2001/06/27/12924.html

7 «Красная звезда», 12 ноября 2003.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 24(335) 26 ноября 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]