Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 24(335) 26 ноября 2003 г.

Ехезкель КОТИК

Воспоминания
(Избранные главы)

От переводчика

Майя Улановская родилась в 1932 году в Нью-Йорке, где её родители, участники революции и гражданской войны, находились в качестве сотрудников 4-го (разведывательного) управления Красной армии. Жила в Москве. В 1951 году, после ареста родителей, стала членом Союза борьбы за дело революции — молодёжной антисталинской организации. Была арестована и осуждена на 25 лет. Трое по этому делу были расстреляны. Освобождена после 20-го съезда. Была близка к диссидентским и сионистским кругам. В Израиле с 1973 г. Работала в Национальной библиотеке в Иерусалиме, перевела несколько книг с английского, иврита и идиш. Недавно в России вышло третье издание её книги «История одной семьи» (Улановская Надежда и Улановская Майя: История одной семьи. С.-Петербург: Инапресс, 2003. 463 с.)

Вниманию читателей «Вестника» предлагается перевод с идиш избранных глав из книги Ехезкеля Котика (1847-1921) «Воспоминания» — надолго забытой жемчужины еврейской литературы.

Первый том «Воспоминаний» увидел свет в Варшаве в 1913 году, второй — в 1914. Книга была встречена критикой с большим энтузиазмом. Еврейские писатели и публицисты, в их числе Шолом-Алейхем и Ицхок-Лейбуш Перец, не пожалели самых лестных слов для 65-летнего дебютанта в литературе — хозяина дешёвой кофейни на Налевках, известного ходатая по еврейским делам. «Что меня очаровало в Вашей книге, — писал Котику Шолом-Алейхем, — это святая, голая правда, безыскусная простота». Котик был потрясён неожиданным успехом. Письмо Шолом-Алейхема он использовал как предисловие ко второму изданию, вышедшему в Берлине через десять лет. В 1936 году, также в Берлине, были опубликованы отрывки из книги на немецком. Странно, но книга, выход которой вызвал столь большой интерес еврейской общественности, не привлекла внимание ни израильских, ни российских издателей вплоть до недавнего времени. О том, как появился данный перевод, стоит рассказать.

В 1998 году Центр по истории польского еврейства Института по исследованию диаспоры при Тель-Авивском университете издал книгу Котика на иврите*. Рецензия на перевод, напечатанная в литературном приложении к ежедневной газете «Ха-Арец», привлекла мое внимание. Книгу захотелось прочесть в оригинале — на идиш, сверяясь с ивритским переводом. Именно в то время я занималась изучением идиш с учителем, ныне покойным Довом Сискелем, который оказался выходцем из тех же мест, что и автор. Начав читать и переводить книгу на русский, я уже не смогла оторваться и, покончив с первым томом, принялась за второй. Автор, хоть и говорил о себе как о «простом еврее», был, однако, по понятиям своей среды человеком вполне образованным. Язык, которым написана книга, прост и выразителен, моей задачей было сохранить эту простоту и выразительность в русском переводе. Давид Ассаф, переводчик книги на иврит и ее редактор, написал обширное предисловие** и снабдил текст богатым справочным аппаратом. Сведения, там приведенные, я, с разрешения Давида Ассафа, могла неограниченно использовать в своей работе, за что приношу ему глубокую благодарность. Большим подспорьем было также обилие славянизмов в языке «литваков», которым пользовался Котик. Полностью книга на русском будет издана в серии «Еврейские мемуары» в Санкт-Петербурге.

Следует упомянуть, что незадолго до выхода книги на иврите Давид Ассаф обменялся письмами с внучкой Котика — Рахилью Абрамовной Котик, которая жила в Москве. Она сообщила ему, что переводит книгу деда на русский язык, но, не надеясь на публикацию, «старается для внуков». Вскоре после этого она умерла. Все мои попытки выяснить судьбу перевода были напрасны, ничего о нем не знают и потомки Е.Котика, живущие в Израиле. Свой перевод я посвятила памяти Р.А. Котик и Дова Сискеля, моего учителя, отнесшегося к моей работе с большим сочувствием.

