Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 23(334) 12 ноября 2003 г.

Надежда ВИНОКУР (Висконсин)

«Один из тех, которым нет покоя…»

Впервые я посетила русское кладбище Сент-Женевьев-де-Буа в 1989 году, когда произошло мое долгожданное свидание с Парижем. Если можно сказать о кладбище, что оно уютное, — это то самое слово, которое отличает Сент-Женевьев-де-Буа. Стоял солнечный летний день. Осененные густыми деревьями могилы и надгробия не выглядели печально, — скорее, умиротворенно. Здесь, на земле Франции, покоится почти весь художественный и артистический мир русского Парижа. Здесь же похоронены те, чьи имена составляют славу русской культуры и историю России — от потомков Сумарокова, Радищева и Пушкина до князей Романовых, до лидеров Белого движения — Донского казачества, Русского кадетского корпуса. Кладбищенская церковь Успения Божьей Матери построена в 1939 г. архитектором и художником Альбертом Бенуа, братом знаменитого Александра; им же расписан интерьер церкви. Она небольшая, ее пропорции гармоничны, звонница и ярко-голубой купол напоминают старые новгородские и псковские церкви. Предназначенная сперва для отпеваний, теперь церковь является местом и крестин, и свадеб — как русских, так и православных французов. Служба идет обычно на смеси русского, старославянского и французского языков.

И.А.Бунин

Взяв в конторе листок с планом кладбища, я стала искать могилу Бунина, немного запуталась, и мне помогла здешняя служительница, маленькая седая старушка, говорящая на прекрасном, чистейшем русском языке. И вот, наконец, то, что я искала: плита, на которой выгравированы имена Ивана Алексеевича Бунина (1870-1953) и его жены Веры Николаевны Муромцевой-Буниной (1881-1961). По плите разбросаны свежие цветы. Над ней — крест. Он отличается от обычного православного креста расширенными, распростертыми, словно крылья, краями. Надгробие сделано по эскизу А.Н. Бенуа с фотографии церкви в древнем русском городке Изборске. «Могильная плита, железная доска в густой траве, врастающая в землю… Под эту же плиту приду я лечь — и тихо лягу с краю…»1. — написал Бунин за 40 лет до смерти, представляя себе свое последнее пристанище. Так и случилось — только доска мраморная, а с краю, в ногах у мужа, легла Вера Николаевна, пережившая его на 8 лет.

В бытность мою в Иллинойском университете я приняла участие в работе, необычайно захватившей меня — описании архива семьи Цетлиных-Прегель2, в котором, наряду с ценными документами, связанными с историей русской эмиграции, содержалось более 60 писем Буниных Марии Самойловне Цетлиной за 1940-47 гг., с небольшими перерывами, в основном написанных Верой Николаевной, но среди них есть и несколько писем самого Бунина. Послания Веры Николаевны отличаются от коротких, чаще всего деловых, но всегда эмоциональных писем Бунина. Она обладала талантом корреспонденции, писала прекрасно: образно, очень подробно, не упуская ни одной мелочи, она просто разговаривала с близкой приятельницей, делясь всем, что происходило в доме, делясь своими заботами и волнениями. Ее письма, спокойные и бесхитростные, трогают необычайно. Основная их тема, конечно, — Ян (так она называла мужа — Н.В.): его здоровье, его работа, его настроение. Я оказалась невольной свидетельницей домашних дел, новостей и неурядиц в семье; «прожила» в кругу домочадцев и близких писателя — людей с разными характерами, разными судьбами (в доме Буниных тогда жила целая коммуна, о чем пойдет рассказ далее), связанных с хозяином дома сложными, не всегда совместимыми отношениями. Мне стала близка и понятна атмосфера бунинского дома, я смогла вникнуть в главную трагедию Бунина этих лет — в историю его поздней, трудной и несчастливой любви к Галине Кузнецовой, прожившей под одной крышей с Буниным 12 лет, а потом «бесчеловечно изменившей» ему, вступив в интимные отношения с Маргой Степун; трагедию Веры Николаевны, пережившей тяжелейшие 10 лет, но — понявшей и простившей и мужа, и соперницу. Изучение писем сделало возможной их публикацию с подробным комментарием3.

