Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 24(335) 26 ноября 2003 г.

Сай ФРУМКИН (Лос-Анджелес)

Политнекорректная статистика

Ширин Эбади

Недавно иранская женщина стала нобелевским лауреатом, и средства массовой информации раструбили на весь мир, что она — первая мусульманская женщина, получившая эту высокую награду. Однако те же самые СМИ предпочли не упоминать, что госпожа Эбади — одна из всего лишь шести мусульман, получивших нобелевскую премию. Другими словами, ее награда представляет собой около 17% всех нобелевских премий, когда-либо полученных мусульманами. А уж если мы хотим быть совсем придирчивыми и вычтем из шести три нобелевские премии мира (Премии мира не были учреждены Альфредом Нобелем, эти награды чрезвычайно субъективны и политизированы), выданные Арафату, Анвару Садату и той же самой госпоже Эбади, то на всё мусульманское население (состоящее в значительной мере из арабов) в количестве 1,4 миллиарда человек придется всего лишь 3 нобелевских премии за научные достижения!

Между тем, за свои научные открытия евреи получили 161 нобелевскую премию. Поскольку в мире на каждого еврея приходится 117 мусульман, то получается, что вместо трех у мусульман должно быть 22260 нобелевских лауреатов.

Интересная статистика, правда? И как быть с другим, не менее интересным фактом: протестанты-нобелевские лауреаты намного превосходят численностью лауреатов-католиков. Протестанты имеют 64% нобелевских премий, евреи — 22%, а католики — всего 11%. Почему?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется вернуться на четыре или пять столетий назад, когда в христианской Европе только представители высших классов могли рассчитывать на карьеру, в том числе и научную. Привилегии, влияние и богатство передавались по наследству. Рожденные в крестьянских или купеческих семьях не имели никакой возможности продвинуться и проявить свои способности в какой-либо области, кроме церкви. Представители духовенства не обязаны были иметь благородное происхождение, и именно духовенство хранило и приумножало знания, грамотность и науку для будущих поколений. На целые области, состоящие из множества поселков и деревень, монахи и священники были зачастую единственными, кто умел читать и писать.

К сожалению, для католического духовенства существовало непреодолимое препятствие: обет безбрачия, что лишало их возможности иметь потомков, многие из которых могли бы стать нобелевскими лауреатами. Католические священники, не имея права вступать в брачные союзы, не могли передать гены самых способных и просвещенных европейцев своего времени будущим поколениям. Естественный отбор работал против католиков.

Для сравнения возьмем крупных ученых, писателей и философов протестантских стран за последние 300 лет. Подавляющее большинство из них были детьми и внуками священнослужителей. Они не родились бы, если бы страна, в которой они жили, была католической.

Естественный отбор среди евреев происходил в ином направлении: самых талантливых оберегали. Ученость уважалась и поддерживалась общиной. Самые богатые евреи считали за честь, если их дочери выходили замуж за раввинов или ученых, которых они потом содержали, давая им возможность совершенствовать свои знания. Когда начались погромы и изгнания, первым делом прятали семью раввина, и дети раввина продолжали традицию своих отцов, сохраняя и приумножая знания и ученость из поколения в поколение. Грамотность евреев-мужчин (на иврите, конечно) была почти универсальной — в мире, где большинство неевреев были неграмотны. Все еврейские мальчики ходили в хедер и читали Библию.

Затем произошло удивительное событие. С наступлением эпохи Просвещения и индустриальной революции некоторые из этих умных еврейских детей решили, что они непременно должны принять участие в строительстве нового мира за пределами еврейских гетто. Они почувствовали, что изучения Торы для этого недостаточно, что без серьезных научных знаний продвинуться невозможно. Эти идеи были революционными и против них выступали лидеры еврейских местечковых общин, но мятежники победили. Они вышли в мир и вопреки всем препонам начали учиться в светских учебных заведениях, иногда отказываясь от традиционного иудаизма, но, чаще всего, придерживаясь его основных канонов. Именно они и их потомки ответственны за тот удивительный факт, что на 12 миллионов евреев приходится 22% нобелевских премий.

А как же насчет мусульман? Они тоже уважали ученость, и во времена Средневековья были, пожалуй, самыми образованными учеными в мире. К сожалению, в течение последующих столетий те же мусульмане отказывались признать, что научные достижения неверных заслуживали должного внимания. В отличие от христианства и, в какой-то степени, иудаизма, ислам не подвергся реформации. Мусульманское общество закостенело. С точки зрения исламской политической корректности, все знания содержатся в Коране, который должен быть зазубрен наизусть, зачастую без четкого понимания классического арабского языка, на котором он написан.

В мусульманском мире религия никогда не была отделена от государства, и ислам с каждым годом продолжает увеличивать своё влияние на население, которое не в состоянии признать, что изучение одного только Корана в ущерб физике, химии и математике — наук, в которых мусульмане когда-то превалировали, — несет им отсталость и бедность. Они ненавидят Запад и завидуют ему за его силу и свободу личности, равно как и Израилю — за то, что эта маленькая страна смогла преобразовать сухую и бесплодную землю и создать на ней цветущее и преуспевающее государство, показав тем самым всему миру, на что способны энергичные, образованные люди. Вместо подражания, стремления повторить успех западных стран и Израиля, мусульмане мечтают, чтобы все остальные опустились на их жалкий нищенский уровень. И они могут вполне преуспеть, наводнив западные страны миллионами стремительно умножающих своё потомство иммигрантов и разрушая демократические государства кровавым террором.