·

Историю своей семьи, одной из самых уважаемых в местечке, Котик начинает с прадеда, главные же герои книги — любимый дед Арон-Лейзер и незабвенная бабушка Бейле-Раше. Автор повествует о своём детстве и юности, годах учения, об отношении к хасидизму и нарождающемуся еврейскому Просвещению, о женитьбе, попытках найти своё место в жизни, о поисках возможности заработка без отказа от потребностей духа, о сопровождавших эти поиски трудностях, а также о многом другом. В первом томе описан потерянный рай — родное местечко Каменец-Литовский. Автор показывает разнообразие типажей, быт и нравы, взаимоотношения внутри еврейской общины и вне ее, верования и представления, различные учреждения, городскую верхушку и духовенство, меламедов и арендаторов, скупцов и филантропов, хасидов и их противников, представителей власти и польских помещиков — все типичное для еврейского местечка на протяжении веков, но уходящее в прошлое. До полного исчезновения еврейского Каменца оставалось тогда всего 30 лет, но автор этого не знает, и его рассказ о прошлом лишён надрыва. Семья Ехезкеля Котика после долгих скитаний по Российской империи в поисках того, что евреи называют «парнаса» (слово более ёмкое, чем русское «заработок») оказалась в Варшаве. Скитания эти составили содержание второго тома.

Важно обратить внимание читателей на позицию автора «Воспоминаний». Покинув местечко, в котором стало тесно духу и неудобно телу, и никогда туда не вернувшись, он, не замалчивая плохое, нашёл для своего Каменца слова глубокой любви. Этому многим из нас, теперешних эмигрантов, не худо бы поучиться.

Майя Улановская, (Иерусалим)

Посвящается памяти моей любимой бабушки Бейле-Раше, тихой и любящей хранительнице нашей большой и шумной семьи…

Вместо предисловия

Ехезкель Котик

Я рассказываю о том, что я видел. Но я не знаю, как я рассказываю. Старое, говорят, важно для понимания нового и, чтобы построить новое, надо знать старое. Если так, то читатель простит мне моё «как» ради моего «что», а я буду доволен тем, что приоткрыл уголок седого, далёкого, но дорогого прошлого…

Я провёл свою юность в типичном маленьком местечке, где евреи жили бедно, но «спокойно» и — если можно так выразиться — со вкусом… ныне этого ничего нет, как нет и поэзии былых местечек. Америка их проредила, а тяжёлая для евреев жизнь в России, полная чёрного свинца антисемитизма, их совсем разрушила. Они, эти милые еврейские местечки, которые были слабее еврейских городов, и умерли первыми…

·

Нахожу уместным напечатать здесь, в этой части моих «Воспоминаний», письмо Шолом-Алейхема, посланное мне по получении им первого тома «Воспоминаний».

Я это делаю не для того, не дай Бог, чтобы похвастать перед читателями похвалами, которыми одарил меня великий Шолом-Алейхем, — до того, что он даже подписался с восхищением: «Ваш читатель, Ваш ученик, Ваш друг».

Я привожу здесь это письмо только для того, чтобы тем самым характеризовать как раз его самого, Шолом-Алейхема: он, от души высмеивая всех и вся, обладал при этом настоящей скромностью. Находясь в Швейцарии, больной, истерзанный жизнью, он горячо интересовался каждой новой еврейской книгой, выходящей на родине, восхищался, как ребёнок, картинами неизвестного писателя, оживившими в его памяти «его юность, его семью, его хедер, его праздники и его мечты»…

Е.К.

Письмо Шолом-Алейхема

Лейсин (Швейцария),
10.1.1913

Глубокоуважаемый и, к сожалению, незнакомый коллега Ехезкель Котик!