В 1923 г., поселившись в Париже в квартале Пасси, полюбившемся русским, на маленькой уличке Жака Оффенбаха (Вера Николаевна называла ее «яшкиной» улицей), Бунин, смолоду подверженный частым простудам и бронхитам, скоро убедился, что парижский климат для него нехорош. Да и жизнь в Париже была не по карману новоиспеченному иммигранту. Он занялся поиском места в Приморских Альпах, остановив свой выбор на маленьком старинном городке Прованса Грасс, где и поселился почти на четверть века, оставив за собой парижскую квартиру. В Грассе Бунин арендовал виллы — сначала «Бельведер», откуда открывался прекрасный вид: «…в мире нет другого такого вида: в синей дымке тонут лесистые холмы и горы Эстереля, расстилается под ногами море, вечно синее небо»4, прибрежные деревеньки; а потом, в 1939 г., семья переменила место жительства, переехав высоко в гору, на виллу «Жаннет», прожив там до конца войны.

«Да, живу в раю. Все долины и горы кругом в солнечно-голубой дымке. В сторону Ниццы над горами чудесные грозовые облака… в сосновом лесу над ними красота зноя, сухости… Справа вдоль нашей каменной лестницы зацветают небольшими розовыми цветами два олеандра… И одиночество, как всегда!»5 — писал Бунин. Одиночество, «великое одиночество…» Вот что смолоду тревожило Бунина, было лейтмотивом его поэзии. Темная, ненастная осень — и женщина, разлюбившая и ушедшая, — об этом одно из самых известных ранних (1903) стихотворений Бунина «Одиночество», и даже намеренно сниженные две последние строчки — «Что ж! Камин затоплю, буду пить… Хорошо бы собаку купить»6 — не лишают стихи горечи и тоски. Полистаем дневник писателя: «как страшно одиноко живу»; «одиночество, в котором живу уже столько лет…». Мучил Бунина и страх смерти. Любуясь на Эстерель, счастливый оттого, что «Бог дал ему жить среди этой красоты», Бунин не перестает думать, не последнее ли это его лето на земле»; подряд мелькают фразы — «уже прошла жизнь, впереди старость, выход в тираж»; «…жизни осталось на донышке».

Бунин прожил 83 года, тяжко хворая много лет. Сильные простуды с возрастом участились, перерастая в воспаления легких и астму. Пневмония практически стала хронической. Мучил его и геморрой, вызывавший временами кровотечения; помимо того, Бунин перенес несколько операций. Особенно серьезно он стал болеть в Грассе, когда немцы оккупировали Францию, и хотя первое время Грасс считался «свободной зоной» (до ноября 1942), жизнь там была совсем нелегка: не хватало еды, витаминов, лекарств. Беда еще в том, что обострение болезней совпало с тяжелой финансовой полосой семьи. Нобелевские деньги давно истрачены, от них остались лишь воспоминания и радиоприемник, купленный тогда, в 1933 г. Гонорары за редкие издания бунинских книг нерегулярны и малы. О скудном и плохом питании уже говорилось выше, нечем было топить, не хватало самого необходимого: постельного белья, мыла, теплой одежды… «Болезни не оставляли Бунина, и вместе с болезнями и полной невозможностью работать, материальные его дела пришли в окончательный упадок»7, — писал близкий Бунину Яков Цвибак, впоследствии ставший известным журналистом Андреем Седых, а в 1933 г. он в качестве секретаря Бунина сопровождал его в Стокгольм на церемонию вручения Нобелевской премии.

