Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 24(335) 26 ноября 2003 г.

Татьяна КУЗОВЛЁВА (Москва)

Забыть такое невозможно…

Татьяна Кузовлева родилась в Москве, окончила исторический факультет Московского государственного педагогического института. Первый сборник стихов «Волга» вышел в 1964 г. С тех пор опубликовано 15 поэтических книг, в том числе «Избранное» («Худлит», 1985), а также многие книги переводов с казахского и таджикского языков. Лауреат литературной премии «Венец» (2000), главный редактор литературного журнала «Кольцо А», секретарь Союза писателей Москвы.

Российская делегация. Фото С.Филатова

С 8-го по 13 октября 2003 года, в дни веселого празднования Суккота (праздник Кущей), в Израиле проходил Международный Иерусалимский Саммит, в рамках которого осуществилось Первое паломничество солидарности христиан России с народом Израиля «Христиане России — вместе с Израилем». Наша группа, сформированная писателем и философом Александром Нежным и фактически возглавленная руководителем Конгресса интеллигенции РФ Сергеем Филатовым, состояла из тридцати пяти человек, среди которых были священнослужители церквей Русской православной, старообрядческой, христиан веры евангельской, русской зарубежной, религиозные философы, политологи, общественные деятели, журналисты, поэты, ученые, юристы, искусствоведы. Паломничество именно с такой целью было предпринято россиянами впервые, — может быть, поэтому наше присутствие на Святой земле было окружено такой теплотой и такой дружественностью. Эта атмосфера окружала нас и в ознакомительных поездках по стране, и в многочисленных встречах, и, конечно же, во время одного из центральных событий Саммита — двухчасового марша по улицам Иерусалима, в котором приняли участие около трех тысяч человек из США, стран Европы, Латинской Америки, Азии и Африки. Да и русская речь вокруг нас создавала ощущение почти родственности с теми, кто приветствовал нашу колонну у кромки тротуаров, кто махал нам с балконов, кто охранял нас. А охраняли молодые солдаты израильской армии — мальчики и девочки из России, Белоруссии и Украины, первым делом бросившиеся фотографироваться с нами под российскими флагами, один из которых они у нас всё-таки выпросили после окончания марша на память. Их сверстники, но уже только девочки, многие с косичками, несли службу в ночное время в нашей гостинице. Замечательный педагог, директор известного в Москве Образовательного Центра, член-корреспондент Российской академии педагогических наук Евгений Ямбург произнес слова, которые готовы были сорваться с губ едва ли не каждого из нас: «Мне стыдно, что меня охраняют эти дети, — мне бы развести их по домам, уложить спать и выключить свет. И самому охранять их, чтобы никто не обидел…». Не менее волнующими были встречи с ветеранами Великой Отечественной, на пиджаках которых позвякивали боевые награды, а глаза полнились слезами при виде развевающихся российских флагов над иерусалимскими улицами…

Но два впечатления врезались в память особо. Они и в Москве не отпускают меня. Это необыкновенная любовь израильтян к своей обагренной потом, слезами и кровью родине. И пантеон, воздвигнутый в память о полутора миллионах еврейских детей, убитых фашистами. Шесть свечей, трепещущих в полной мгле, в зеркальном преломлении создающие иллюзию полутора миллионов оборванных детских жизней, скорбный метроном, бесстрастный голос невидимого диктора, объявляющего имя каждого ребенка, возраст и место казни, — забыть такое, я убеждена, не в силах никто. Это потрясение наполнило высоким смыслом то, ради чего мы оказались в Израиле в те дни. Оно перевернуло души и заставило сердца биться в унисон колеблющимся бессмертным огонькам. Эти свечи должны гореть вечно. Мы должны научиться защищать детей.

·

Поверь, Иерусалим:
Была моя бы воля,
Губами бы сняла
С твоих камней слезу.
Здесь вертикаль любви
С горизонталью боли
Образовали крест,
И я его несу.

Я знаю, хрупок мир
И вечность ненадежна,
И не точны слова,
И уязвима плоть.
Но истина одна
Светла и непреложна —
Одна у нас Земля,
Один у нас Господь.

Прости, Иерусалим,
Я вряд ли вновь здесь буду.
Но будут жечь меня
На северных ветрах
Жар полдня твоего,
Твоей ночи остуда
И за твоих детей
Неистребимый страх.

БЕЖЕНЦЫ РОССИИ

Что ни день — и зрячи, и не зрячи,
Долетая из недальних стран,
За моим окном толпятся плачи
Всех осиротевших россиян.

Плач старухи, потерявшей сына.
Плач ребенка там, где рвутся мины.
Женский плач у бездны на краю.
И глухой, бесслезный плач мужчины,
Защитить бессильного семью.

И прошу я так, как не просила
Никого ни разу ни о чем:
— Матерь моя горькая, Россия,
Собери их под своим крылом.

Слишком жестко ты им, бедным стелешь.
Или не для них твоя кровать?
Или ждешь, когда разбогатеешь? —
Долго же нам всем придется ждать!

А пока, боясь родимой речью
У иных наречий вызвать гнев,
Рвутся плачи их к тебе навстречу,
Тянутся сердца на обогрев.

В дверь твою ударившись с разбега,
Не тебя винят — свою беду…
Вот и я уж сколько лет по снегу
К твоему безмолвию иду.

Общими аршинами не мерю.
Льну пылинкой к твоему плечу.
Не сужу. Не проклинаю. Верю.
— Господи, спаси ее, — шепчу.