Одновременно с тем, как я писал Вам, я заодно написал и Нигеру, что мы должны обменяться книгами: оказалось, что Нигеру был послан экземпляр, надписанный поэту Аврааму Рейзену, а Рейзен сейчас не более и не менее, как в Нью-Йорке, в Америке! Случись это несколько лет назад, когда Шолом-Алейхем ещё был лёгок на подъём, это было бы просто, я встал бы и поехал в Америку, но сейчас это трудновато. И что же делать, если я жажду прочесть Ваши «Воспоминания»? Возлагаю всю вину на Вас, разрезаю страницы распадающейся на части книги Нигера, не испытывая при этом никакого раскаяния, начинаю читать ваши «Воспоминания», и что мне Вам сказать? Не помню уже года, когда я испытывал такое большое удовольствие, такое наслаждение — настоящее духовное наслаждение! Это не книга, это сокровище, это сад — райский сад, полный цветов и пенья птиц. Мне она напомнила мою юность, мою семью, мой хедер, мои праздники, мои мечты, мои типы — нет! Я со своей кучей типов и картин, из которых я многих знал, а многих выдумал, я — говорю об этом безо всякой лести и ложной скромности — перед Вами я мальчик, нищий! С Вашим опытом и Вашей семьёй я бы уже мир затопил! Караул, где Вы до сих пор были? Человек владеет столькими бриллиантами, алмазами и жемчугами — и ничего! Еврей ходит и «собирает монетки» (как говорят там Ваши богомольные), а ему приходится даже напоминать, что он владеет таким сокровищем! Я начал читать и уже не мог оторваться, чуть не сошёл с ума! Кто такой Котик? Я слышал об одном, но его, кажется, зовут А.Котик[1,] совсем молодой человек, а Вы ведь — еврей с седой бородой. Что меня очаровало в Вашей книге — это святая, голая правда, безыскусная простота. А язык! Нет, Вы не только хороший, честный и верный хранитель богатого, неслыханно богатого, сокровища. Вы — сами того не зная — талант, одарённый свыше душой художника. Немало было евреев в Вашем Каменце и в Заставье, немало родни в Вашей шумной, как Вы её называете, семье — что же никто из них не составил таких воспоминаний, как Ваши? Почему никто из них не способен так, как Вы, зажигать людей? Слушайте, мне кажется, что Ваша семья — это моя семья (и так чувствует, конечно, каждый читатель). Я знаю и деда Вашего, Арон-Лейзера, и бабушку Бейле-Раше, и отца Вашего, хасида Мойше, и всех Ваших дядьёв с тётками, и даже исправника с асессором и со всеми помещиками, хорошими и плохими, и меламедов, и хасидов, и миснагидов, и врачей, и раввина, и того апикойреса2 — писаря из Бриска3, для кого рубль может быть мамзером4, и обоих Исроэлей, и Арона-Лейбеле, и Хацкеля, и Мошку, и управляющего Берль-Бендета, и всех прочих. Все они живут, всех я знаю, со всеми радуюсь и со всеми печалюсь. Надо ещё иметь силы — мне не только пришлось смеяться (есть у Вас места, где я за бока хватался от смеха), но у меня также и текли слёзы, клянусь честью, я плакал вместе со всеми вами, когда Ваш дед всех вас благословлял в канун Судного дня, и когда Ваша праведница-бабушка лежала на полу, а дедушка сто раз терял сознание. Чтоб я так радовался вскоре избавлению Израиля, как я заливался слезами, и не потому, что человек умер — Господи, сколько людей умирает каждый день, каждый час и каждый момент! Но потому что Ваши бабушка и дедушка — они мои, мои, мои! И потому, что они были живыми и дорогими, золотыми людьми, и потому, что Вы их всех согрели своей душой, вложили в них всю свою горячую правду. Я по-настоящему горд тем, что есть у нас такие люди, такие евреи, как Ваши, что благодаря Вам не пропадут те «монетки», что валяются (я считаю, что всё ещё валяются) в нашем народе. Меня действительно возвышает мысль, что наша ещё молодая еврейская народная литература обогатилась такой книгой, как Ваши «Воспоминания». Будете ли Вы их писать дальше? Будут ли они такими же толстыми и удачными, как первая книга? Удачными — я уверен, толстыми — не знаю, я боюсь, что будут скуднее, жиже. Нет уже тех евреев! Вернее, они есть, но не так заметны, их стало ничтожно мало, особенно в больших городах.