Андрей Седых

Да и сам Бунин в письмах к Цетлиной жалуется на бедность, неустроенность и убогость существования. «Месяца через 2, через 3 средства мои совершенно иссякнут — и что тогда? Ужели нобелевскому лауреату погибать?» (письмо к Цетлиной 9 сентября 1940)8. Через 2 месяца в Америку летят панические строчки: «…мы находимся в положении совершенно катастрофическом — доживаем последние гроши, в полном голоде и адском холоде» (24 января 1941)9. Зима в Грассе была суровая, от холода трескались руки, и Бунин не мог писать. Физическое недомогание обострялось состоянием общей депрессии — как мы уже знаем, старинного его недуга. Теперь же, когда пришла старость, мысли о том, что жизнь не состоялась, что конец близок, прочно поселились в его душе. Еще не утихла боль от предательства Галины, в душе постоянная смута, тревога, ему одиноко и страшно. Все, что пережито и перечувствовано за годы, теперь собралось воедино, вылившись в грустный итог. 7 сентября 1940 г., в день своего семидесятилетия, Бунин записывает в дневнике: «За мной 70 лет. Нет, за мной ничего нет»10. И вот — «нищета, дикое одиночество, безвыходность, голод, холод, грязь — вот последние дни моей жизни. И что впереди? Сколько мне осталось? И чего? Верно, полной погибели»11 — строчки из дневника Бунина в апреле 1942 г.

Выручали писателя посылки из Америки от Цетлиных. Оттуда шли кофе и гречневая крупа, витамины и сгущенное молоко, простыни и термос. «Я бы совершенно пропал, если бы не помощь Ваша! Болезни нынешней зимы сразили меня смертельно… А тут еще Вера, едва живая от бессонных ночей со мной,… замученная горем за меня и даже недоеданием»12. Помогали и другие американские меценаты — богатые евреи бизнесмены. Когда находились деньги, облегчали состояние писателя поездки на морской курорт Жуан-Ле-Пэн на Французской Ривьере, где находился Русский дом отдыха. Но самая основная поддержка шла от Веры Николаевны, от ее терпеливого, самоотверженного ухода за мужем, хотя его постоянное нездоровье, плохое настроение и раздражительность более всего сказывались на ней.

Бывали ли изредка просветы, хорошие моменты в жизни писателя этих лет? Конечно, временами… Как-то, после бунинского очередного всплеска отчаяния в письме к Цетлиной, Вера Николаевна в тот же день ей же сообщает, что «Ян… в ровном и приятном настроении и, слава Богу, пишет, иногда по целым дням»13 (в Грассе Бунин работает над «Жизнью Арсеньева» и «Темными аллеями» — Н.В.). Такой разный взгляд на состояние Бунина легко объясним, принимая во внимание непохожесть темпераментов супругов и индивидуальность Ивана Алексеевича. Бунин был человеком настроения, сносное самочувствие и приятное общество (а тогда в Грассе гостил литератор и журналист А.В. Бахрах — «Аля», по словам Веры Николаевны, вносивший в дом «атмосферу спокойствия и душевного уюта»14) делали его прежним: компанейским, блестящим и остроумным собеседником и рассказчиком, возвращались бодрость и работоспособность, и писал он тогда с особым увлечением, и жизнь воспринимал обостренно, чувственно. И в доме делалось веселее, исчезала напряженность, потому что именно настроение хозяина определяло семейный климат. Но с начала 40-х такие возвраты к лучшим дням происходили не часто. Обычно же Иван Алексеевич бывал нетерпелив, беспокоен, порой капризен и эгоистичен, он тяжелее остальных переносил бытовые тяготы, и в доме все делалось во имя его здоровья и блага. То, что, действительно, постоянно требовалось его больному организму, страдающему малокровием — телячья печенка, ветчина, были практически недоступны, а уж если приобретались, шли в рацион только ему. Вера Николаевна сбивалась с ног, бегая по лавкам, в поисках чего-нибудь вкусного и деликатесного для мужа, стараясь, чтобы ему было сытно и тепло. В феврале 1945 г., в надежде поправить финансовое положение публичными выступлениями, Бунины вернулись в Париж. Зима стояла суровая, но топилась только комната Бунина, и в придачу самое теплое шерстяное одеяло Вера Николаевна отдала мужу.

