Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 24(335) 26 ноября 2003 г.

Владимир МАТЛИН (Вирджиния)

Марк Твен и я

Ни много, ни мало, тридцать лет пролетели с того дня, как октябрьским вечером 1973 года я ступил впервые на благословенную красноземную почву этой страны. Тридцать лет…

Много чего произошло за эти годы — и в жизни планеты, и в моей собственной. Выросла дочка, обзавелась семьей, нарожала внуков-американцев, не говорящих по-русски. Исчез Советский Союз, конец которого я никак не мог себе представить. Да и сам я наверняка изменился — частично с возрастом, частично под напором американского жизненного опыта. Мало помалу стал ориентироваться в новой для меня жизни: разобрался в американском футболе и болею за столичных Redskins, завел любимую ежедневную газету, в которой опубликовал несколько статей, привык класть лед в напитки, знаю, за какую партию голосую, и почему, научился даже улавливать различия между сортами американского пива, что почти невозможно. А ведь в день приезда я верил, что пальмы на улицах Лос-Анджелеса резиновые, потому что природа в Америке уничтожена… Как мы не сопротивлялись официальной советской пропаганде, все же какая-то пыль на мозгах оседала…

И, тем не менее, несмотря не информационный железный занавес, были и неофициальные, надежные источники знаний о стране. Тот же «Голос Америки» (где волею судьбы мне самому довелось потом работать двадцать с лишним лет — кто бы мог предположить!..) А самое главное, была американская литература, подлинное слово американцев о своей стране, хоть и пропущенное через чистилище перевода: Фолкнер, Стейнбек, Хэмингуэй, Синклер, Фитцджералд, Драйзер, О’Генри, Миллер, Фаст… И великий Марк Твен, сопровождавший нас с детских лет и всю жизнь. Это сквозь его глаза увидел я впервые Америку и ее народ — справедливый и терпимый, отважный и щедрый, наивный и великодушный, любящий свой дом, свою семью, свою землю. И уже тогда я почувствовал, насколько Том Сойер со всеми его недостатками был ближе мне, чем какой-нибудь коммунистический праведник типа Павлика Морозова или Павки Корчагина! Наверное, тогда и зародилась у меня эта абсолютно нереальная по тем временам мечта — жить там, среди американцев, пусть даже под резиновыми пальмами…

Кто сегодня помнит, что значил тридцать лет назад отъезд за границу «на постоянное местожительство»? Для оставшихся родных и близких уехавший как бы умирал: может, где-то там, в другом мире он и обитает, но здесь его никто никогда уже не увидит… А для нас, уезжавших? Мы навсегда покидали близких, привычный уклад жизни, родные края, где прошли детство и молодость. Я, например, покидал родителей. Обнялись последний раз в Шереметьево, увидимся ли когда?..

Но сейчас речь о другом: такая ли она, Америка, какой я представлял её себе? Не постигло ли меня тяжкое разочарование?

Ну, прежде всего надо ответить на вопрос, какой Америка казалась мне и многим другим моим соотечественникам перед эмиграцией. В нашем представлении это был некий огромный Не-Советский-Союз. То есть все то отвратительное, что было в советской жизни, в Америке должно было оказаться прекрасным. Увы, вскоре выяснилось, что такое наивное представление явно не соответствует действительности. Мой приятель в первые же дни в Нью-Йорке отправился на метро в Гарлем. Ему говорили, что преступность там ужасная, но он только посмеивался: преступность существует в Союзе, а здесь, ха-ха, какая тут преступность… В результате его ограбили дважды: в Гарлеме и в метро по пути домой. Были и такие микро-мыслители: сравнивая цены на продукты и одежду в долларах по официальному курсу, они приходили к выводу, что «кое-что хорошо там, а кое-что — здесь»: кофточки дешевле в Америке, а вот проезд в метро… и т. д. Тяжкое разочарование охватило, помню, эмигрантов из маленьких городов: мечтая о жизни в небоскребах, они не ожидали вновь столкнуться с одноэтажными домиками…