11.1.13

Сегодня я случайно встретился с писателем Избицким (Михалевичем)5 на горе, 1500 метров выше Лозанны (т.е. Lausanne). Я ему рассказал, какое восхищение вызвала у меня некая книга некоего простого еврейского хозяина по имени Е.Котик. И что он мне на это сообщил такого, что я готов был заплакать? Оказалось, что этот Избицкий Вас хорошо знает, и что Вы есть отец А.Котика и хозяин кафе на Налевках, и что все уже давно знают, что у Вас есть какие-то «Воспоминания». Спросите: где они были, скоты? Что они молчали, если знали? И где был я, скотина? Я ведь тоже бывал на Налевках и, думается, пил кофе со Спектором6. Почему я не знал, где я был и у кого пил кофе? Почему наш книжный рынок затоплен таким барахлом в то время, как «сокровища», подобные Вашему, валяются где-то в ящиках стола или под матрацем? Во мне закипает гнев на наших критиков, как только вспомню, как печатают каждого сморкача, который марает всякое паскудство в подражание гоям7. Разливается желчь, когда читаешь это тягучее и тошнотворное словоблудие Арцибашева и тому подобное паскудство, что заставляет доброго юмориста, каким я считаюсь, злиться и лишает аппетита писать. Я делаюсь бандитом — пусть ненадолго — эдаким «еврейским бандитом». Как обычно, я увлёкся. Ответьте, прошу Вас, если найдётся время, на мой вопрос: продолжаете ли Вы дальше «Воспоминания» и какую эпоху, какие круги Вы затрагиваете, и так ли гладко идёт, как до сих пор, и затрагиваете ли Вы семью? Там есть люди, типы, о которых Вы должны рассказывать и рассказывать дальше. Живите, будьте здоровы и бодры, и пишите.

Ваш благодарный читатель, друг и ученик…
Шолом-Алейхем.

Глава 9

Хаперы Арон-Лейбеле, Хацкель и Мошка. — Йоселе. — Служба в старое время.

Как раз к моему восьмилетию вышел знаменитый указ, предписывающий призывать в солдаты еврейских ребят с восьми лет, чтобы их можно было крестить8. Год спустя, однако, поняли, что брать таких цыплят было большой ошибкой. Матери, провожая своих детей, всячески убеждали их не креститься и давали с собой каждому пару тфилинчиков. Помня материнский запрет и её слезы, сыновья ни в коем случае не хотели изменять еврейской вере, а потому после того, как их долго мучили, окрестить, как правило, удавалось лишь одного из сотни.

В Каменецке в то время было три хапера — Хацкель, Мошка и Арон Лейбеле. Эти хаперы хватали мальчиков и сдавали их в солдаты. Арон был настоящим злодеем — в его сердце не было ни искры жалости.

В нашем хедере у Моте-меламеда среди ребят постарше был очень хороший и способный мальчик Йоселе. Его мать, вдова богатого извозчика, платила большие деньги, чтобы сын учился с детьми из знатных семей у хорошего меламеда. Все мы любили Йоселе за его ум и мягкость. Был он, кстати, также очень красивый и крепкий — прямо кровь с молоком.

Как-то днём в хедер заявились два хапера. Открыли дверь и стали с порога оглядывать детей. Мы с моим дядей Исроэлем сразу поняли, что они пришли за Йоселе — было известно, что никого другого тогда хаперы не имели права взять. Мы с Исроэлом схватили свечки раввинши и закричали, что если они не уберутся из нашего хедера, то мы разобьём им головы этими свечками. И они, припугнув детей, убежали.

В другой раз, когда мы пошли из хедера на обед, Арон Лейбеле попытался схватить Йоселе. Заметив Арона, Йоселе вцепился в меня, и тот отстал. Я, однако, успел швырнуть камень и попал ему в плечо, оно потом долго у него болело. Взял я Йоселе за руку и отвёл к себе домой. Попросил маму, чтобы пока идёт набор, она его у нас приютила и кормила, а спать он мог бы со мной. Тем не менее, хаперы, следуя твёрдому приказу городских старейшин схватить Йоселе, всё время его подстерегали. Один из них сидел в конюшне как раз напротив нашего дома и день и ночь следил, не выйдет ли мальчик на улицу один. Три недели жил у нас Йоселе. Он очень скучал по матери и однажды тайком выскочил за дверь. Никем не замеченный, быстро прибежал домой, но там его схватил Мошка, и уже ничем нельзя было помочь. Мать Йоселе, конечно, горько плакала. Можно себе представить: ребёнок уходит с солдатами — взрослыми гоями, до двадцати лет будет где-то пасти свиней, а потом двадцать пять лет служить9!