М.А.Алданов

В Париже Бунин перенес несколько воспалений легких, весна принесла сырость и туманы, и его парижские доктора настаивали на поездке в Жуан-Ле-Пэн. Периодическое пребывание там, увы, давало только временное облегчение, ибо, когда мягкий морской климат курорта сменялся холодными и дождливыми днями в Париже, результаты отдыха сходили на нет, а наступавшая летом городская жара столь же пагубна была для расширенных старых легких и усталого сердца; после коротких ремиссий — снова изматывающий кашель, одышка, слабость, анемия. Склонный к мнительности и панике, Бунин пугался малейшего признака нездоровья: головной боли, тяжести в желудке, небольшой температуры; он боялся рака и, заподозрив в себе симптомы этого заболевания, две недели, в ожидании результатов анализа, не знал покоя. К счастью, были найдены лишь доброкачественные полипы.

Буниных настоятельно звали в Америку — и Цетлины, еще в 1941 г., и верный, преданный Ивану Алексеевичу друг М.А.Алданов, который, сам нуждаясь, постоянно посылал Бунину денежные переводы. Как они, в ответ на отчаянные письма Бунина, уговаривали его сменить убогое существование во Франции на более благополучное, американское. Бунины упорно отказывались ехать в Америку, голодают все, — говорили они, — а вместе как-то легче. Однако впоследствии Бунин горько пожалеет о том, что не внял совету друзей, подписав себе и жене, таким образом, «смертный приговор».

…И вот я снова в Сент-Женевьев-де-Буа, теперь уже уверенно иду к могиле, где похоронены Бунин и его жена. Мелькают знакомые фамилии: Тэффи, Мережковский и Гиппиус, Шмелев, Ремизов, Газданов; художники Добужинский, Сомов, Коровин. Все, кто составлял общество Бунина в Париже, у кого он бывал, кого принимал у себя, с кем просиживал часами в монпарнасских кафе. Все они, дети русской парижской эмиграции, покоятся рядом. Я присела у бунинской могилы, радуясь тишине, неяркому солнцу, запахам ранней осени. Но вот досада — мой покой нарушила появившаяся на кладбище экскурсионная группа, русские из Германии, в сопровождении молодой очаровательной француженки, довольно бойко говорившей по-русски. Ее рассказ о Бунине был предельно краток. В основном все свелось к нескольким фактам биографии и Нобелевской премии. Прислушавшись, я выхватила из заученного текста несколько фраз, из коих узнала, что Бунин якобы был человеком крайне нелюдимым, бирюком, предпочитавшим одиночество. Очевидно, девица не видела разницы между одиночеством душевным, мучившим писателя всю жизнь, и жаждой человеческого общения.

«…без людей Иван Алексеевич ужасно скучал. Потому и жили, подолгу гостили, и просто жили с ним и в Бельведере — и позже на «Villa Jeannette» всякий литературный люд…»15 — вспоминает художница Т.Д.Муравьева-Логинова, друг семьи, где ее называли «Корси». Вспомнились страницы дневника Буниных, пестрящие именами друзей, знакомых; упоминания о постоянных встречах и застольях. Дочь Куприна, родители которой жили в Париже в одном доме с Буниным, пишет: «Бунин завел в Париже много знакомых, любил наносить визиты»16. И Седых вспоминает, как летом 1949 г. у Бунина устраивались литературные «четверги», и в эти дни на «яшкиной» улице «обычно собирались писатели, журналисты и поэты, — выпить чашку чаю, послушать новое произведение собрата и просто посудачить»17. Бунин был уже очень тяжело болен, однако выходил к гостям в халате и весь вечер сидел в кресле, прикрытый пледом; он читал обычно что-то новое — а чтецом он был великолепным, — но быстро уставал.