А мне повезло: я искал Америку Марка Твена, и я ее нашел. Конечно, за сто лет многое изменилось, но главное было живо — люди, верящие в то, что в этом мире есть справедливость, что друг к другу нужно относиться по-человечески, что достоинства человека не в его происхождении, а в его деловых качествах, способностях, что страна эта принадлежит одинаково всем ее гражданам, а не какой-то одной «коренной нации», что честный труд, в конечном счете, вознаграждается, что закон нужно уважать даже тогда, когда полицейский отвернулся… и тому подобные «наивности». Конечно, не все американцы и не всегда следуют этим принципам, что и говорить — люди есть люди. Тот же Том Сойер, помнится, и привирал, и тетку дурачил, и друзьями манипулировал, когда нужно было красить забор. Но всё же принципы справедливости продолжают оставаться путеводной звездой американского общества, его катехизисом, и самый последний проходимец не посмеет их отрицать. Именно с позиций справедливости и человечности стараются американцы подходить к решению общественных проблем.

Марк Твен

Это как-то особенно для меня наглядно проявилось, когда уже здесь, в Америке, я стал читать сочинения того же Марка Твена по-английски, и наткнулся на его публицистику, — в частности на его рассуждения по поводу евреев и антисемитизма. Тема, признаюсь, для меня более чем интересная (как, наверное, и для всякого еврея, даже того, кто утверждает, что ему это все равно). У Марка Твена неожиданно оказалось довольно много высказываний на эту тему; «неожиданно» — потому что в Америке того периода еврейский вопрос вроде бы не был в числе очень уж животрепещущих, и еще потому что в русских переводах ранее я их не встречал.

Самое, пожалуй, знаменитое изречение Твена о евреях звучит так (здесь и далее перевод мой — В.М.):

«На протяжении веков еврей ведет в этом мире свою удивительную битву, и ведет эту битву со связанными за спиной руками. Он может гордиться собой, и это будет вполне оправдано. Египтянин, вавилонянин, перс — все они возвысились, наполнили планету шумом и блеском, затем увяли, впали в дремотное состояние и исчезали совсем; грек и римлянин последовали за ними, произвели большой шум и ушли; другие народы возвышались на время, поднимая высоко свой факел, но факел сгорал, и народы эти сидят теперь в полутьме или исчезли вовсе. Еврей всех их видел, всех их победил, и сегодня остается таким, каким был всегда, не обнаруживая ни следов упадка, ни старческой размягченности, ни слабости организма, ни снижения своей энергии, ни увядания своего живого и подвижного ума. Всё на свете смертно, но не еврей; все другие мировые силы уйдут, а еврей останется».

Это цитата из статьи Марка Твена «Относительно евреев», опубликованной в журнале «Harper’s» в марте 1898 года. Многим евреям она нравится: еще бы, так лестно сознавать себя особым, непобедимым, бессмертным… Лично меня она в восторг не приводит. По-моему, это как раз не характерные для Твена слова — слова филосемита, который благоговеет перед придуманным образом еврея, не имеющим ничего общего с действительностью и историей. В реальной истории евреи далеко не всегда побеждали, мы это прекрасно знаем. Филосемит (как, впрочем, и антисемит) живет мифом, а не реальностью. В этом смысле ни Короленко, ни Горький филосемитами не были, а просто — порядочными людьми, вставшими на защиту несправедливо преследуемого народа, так мне кажется. Марка Твена я ценю не за процитированный выше панегирик, а именно за трезвый, реалистический, объективный взгляд на жизнь, в частности, в отношении евреев, где его объективность и справедливость проявились особенно наглядно.