Несколько недель Йоселе провел в избе с зарешёченным окном и с железной дверью, рядом с большой синагогой. Там каждый год держали новобранцев перед отправкой в Бриск к исправнику. Йоселе в избе горько плакал, и от этого плача у его матери разрывалось сердце. Когда асессор взял трёх десятских с телегой, чтобы увезти мальчика, тот не хотел выходить из избы, вырывался. Его связали, не жалея при этом ударов. Мать лишилась чувств. Придя в себя, стала оплакивать сына и умолять, чтобы он, Боже сохрани, не крестился, даже если его будут жечь, поджаривать, пороть и рвать тело на куски клещами! Он должен всё выдержать, и тогда его святая душа вознесётся на небо.

Плач матери с сыном слышал весь город, и там царил траур. Женщины и мужчины — из тех, что послабее, присоединились к этому плачу. Попрощаться с Йоселе пришли все мальчики из нашего хедера, из других меламеды прийти не позволили. Мать поехала в Бриск на другой телеге и весь путь была в полуобморочном состоянии, гоям приходилось приводить её в сознание. А у Йоселе не осталось сил плакать, и он лежал полумёртвый в телеге. О том, что он уже несколько дней не видел никакой еды, и говорить нечего. По приезде в Бриск волостной старшина рассказал исправнику, что ему с помощником пришлось вынести от матери с её рыданиями и обмороками. Поэтому исправник приказал десятскому тут же отправить её в Каменец. Вернувшись домой, она пролежала два дня и умерла. А Йоселе пропал, как в воду канул.

Кантонистов отправляли далеко в глубь России, место назначения исправнику было приказано никому не сообщать. Мне рассказывал один крещёный кантонист, как в Саратове удалось обратить в христианство сразу шестерых еврейских ребят из тридцати. Произошло это так. После того, как никакая порка не помогла, полковнику пришла в голову новая идея: по его предложению загнали всех в баню и начали поддавать больше и больше пару. Когда стало совсем невыносимо, шестеро не выдержали и согласились креститься. Остальные, непокорившиеся, потеряли сознание. Троих привести в чувство не смогли — они оказались мёртвыми. По мнению кантониста, рассказавшего мне эту историю, никакого Бога быть не может — он не допустил бы такие страдания. А если он всё-таки есть, то это Бог зла…

Примерно через год после того, как пропал Йоселе, на Хануку, прибыла в Каменец на постой рота солдат. В Каменце обычно останавливались солдаты, каждые два-три месяца одна рота сменялась другой. И как же мы были поражены, узнав, что вместе с солдатами явился сирота Йоселе! Офицер разрешил солдатам привезти его к нам домой. Йоселе был босиком, в грубой гойской рубашке, длиной до щиколоток, без штанов, в кожухе. Лицо опухшее, бледный как смерть. Увидев его, мы заплакали, а я больше всех — он был моим другом и я его любил. Я обратился к нему: «Йоселе, Йоселе…» Бесполезно. Он не отвечал. И что я ему ни говорил, как ни просил и ни плакал «Йоселе! Йоселе! Йоселе!» — он молчал. Говорить было не с кем. Ему дали чай с булкой, он не стал ни пить, ни есть. Не все смогли его повидать — офицер приказал не пускать помногу. Я был совсем разбит и мог только плакать.

Офицер рассказал, что Йоселе заболел — ничего не хотел есть и только плакал, лёжа в лазарете в крепости. Больше всего на него, видимо, повлиял страх перед хаперами. Пожалуй, это было даже больше, чем страх. Шутка ли — восьмилетний ребёнок должен был скрываться, а не то его вот-вот схватят... За что? — он не понимал. Лежал долго и от недоедания и слез впал в слабоумие. А после этого начал есть и встал на ноги. Его выписали из лазарета и отдали солдатам. Те стали таскать Йоселе за собой, но капитан вскоре отослал его назад в крепость. Зачем возиться с идиотом? Ещё загубят ему солдаты «жидочка»…

Можете представить, какое впечатление произвел рассказ офицера, какой плач стоял в городе!

Тем временем пришла другая беда: появился указ, позволяющий вместо своих сдавать в солдаты евреев из других городов. Тут пошло настоящее «хватание» — грандиозная кровавая игра. Хаперы приходили из дальних городов ночью и часто забирали самых богатых и красивых молодых людей, имевших уже по несколько детей.