Кому же верить? Рассказу экскурсовода, или документам — дневникам и воспоминаниям? У меня чесался язык — возразить милой экскурсоводше, но она, обдав меня ароматом хороших духов, торопливо процокала каблучками по дорожке, устремившись дальше. Не везет нашим великим! Сколько легенд и небылиц плетется вокруг их имен, сколько допускается маленьких и больших неточностей, просто так, походя, искажающих их облик, правду отношений. Так, примитивно показана история последней любви Бунина — его романа с Галиной Кузнецовой — в фильме «Дневник его жены», где всё подается поверхностно и вульгарно. Бунин, «до болезненного требовательный к своей наружности, щеголеватый, подтянутый, с профилем римского патриция», как писал Седых (а в шутку добавлял: «с лицом римлянина периода упадка Империи»), представлен в фильме неряшливым, хамоватым, с плохими манерами субъектом, позволяющим себе грубо прижимать Галину к забору почти на глазах у жены. А Вера Николаевна? В юности первая красавица в гимназии, она очень рано стала блекнуть и стареть; ее лицо, и смолоду матово-бледное, с годами совсем лишается красок; седая, с мелко трясущейся от нервного тика головой, жена Бунина в картине — молодая, привлекательная брюнетка, кокетничающая с Зуровым. Вера Николаевна, лишенная детей, испытывала огромную потребность опекать, ухаживать за близкими. Ее доброты хватало не только на мужа. К Зурову, фактически ставшему членом семьи, она была очень привязана, заботилась о нем по-матерински, но это не было чувством влюбленной женщины. Да и кокетничать она не умела. Не стану упоминать о других нелепостях и пошлостях фильма, претендующего на правдивый рассказ о Бунине и его жене.

Так вот, милейшая мадмуазель-экскурсовод: примерно с середины 20-х гг. Бунины никогда не жили вдвоем. Привожу фразу из «Устами Буниных»18, записанную Верой Николаевной: «Обедали вдвоем с Яном. Было странно и приятно» (17 августа, 1930 г.). Как видно, такие моменты были редки. В их дом приходили и оставались там, многие на годы — Галина Кузнецова, Леонид Зуров, подающий надежды писатель, приехавший из Риги по приглашению Бунина; певица Марга Степун, писатель Михаил Рощин по прозвищу «Капитан», его жена Леля Жирова с маленькой дочкой Олей, любимицей Бунина. Несколько лет здесь жил Бахрах, еврей, скрывавшийся от фашистских облав; он попросил приюта на несколько дней и остался чуть ли не на четыре года. Правда, это время не пропало даром — ни для Бахраха, ежедневно общавшегося с Буниным, ни для нас, благодарных читателей его интереснейших воспоминаний о Иване Алексеевиче, особенно в период «сидения» на вилле «Жаннет» и сочинения «Темных аллей»19. Здесь же прятались от преследований пианист А.Б. Либерман и его жена. Приходили и жили по несколько дней и неделями и другие, близкие и случайные знакомые. «Расходы, при всем нашем страшном холоде и голоде, страшные… и при том нас 6 человек — ибо куда, куда я дену Маргу, Галину, Зурова, Бахраха!! Они все без гроша…»20 — писал Бунин Цетлиной в январе 1941 г. Тем не менее, даже в эти трудные военные дни, скудно и убого, но всё же праздновались дни рождения и именины хозяев, что прекратилось только во второй половине 40-х годов, когда не оставалось ни средств, ни сил. При всем гостеприимстве и радушии Буниных, порой компании сожителей были очень утомительны для Ивана Алексеевича, ежедневное общение раздражало его и мешало работе, вспыхивали ссоры и недовольство. Бунин был весьма нелегок в общении, почему и слыл человеком с плохим характером; часто бывал несправедлив, мог ощетиниться, незаслуженно и зло обидеть. Он умел быть язвительным и злым на язык, особенно, если пребывал в плохом настроении, но сердце у него было доброе, он любил жить в окружении людей и любил помогать им. Столько людей благодарило его за поддержку.