 

·

И рухнули нелепой башни своды,
И пыль взметнулась едкая, как дым,
И все кричат:
— Да здравствует свобода!
— Летим! — кричат мне.
… А куда — летим…
                                                    1991

·

Пока еще мы общим миром мазаны,
Пока еще не все узлы развязаны,
И не дослышано, и не досказано,
И не озвучено всё то, что зреет в нас;

Пока еще канаты не обрублены
И души глухотою не загублены,
Пока родные люди не долюблены
И не оплаканы все те, чей пробил час;

Пока хотя бы на одно дыхание
Мы можем жизнь загадывать заранее —
На взгляд один и на одно касание,
На поцелуй один, на «Боже мой!» —

Ну что вздыхать о том, что всё утрачено?
Нам в этой жизни всё с лихвой оплачено
По ставке той, что каждому назначена
Характером, ошибками, судьбой.

·

Отброшенная прочь сперва,
Затем затравленная бытом,
Затерянная в дне забытом,
Любовь, неужто ты жива?

Зачем ты объявилась вдруг
Среди всеобщего раздрая,
В предощущенье краха, края,
Раздружб смертельных и разлук?

Зачем прибилась к нежилью?
Гляжу бесслезными глазами.
И губы повторяют сами:
«Кому повем печаль свою?»

·

Всегда в родстве и радость и беда,
И, может быть, породнены некстати
Над Вифлеемом ясная звезда
С рождественскою стужей на Арбате.

Москва полночным дышит колдовством.
Поземка под ногами, как подкова.
Ты говоришь негромко: — С Рождеством! —
И поцелуем пахнет это слово.

И мечется душа моя: — За что
Полны любви январские морозы?
… А ты не можешь застегнуть пальто —
И укрываешь, как ребенка, розы.

Но пред тобой не опуская глаз —
Провидчество сильней любого хмеля! —
Я вижу, как за спинами у нас
По-разному свиваются метели.

·

Там, где летят облака ошалело,
Где ураганы не знают предела,
Где торопливые хлещут дожди —
Ты меня жди.

В вещей сумятице ливня и ветра
Взмою свечой я туда, где запретно
Произносить имена —
Это другая страна.

Только пока мне не выпало срока
Влиться в движенье такого потока,
Где над сквозным ареалом планет
Плещется свет.

Я еще связана тенью с Землею,
Я еще чувствую груз за спиною,
Я еще в мире надежд и идей
Недолюбила людей.

Что же, лети, я тебя отпустила,
Путь твой стремительный перекрестила.
Но если все-таки жизнь впереди —
Ты меня жди.

·

Устав от пустых многоточий,
Сбежав от дневной суеты,
Я жду с нетерпением ночи,
Беззвездной ее темноты, —
Когда, сквозняками продута,
Замки и запреты круша,
Такие шальные маршруты
Себе выбирает душа,

Что с ней проникая под крышу,
Над вами незримо кружу,
И ваше дыхание слышу,
И в сны ваши тихо вхожу.

И тайные мысли читаю,
И вижу ваш путь наперед,
И ангелов белую стаю
Над вами пускаю в полет —

Пускай они реют охранно,
К плечам вашим льнут наугад,
Врачуют недавние раны,
Влюбленности ваши хранят.

А мне — перед тем, как вернуться,
Пред тем, как совсем рассвело,
Сквозь утренний сон улыбнуться:
— Куда же меня занесло!..

·

Жаркое лето пошло на излом.
Август пока еще болен июнем.
Бабочка с выщербленным крылом
Ласково льнет к разноцветным петуньям.

Словно бы ищет себе лепесток —
Чтобы легко, прихотливо, двукрыло
С новою силою в новый поток
Влиться, покамест душа не остыла.

Поторопись, пока в небе светло,
Зной неразлучен с тягучей ленцою.
Благословляю твое ремесло —
Метить соцветия нежной пыльцою.

Кто-то по жизни идет напролом,
Кто-то петляет, пока не собьется.
Бабочке с выщербленным крылом
Путь этот втрое труднее дается.

Если бы смела и если б могла,
Пристальным взглядом бы восстановила
Этот обломленный контур крыла,
Режущий сердце с фантомною силой.

·

Как вскрикивает глубина колодца,
Пробитая булыжником до дна,
Так бьют наотмашь выплески эмоций
Всех тех, кого задела их волна.

И потому, щадя чужую душу,
У сердца руку правую держу,
И всё, что рвется истово наружу,
Как зверя в клетке, взаперти держу.

Оглядывая прошлое, нередко
Обидчиков прощаю без труда.
И всё же, всё же — если бы не клетка,
Как часто бы сгорала от стыда!

ГРИБНАЯ ОСЕНЬ

Покамест не накрыло нас дождем
И стынью не заволокло округу,
Мы по грибы с корзинами бредем,
Между стволов аукая друг друга.

Доносится с шоссе неясный гул,
Но, отгорожен от него откосом,
Лес будто раньше времени уснул,
Забыв, что был вчера разноголосым.

Молчат деревья и молчат кусты.
Сентябрь давно с них паутину вымел.
И заросли брусничника пусты.
И даже муравейник словно вымер.

И лишь грибы идут волна к волне,
Мы шли на их неяркое свеченье
И, вспоминая, что грибы — к войне,
Не придавали памяти значенья.

·

Еще успеть, когда ослабнет нить
И удержать ее не хватит силы,
Признаться в том, что я вас так любила,
Мне с вами так необъяснимо было,
Так хорошо, что не смогу забыть.
И вы принять мои слова сумейте,
Пока еще мой голос не угас,
Пока не застит равнодушье смерти
Всё то, что здесь объединяло нас.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 24(335) 26 ноября 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]