Сцены эти — из самых ужаснейших, какие только бывали в еврейской среде. Хаперы приходили в город тайно и заявлялись в полицию с бумагой от местного сборщика и асессора. Полиция давала в их распоряжение десятских и солдат, и посреди ночи они стучали в двери, наводя смертельный страх на обитателей дома. На случай, если открывали не сразу, имелись инструменты для взлома дверей вместе с замком. Врывались в дом, безжалостно хватали молодого человека и убирались прочь. Иной раз семья оказывала сопротивление — в ход шли топоры, ножи, железные прутья, молотки. Но у хаперов были с собой ломы и железные палки, и в доме разгоралась настоящая война. Кровь лилась рекой, дрались до последнего, и на чьей стороне было больше сил, та и побеждала. Само собой, чаще победа была за хаперами. Если молодого человека хватали, ничто уже не могло помочь. Хаперам это тоже могло дорого обойтись. Они ставили на карту свою жизнь — либо они забирали намеченную жертву, либо убирались покалеченными.

Матери рекрутов часто умирали от горя, отцы и жёны оставались инвалидами после домашней битвы. Крики и вопли семьи достигали неба. И главное, за сопротивление полиции, за убийство, за драку с железными прутьями грозило уголовное дело. Людей сажали в тюрьмы, судили. И тогда прежде богатые семьи вконец разорялись.

Помню, мне пришлось видеть, как рекрутов муштровали на базарной площади. Если солдат неумело обращался с ружьём или стоял не по уставу, то унтер-офицер безжалостно крутил ему ухо или нос, да так, что казалось, ухо и нос оставались у него в руке. Или так бил рекрута железным прикладом, что тот сгибался вчетверо и аж синел от боли. За малейшую провинность рекрутов жестоко пороли у всех на глазах. Розги были каждый день свежие, только что нарезанные в лесу. Один удар такой розгой оставлял кровавые полосы на теле.

У Мошки в корчме — красивом доме с большим овином, куда могли въехать сразу несколько телег, все комнаты были сданы офицерам. Каждый день из овина доносились удары розог, там пороли солдат — иногда одного, иногда троих сразу. Когда мы, дети, вечерами пробирались в овин, земля там после порки была пропитана кровью. Как-то жил у Мошки один офицер — настоящий убийца. Раз он запорол трёх солдат до смерти. Он приказал дать им по пятьсот ударов, сам же стоял рядом и кричал: «Покрепче, покрепче!» А если офицер сказал «пятьсот», то и должно быть столько. Двое секли, один считал удары. Но уже на восьмидесятом-девяностом ударе все солдаты были мертвыми.

Солдатский хлеб был грубый, чёрный, без соли, без вкуса — невозможно взять в рот. Офицеры жили припеваючи, во всю обворовывая солдат: выдавали подрядчикам за деньги фальшивые квитанции о том, что получено столько-то муки и столько-то мяса, но на самом деле не получали и трети продуктов. Мяса настоящего солдаты вообще не видели, им лишь иногда давали костлявую падаль. Они ходили смертельно голодные, измученные, поэтому большинство воровало — никакие розги не помогали. Неудивительно, что, видя эту тяжкую, горькую жизнь николаевских солдат, с долгими, трудными годами службы, члены семьи готовы были жизнью жертвовать, чтобы не отдать своё дитя чуть ли не навсегда в такие жестокие руки.

Система «хватания» с привлечением иногородних хаперов тоже продержалась не больше двух лет — ее отменили, когда увидели, что она бесполезна. Каждый город стал отдавать в солдаты молодых людей только из своих жителей. Однако многие обитали не в тех городах, к которым были приписаны, а потому «хаперы» рыскали повсюду, чтобы схватить своих. При этом на деле происходило жульничество: в реестры вносили имена людей, к городу не приписанных, а также много лишних имён, пользуясь тем обстоятельством, что каждый еврей имел по большей части два-три имени. Например, кого-то звали Яков-Йосл-Лейб. И один получал паспорт как Яков Минц, второй — как Йосл Минц, третий — как Лейб Минц, а четвёртому просто выдумывали имя. Так жил еврейский мир в России до 1874 года.

Всех, кого предстояло забрать в солдаты, ещё надо было поймать. Сам человек не был обязан являться. Но если уже поймали, то всё пропало. И трудно представить, какие железные сердца надо было иметь хаперам — они были отвратительнее нынешних палачей. Плач отцов, матерей, сестёр, братьев, жен, все душераздирающие сцены — ничто их ни на волос не трогало.