В.Н.Бунина. 1927 г.

Здоровье Бунина продолжало ухудшаться, но еще теплилась маленькая надежда на помощь южного климата. Однако в две последние его поездки в Русский Дом он добирался еле-еле, слабый, поддерживаемый под руки, страшно похудевший. После 1951 г. он уже не мог выйти за пределы своей парижской квартиры. Вот что вспоминает Седых о «последних днях пребывания Бунина на этой земле»: «Да, жить Бунину оставалось уже не очень долго, и какая же это была страшная жизнь!..». Бедный Бунин был вконец замучен болезнью. «Самое удивительное было то, — продолжает Седых, — что именно в этот последний период, когда он уже по-настоящему умирал, Иван Алексеевич откуда-то находил силы собирать материалы для последней своей книги о Чехове. Делал заметки, диктовал, сам много о Чехове читал. У меня сохранилось два письма Бунина, написанные в этот период. Когда-то красивый, твердый почерк, аккуратно, с нажимом выписанные буквы, тщательно расставленные знаки препинания… — все это исчезло. Почерк изменился, как-то заострился, буквы временами плясали по бумаге… Но это был Бунин — такой же «сухой и ядовитый» (так охарактеризовал себя писатель — Н.В.), каким он был всегда, всем и всеми недовольный и беспомощный в своей болезненной и несчастной старости.»21

8 ноября 1953 г. Бунина не стало. Через несколько дней Вера Николаевна написала письмо Седых. Из него, а также из дневников «Устами Буниных» мы узнаем о «последнем месяце жизни дорогого ушедшего». Вера Николаевна, как всегда, подобно летописцу, ведет рассказ о последнем дне Бунина, час за часом, описывая каждое ощущение мужа, каждое его слово, каждую его просьбу; перечисляет, что он ел, какие лекарства принимал. Бунин не отпускал от себя жену ни на минуту. Вечером, накануне смерти, он попросил ее почитать ему письма Чехова, и они даже поспорили по поводу даты рождения писателя, а потом Бунин устал, Вера Николаевна по его просьбе прилегла рядом с ним, оба задремали, но вскоре Бунин проснулся от удушья. Пульса не было совсем. Вызвали соседей и доктора Зернова, — но было поздно. Вера Николаевна была с мужем до последнего его вздоха. 8 ноября она делает короткую запись в дневнике: «В 2 часа ночи скончался Ян».

В письме к Седых ею описаны все последующие шаги: обмывание тела, «обряжение» его в самое новое, вынутое из «нобелевского» сундука… «Последние дни лицо его было прекрасно, — пишет Вера Николаевна. — А потом начали приходить люди, друзья… каждый делал, что мог. Вообще атмосфера всех этих дней была необыкновенно легкая… я думаю потому, что всё было насыщено одним чувством скорбной любви, я чувствовала, что все в горе, а не только жалеют меня… Трогала меня и та любовь, которая относилась к Яну, как к человеку и писателю, а главное, та простота… никакой не было фальши. Все приносили деньги, конечно, у кого они имелись, и к вечеру у меня было 50 000…». Они быстро растаяли по мере похоронных расходов. Тело Бунина перенесли в русский православный собор св. Александра Невского на улице Дарю, воздвигнутый во второй половине ХIХ века на средства прихожан. Там отпевали многих русских — П.Н. Милюкова, Шаляпина… На следующий день утром, при большом стечении народа, хоронили Ивана Алексеевича в Сент-Женевьев-де-Буа. «День был чудесный, — писала Вера Николаевна Андрею Седых, — и когда мы ехали уже мимо лесов, то всё вспоминалось: «Лес точно терем расписной, лиловый, золотой, багряный…»22 — и меня как-то успокаивало, что это осенью в такой солнечный день, какой он особенно любил». По возвращении в Париж состоялись поминки, прошел первый вечер «без него»… В тесной квартирке толпился народ, «настроение было печально-радостное, пишу радостное потому, что опять царствовала любовь к нему и чувствовалось общее горе… Часам к 10 все разошлись, и я осталась одна…»23.