Начать нужно с того, что в детстве и юности Марк Твен, тогда еще Сэм Клеменс, по собственному признанию, был законченным антисемитом. «Я был воспитан на антиеврейских предрассудках», — отмечает писатель в своих записных книжках. В маленьком городке Ганнибал, в штате Миссури, где прошло его детство, негативные высказывания о евреях были нормой и в воскресной школе, и в обществе, и в местной газете. Правда, этим антисемитским мусором «была наполнена моя голова, но не мое сердце», пишет Твен. Иными словами, это не было той жгучей страстью, замешанной на комплексе национальной неполноценности, с которой нам так часто приходится сталкиваться в Старом Свете.

Изменение в сознании писателя произошло не вдруг, не в результате какого-то чудесного просветления, а постепенно, шаг за шагом, под влиянием действительности. Знакомясь с его биографией, я не нашел в ней указаний на близость к еврейскому обществу, или упоминание о близких друзьях-евреях. Твен просто наблюдал жизнь.

За что отрицательно относиться к евреям? — спрашивает писатель. Евреи — хорошие граждане: они не совершают тяжелых преступлений, не склонны к насилию, смотрят за своими детьми, заботятся о своих стариках, а не взваливают это на общество. Благотворительность составляет часть их религии. Евреи — это активная производящая часть общества, меньше всего они склонны к безделью и паразитизму. Они преуспевают решительно на любом поприще, особенно в бизнесе. Посмотрите хотя бы в Нью-Йорке, — пишет Твен, — от Бэттери-парка до Юнион-сквер — сплошь еврейские бизнесы. И не надо говорить, что евреи нечестны в делах: всякий, кто разбирается в бизнесе, скажет вам, что бесчестные люди не могут создать стабильного бизнеса в таком масштабе.

И все же, мне кажется, кое в чем Марк Твен остается во власти традиционных стереотипов. Он, например, убежден, что евреи умнее. «Конечно, не все евреи гениальны, — говорил он своей дочери Кларе, — но их средний умственный уровень намного выше нашего». «Они определенно и очевидно составляют мировую интеллектуальную аристократию». По мнению Твена, это и есть истинная причина, по которой евреев выживают из разных профессий. «Распухшая зависть пигмейских мозгов», — говорит он по адресу антисемитов.

Я лично совсем не уверен насчет умственного превосходства евреев, но вот приведу один бесспорный пример антиеврейского стереотипа у великого писателя — ведь как не сопротивляйся лжи, какая-то пыль на мозгах все же оседает…

В уже цитированной работе «Относительно евреев», где Твен развивает ряд аргументов против антисемитских стереотипов, он по ходу рассуждений роняет такую фразу: «Еврей — верный и способный работник на гражданской государственной службе, но он виновен в антипатриотическом нежелании защищать страну в качестве солдата».

Вот так. Ничего себе обвинение — подстать Солженицыну: не воевали, мол, в тылу отсиживались. И вот тут происходит нечто, что никак не может случиться в России с Солженицыным. Обиженные этой фразой евреи обращаются в министерство вооруженных сил (оно еще не называлось Пентагоном) за официальной справкой, и министерство разъясняет, что в Гражданской войне приняли участие около 10000 евреев, и это в пропорциональном отношении намного превышает средний уровень участия по остальному населению страны. Уличенный в ошибке Твен в письменном виде приносит извинения и выражает удовлетворение, что после опубликования статистики «эта клевета на евреев уже не сможет поднять свою голову». Способен на такое Солженицын?

Осип Габрилович

6 октября 1909 года дочь писателя Клара Клеменс вышла замуж за русского еврея, пианиста и дирижера Осипа Соломоновича Габриловича (см. Эрнст Нехамкин. «Поэт фортепиано», Вестник №4, 2001 г.). «Я рад этому браку, как только может радоваться отец браку своей дочери, — сказал Твен в интервью корреспонденту «Нью-Йорк Таймс». — Уверен, что радовалась бы этому браку и моя жена. (Оливия Клеменс умерла в 1904 году — В.М.) Она всегда испытывала к Габриловичу теплые чувства».