Хапер Арон-Лейбл в глазах людей был чем-то вроде зверя, казалось, что у него на лице было написано: убийца. Его страшно ненавидели, им пугали детей, он был для всех примером всего самого безобразного. Желая кого-то покрепче обругать, говорили: «вылитый Арон-Лейбеле». Такое оскорбление было трудно простить.

Я уже рассказывал, как по-детски в одиночку воевал с хаперами — я не мог на них смотреть без отвращения. Помню ещё такой случай. Однажды я и ещё несколько мальчиков стояли у дома магида. Вдруг видим — мимо со странной поспешностью пробегает столяр Довид. Я тут же понял, что за ним охотятся хаперы. Так оно и было: тут же следом мчится Арон-Лейбеле. Совершенно инстинктивно я ринулся вперёд и подставил ему подножку. Он упал и раскровавил себе, как свинья, нос. Мальчики разбежались, а я стоял и кричал: «Арон-Лейбеле, чтоб ты умер насильственной смертью!»… Он встал и вытер текущую из носа кровь своим большим грязным платком. Мне он ничего не сказал, но обо всём доложил отцу. Отец мне отпустил оплеуху: «Он-таки Арон-Лейбеле, но ты ему подножку ставить не должен».

Дед мой, который раньше входил в городскую верхушку, постепенно совсем отошёл от дел, только иногда по просьбе кого-либо из старейшин обращался с письмом к исправнику, и тот никогда деду в его ходатайстве не отказывал. А во время набора семьи попавшихся рекрутов направлялись не к сборщику и ни к кому-либо из старейшин. Они всегда шли к бабушке Бейле-Раше и просили её повлиять на мужа, чтобы тот помог освободить их сына. Потому что знали, что хотя Арон-Лейзер и не вмешивался в дела набора, но по его слову вместо одного парня могли взять в рекруты другого. Такое уже бывало, поэтому к ней и шли плакаться, и она просто не имела сил жить.

Материал подготовлен к публикации Софией Кугель (Бостон)
Полный русский перевод книги опубликован на сайте
http://www.red1917.narod.ru


* Парал. загл. л. на англ. яз.: What I have seen… the memoirs of Yechezkel Kotik: edited and translated into Hebrew with an introduction by David Assaf. Tel-Aviv: Center for the History of Polish Jewry, Diaspora Research Institute, Tel-Aviv University, 1998. 378 p.

** Относя воспоминания Котика к числу «самых прекрасных и важных в еврейской мемуарной литературе», переводчик приводит в сноске большой библиографический список изданий, принадлежащих к такой литературе.

1 Котик, Авраам Гирш (1868-1934), старший сын Е.Котика, участник социалистического движения и издатель книг на идиш в разных городах России, Польши и Америки, куда эмигрировал в 1925 г. В том же году опубликовал в Нью-Йорке книгу на идиш «Жизнь еврейского интеллигента», в 1926 вернулся в СССР, где жил в Москве и в Харькове.

2 Т.е. вольнодумца. Принятое в еврейской среде понятие, связанное с именем древнегреческого философа Эпикура, проповедовавшего освобождение от страха перед богами и перед смертью. В разные периоды понятие это наполнялось разным содержанием.

3 Принятое у евреев название г. Бреста, ныне — областной центр в Белоруссии.

4 Незаконнорождённым — т.е. тем, чего надо стыдиться. Упомянутое в тексте выражение «рубль не может быть мамзером» аналогично поговорке «деньги не пахнут», что неприемлемо для вольнодумца.

5 Избицкий, Иосиф (1876-1928) — деятель Бунда и идишистский писатель.

6 Спектор, Мордехай (1858-1925) — писатель и журналист на идиш.

7 Гой — нееврей (идиш).

8 Закон о мобилизации, специально касающийся евреев и опубликованный впервые в 1827 г., оставался в силе до 1856 г. Котику было 8 лет в 1855 г. — это был разгар Крымской войны. Здесь же имеется в виду указ 1853 г. об увеличении числа призываемых в армию евреев и разрешении забирать каждого, не имеющего паспорта. По закону запрещалось призывать детей моложе двенадцати, но на деле хватали вплоть до восьмилетних, выдавая их за двенадцатилетних.

9 Срок службы отсчитывался с восемнадцатилетнего возраста, до которого подросток числился кантонистом.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 24(335) 26 ноября 2003 г.