И.А. Бунин умер от сердечной астмы, склероза легких и сердечной недостаточности. Он умер с мыслями о прошлом: «…один из тех, которым нет покоя… Кажется, похоже на меня, на всю мою жизнь…». У него было достаточно времени подумать «об утерянном, счастливом, неоцененном, о непоправимых поступках своих, глупых и даже безумных… И как много пропустил, прозевал — тупо, идиотски! Ах, если бы воротить!..»24. Всю жизнь боясь смерти, он до конца не мог примириться с тем, что его не будет. «Это все-таки поразительно до столбняка! Через некоторое очень малое время меня не будет — и дела, и судьбы всего, всего будут мне неизвестны!.. И я только тупо, умом стараюсь изумиться, устрашиться!»25. — последняя запись (2 мая 1953 г.), которую Бунин поверил своему дневнику.

 

Условные сокращения

Бунин, Собр. соч. — И.А. Бунин. Собрание сочинений в 6 томах. Москва, «Художественная литература», 1987-1988, т. 1-6.

«Далекие, близкие» — Андрей Седых. «Далекие, близкие». Нью-Йорк, Изд-во автора, 1979, изд. 3.

«Минувшее» — Н. Винокур. «Новое о Буниных». Альманах «Минувшее», Париж, Atheneum, 1989, No. 8.


1 Бунин. Собр. соч. «Могильная плита», т. 1, стр. 284.

2 В 1987 г. архив Иллинойского университета пополнился собранием писем и документов, связанных с литературной и издательской деятельностью первой волны русской эмиграции. Собрание — дар Ю. Гаухман, племянницы Александры Николаевны Авксентьевой-Прегель — дочери Марии Самойловны Цетлиной от первого брака.

3 «Минувшее», стр. 282-328.

4 А.К. Бабореко. И.А. Бунин. Материалы для биографии. Москва, «Художественная литература», 1967, стр. 230.

5 Бунин. Собр. соч. Дневники, т. 6, стр. 465.

6 Бунин. Собр. соч. «Одиночество», т. 1, стр. 134.

7 «Далекие, близкие», стр. 221.

8 «Минувшее», стр. 291.

9 Там же, стр. 297.

10 Бунин. Собр. соч. Дневники, стр. 475.

11 Там же, стр. 513.

12 «Минувшее», стр. 322.

13 Там же, стр. 292.

14 Там же.

15 А.К. Бабореко. стр. 225.

16 Бунин. Собр. соч. Комментарий к Дневникам, т. 6, стр. 696.

17 «Далекие, близкие», стр. 228.

18 Дневниковые записи И.А. Бунина и хранящиеся после смерти В.Н. Буниной у Зурова ее дневники вошли в трехтомник «Устами Буниных». Дневники И.А. и В.Н. Буниных и другие архивные материалы. Под ред. Милицы Грин. т. 1-3. Frankfurt/Main, Possev, 1977-1982.

19 А.В. Бахрах. «Бунин в халате». США, Т-во зарубежных писателей, 1979; «По памяти, по записям». «Новый Журнал», 1992, No. 189, кн. 2.

20 «Минувшее», стр. 298.

21 «Далекие, близкие», стр. 239.

22 Бунин. Собр. соч. «Листопад», т.1, стр. 83.

23 «Далекие, близкие», стр. 248, 250-251.

24 Бунин. Собр. соч. Дневники, т. 6, стр. 540.

25 Там же.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 23(334) 12 ноября 2003 г.