Профессиональная карьера Осипа Габриловича, зятя Марка Твена, сложилась в Америке удачно. Он с успехом концертировал по американским городам в качестве пианиста и дирижера, а в 1918 году занял должность художественного руководителя Детройтского симфонического оркестра, которую и занимал вплоть до своей кончины в 1936 году. Клара намного его пережила, написала книгу «Мой муж Габрилович», вышла второй раз замуж, опять за русского еврея-музыканта, и умерла в 1962 году. Единственная дочь Клары и Габриловича Нина была бездетной, таким образом, прямых потомков Марка Твена в этом мире не осталось. Но остались и живут сегодня довольно многочисленные потомки его родственников по отцовской и материнской линиям. Потомков по отцовской линии зовут, естественно, Клеменсы. Мать Твена в девичестве носила фамилию Лемптон, эту фамилию сохраняют потомки ее родственников. И, в частности, некий молодой юрист, живущий в Хьюстоне, Эрик Лемптон Хэрри, о котором я хочу кое-что рассказать.

Фамилия Лемптон (он сохранил ее как «среднее имя») досталась ему через бабушку и отца, которые были родственниками Джейн Клеменс, матери Марка Твена. Эрик гордится этим именем. Он говорит, что основатель рода американских Лемптонов прибыл на континент из восточной Англии в XVII веке.

В 1984 году Эрик женился на своей бывшей соученице, эмигрантке из России Марине Матлиной — моей дочери. Таким образом, он стал моим зятем, а я — каким-то там очень далеким, седьмая вода на киселе, троюродный плетень нашему забору, но все же родственником Марка Твена. Ничего себе…

Несмотря на успешную карьеру в области корпоративного права, Эрик со временем начинает ощущать странный зуд в крови, некие искания в направлении пера и бумаги. Дело оборачивается тем, что он пишет и публикует один за другим четыре романа в жанре «техно-триллер», которые имеют успех. Сейчас он пишет пятый роман, не оставляя при этом свою юридическую профессию. Как хватает ему энергии, не могу понять, но при всей своей занятости он все же позаботился о том, чтобы обеспечить меня внуками…

Итак, мои внуки — потомки (правильнее сказать, дальние родственники) Марка Твена и… кого? Я начинаю копаться в памяти: кто из моих предков жил во времена Сэмюеля Клеменса? Это был мой прадед, дедушка моего отца, по имени Шмуэль Матлин (Сэмюель и Шмуэль, кстати, тёзки). Шмуэль жил в конце девятнадцатого-начале двадцатого века в украинском городе Миргороде. По профессии он был моэл (в другом произношении мейел). Если кто не знает, что это такое, объясняю: это человек, который совершает ритуал обрезания. В наше время моэл служит, главным образом, героем скабрезных анекдотов, а в прежние времена, да и сейчас среди религиозных людей, моэл пользовался огромным уважением; он был человеком благочестивым и образованным, сведущим как в религии, так и в медицине. Именно таким вот уважаемым человеком был и прадедушка Шмуэль. Его профессиональная репутация достигала уровня легенды, к нему привозили младенцев на обрезание из самого Харькова. Так что Марк Твен не стыдился бы, я полагаю, родства с таким человеком.

Да, такие вот повороты и совпадения дарует нам жизнь: мои внуки и Марк Твен, моэл из Миргорода и великий американский писатель… Эх, был бы я Соросом, открыл бы в Миргороде музей памяти двух замечательных людей, Сэмюеля и Шмуэля. В музее экспонировались бы, скажем, книги Сэмюеля на украинском и русском языках, а на соседнем стенде — лучшие работы Шмуэля, если они дожили до наших дней…

Шутка, конечно. Шутка и фантазия: если все-таки представить себе такой музей, в чем бы был его смысл, чему бы он учил людей? Очевидно тому, что в наш век возможны самые невероятные пересечения человеческих судеб. Это так, но что еще важнее, он учил бы людей терпимости, непредвзятости, объективности, — этим подлинно американским добродетелям, которые нашли свое воплощение в великом американце Марке Твене.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 24(335) 26 ноября 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]