А вот когда мусульмане начнут получать нобелевские премии за научные достижения, — тогда можно будет вздохнуть с облегчением. Но этот день, увы, еще не наступил.

«С этого все и началось»

Я никогда не встречался с Ричардом Перле, но я знал его отца. Джек Перле был моим конкурентом в 1950-е и 1960-е годы, когда у меня была компания по оптовой продаже драпировочных тканей. Мы встречались время от времени на всевозможных мероприятиях, посвященных развитию нашей отрасли, и я знал, что его сын занимается чем-то политическим в Вашингтоне.

Сенатор Джексон и Сай Фрумкин (слева). Лос-Анджелес. 10 сентября 1974 г.

В 1970-х годах сенатор Генри Джексон стал автором знаменитой поправки Джексона-Ваника, которая была одной из главных причин, вынудивших Советы разрешить евреям иммигрировать. В те времена в США многие были против этой поправки, включая некоторые еврейские организации. Президент Никсон и Генри Киссинджер уверяли Брежнева, что поправка не пройдет, Вашингтон оказывал давление на американские еврейские организации, чтобы они выступали против нее. Никсон даже пригласил более десяти президентов еврейских организаций в Белый дом и прямо им заявил, что просьба Израиля о поставке реактивных истребителей будет отклонена, если поправка Джексона-Ваника станет законом. Позже, когда некоторые из этих еврейских лидеров пришли к Джексону и попросили, чтобы он отозвал свою поправку, сенатор выставил их из своего кабинета.

Поддержка поправки Джексона-Ваника в Южной Калифорнии исходила от активистов, борющихся за освобождение советских евреев, в том числе от моего друга Зева Ярославского и вашего покорного слуги. Со временем мы установили близкую связь с двумя помощниками сенатора Джексона — Кондолисой Райс и Ричардом Перле. Я не знал в то время, что Ричи Перле был сыном Джека Перле, моего конкурента в мануфактурном бизнесе, и что он и Конди Райс станут большими людьми в Вашингтоне.

24 октября 2003 года в «Интернешнл Джерусалем Пост» было опубликовано длинное интервью с Ричардом Перле. Его представили как «человека, который по интеллекту может сравниться с Полом Волфовицем, Дональдом Рамсфельдом или Диком Чейни. Но в отличие от этих государственных мужей, Перле не привык считаться с соображениями политического или бюрократического характера. Он говорит то, что думает. И существуют небезосновательные подозрения, что Перле думает то, что думает или будет раньше или позже думать наш президент Джордж Буш».

Интервью касалось многих вопросов, имеющих отношение к Израилю, Ближнему Востоку, Ираку, «стене безопасности», терактам 11 сентября, предвзятости СМИ, и я посоветовал бы каждому его прочесть. Меня же больше всего тронул ответ Перле на вопрос, заданный в конце интервью историком Майклом Ореном: «Откуда у сенатора Джексона было столько сострадания к евреям и Израилю»? Вот что ответил Перле:

«Я думаю, что знаю, откуда это исходило — из его собственных корней как сына норвежского иммигранта. Его отец был деятелем профсоюзного движения — президентом местной профсоюзной организации. Джексон с молодости был предан идеям либеральной демократии и на него глубоко подействовало вторжение нацистов в Норвегию. Он извлек из этого очень важный урок для себя: маленькие страны ранимы — маленькая прогрессивная либерально-демократическая страна, боровшаяся за социальное равенство, была захвачена и подмята гитлеровским сапогом в течение нескольких дней. Он очень часто сравнивал Израиль с Норвегией и говорил, что обе страны достигли многого, но очень уязвимы, поэтому они должны быть способны себя защитить.

С этого все и началось. Когда Америка вступила в войну, он как конгрессмен попытался завербоваться на военную службу в армию, но ему не разрешили и довели до сведения всех конгрессменов, что они должны оставаться в конгрессе представителями от своих избирательных округов. Однако, при первом же удобном случае он присоединился к американским вооруженным силам, но не как солдат, а как член конгресса, и присутствовал при освобождении Бухенвальда. Такие события не забываются никогда. Через несколько дней после этого он подписал письмо об учреждении еврейского государства, которое распространялось в Конгрессе.

Джексон руководствовался моральными критериями. Он ненавидел тоталитаризм, как левый, так и правый, и именно поэтому он стал активным участником борьбы за право советских евреев на выезд. Он справедливо считал, что, если люди хотят уехать, никто не имеет права им мешать. Когда администрация Никсона предложила законодательство, дающее Москве режим благоприятствования в торговле, Джексон тут же воспользовался представившейся ему возможностью нажать на Советский Союз, в результате чего и появилась поправка Джексона-Ваника».

На заключительный вопрос Орена: «Вы пошли работать к Джексону именно из-за его позиции по этим вопросам?», Перле ответил так:

«Нет, совсем наоборот. Я никогда не был в Израиле. Никогда не уделял большого внимания израильским проблемам. Джексон любил с гордостью повторять, что он помог мне найти мои еврейские корни, и я ему за это благодарен. Он был экстраординарным человеком».

К чему я могу лишь добавить: «Мир праху его».

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 24(335) 26 ноября 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]