Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 23(334) 12 ноября 2003 г.

Элла КРИЧЕВСКАЯ (Мэриленд)

«Все в этом непостижимом для нас мире непременно должно иметь какой-то смысл»

И.А. Бунин

«Жизнь моя — трепетное и радостное причастие вечному и временному, близкому и далекому, всем векам и странам, жизни всего бывшего и сущего на этой земле, столь любимой мною».

И. Бунин. «Воды многие»

Жизненный путь Ивана Алексеевича Бунина (1870-1953) не был простым и гладким. Ему суждено было стать свидетелем глобальных катастроф ХХ века — октябрьской революции 1917 года и двух мировых войн. Революция в России круто изменила его судьбу. В 1920 году он покинул родину и 33 года, до конца жизни, провел в эмиграции. В 1933 году первым из русских писателей получил Нобелевскую премию по литературе. Жизнь поворачивалась к нему разными сторонами, и он страстно хотел постичь ее разноликую правду.

·

И.А. Бунин вырос в разорившейся дворянской семье, в степном поместье Орловской губернии, среди «моря хлебов, трав и цветов». Любил устоявшийся семейный быт, не уставал восхищаться навсегда покорившей его красотой родных мест, «глухого и все же прекрасного края». Дворянским происхождением гордился, всегда с радостью говорил о знатности своего рода, о чем упомянул в автобиографическом романе «Жизнь Арсеньева» (1927-1933), написанном в эмиграции.

Детские впечатления будущего писателя, первые проблески сознания вобрали в себя радость узнавания и приобщения к жизни, уверенность, что все в этом мире хорошо и ничего лучшего нельзя и представить. Но рядом со светлой радостью душу ребенка пронизывали и другие чувства. Он рано осознал, что «в мире есть разлуки, болезни, горести, несбыточные мечты, неосуществимые надежды… и смерть». И эта печальная правда жизни вызывала в нем мучительную боль.

Горькие переживания были связаны, в первую очередь, с самым дорогим существом — его матерью. Вот как сказано об этом в «Жизни Арсеньева»: «А я с младенчества нес великое бремя моей неизменной любви к ней — к той, которая, давши мне жизнь, поразила мою душу именно мукой, поразила тем более, что в силу любви, из которой состояла вся ее душа, была она и воплощенной печалью: сколько слез видел я ребенком на ее глазах, сколько горестных песен слышал из ее уст!». Когда-то эти слова о матери, о ее затерянной могиле поразили К.Г. Паустовского, написавшего, что сила любви нашла в них «единственно возможное и единственно нужное выражение».

Имя И.А. Бунина появилось на страницах литературных журналов на рубеже 80-90 годов ХIХ века. Это было время больших перемен в русской литературе.

Бунин, трезвый, практичный жизнелюб, отвергал и символистов, и пришедших им на смену акмеистов, имажинистов, футуристов. В первые десятилетия ХХ века он был среди писателей, входивших в окружение А.М. Горького (А.С. Серафимович, А.И. Куприн, Л.Н. Андреев, Скиталец, В.В. Вересаев, И.С. Шмелев и др.); печатался в сборниках товарищества «Знание»; участвовал в литературных «Средах» у Н.Д. Телешова. Когда же его спрашивали, к какому литературному направлению он принадлежит, отвечал с присущей ему резкостью: все направления — не что иное, как вздор. Критики объявляли его и мистиком, и реалистом, и неореалистом, и натуралистом, так что их стараниями он, по собственному замечанию, стал похож на сундук, совершивший кругосветное путешествие, — весь в пестрых наклейках. Бунин был убежден, что эти ярлыки ничего не дают для понимания его творчества.

В самом деле, какими теориями и причастностью к какому направлению можно объяснить то особенное светлое чувство, что испытываешь и сегодня от чтения его рассказа «Антоновские яблоки», написанного в 1900 году? Почему по сей день он так трогает и волнует читателей? Может быть, потому, что со всей наглядностью встают перед нами картины природы, мастерски написанные большим художником слова. Л.Н. Толстой, которого Бунин боготворил, сказал о его мастерстве: «Так написано, что и Тургенев не написал бы так, а уж обо мне и говорить нечего». Действительно, мы как наяву видим большой старый сад, «весь золотой, подсохший и поредевший», освещенный то осенним солнцем, то багровым пламенем ночного костра, и черные силуэты вокруг костра, и гигантские тени от них. Сменяющие друг друга картины так выразительны, что можно почувствовать «тонкий аромат опавшей листвы и запах антоновских яблок, запах меда и осенней свежести», ощутить прикосновение к лицу холодного воздуха и услышать, как раздаются по саду голоса людей и скрип телег.

Все критики, писавшие о Бунине, видели силу его таланта в яркой изобразительности слова и безошибочном чувстве природы. Эти счастливые качества питали и его поэтическое творчество. Свой путь в литературе он начал с поэзии, выпустив несколько поэтических сборников; самым известным был «Листопад» (1901 год). Примерно в то же время, что и «Антоновские яблоки», написано стихотворение, по своему настроению созвучное этому рассказу:

«Нет, не пейзаж влечет меня,

Не краски жадный взор подметит,

А то, что в этих красках светит:

Любовь и радость бытия».

(1901)

Радостное ощущение молодости, привязанность к нехитрому деревенскому быту, упоение земной красотой — этими чувствами наполнены «Антоновские яблоки», совершенный образец ранней прозы Бунина.

С какой любовью и волнением рисует он уходящий в прошлое мир богатой дворянской усадьбы; старый уютный дом с устоявшимся запахом яблок, меда и сушеного липового цвета. Как хороши у него сцены деревенской охоты и обильных застолий, описание дедовской библиотеки с книгами в старинных кожаных переплетах и старыми журналами с именами Жуковского, Батюшкова, Пушкина.

«…работа закипает, и скоро все звуки сливаются в общий приятный шум молотьбы… мелькают красные и желтые платки, руки, грабли, солома, и все это мерно двигается и суетится под гул барабана и однообразный крик и свист погонщика». Читаешь это описание, и вспоминаются полотна художников начала ХХ века — свечение красок и бешеный ритм движения, как на знаменитой картине Ф.А. Малявина «Вихрь». Даже мужицкая жизнь представляется Бунину радостной и привлекательной, и естественным кажется его желание вставать вместе с солнцем, работать рядом с мужиками, завтракать вместе с ними в людской горячими картошками…

Ощущение безграничного счастья, полное приятие мира — главная тональность его поэзии этого периода:

«Пройдет моя весна, и этот день пройдет,

Но весело бродить и знать, что все проходит,

Меж тем как счастье жить вовеки не умрет,

Покуда над землей заря зарю выводит

И молодая жизнь родится в свой черед».

(«Лесная дорога», 1902)

Через 10 лет после «Антоновских яблок» Бунин написал повесть «Деревня». В ней читатели увидели совсем другую деревню с ее грубой, нищенской, беспросветно тяжелой жизнью. В лучших традициях реалистической школы Бунин с большой точностью изобразил ужасающую бедность, жестокость и дикость деревенских нравов. Здесь и нищая мужицкая изба, «глухая и мертвая», больше похожая на звериное логово; и семейный уклад богатого мужика с криками, бранью и бесконечными ссорами ненавидящих друг друга родичей; и стоящий в непролазной грязи трактир с затоптанным и заплеванным полом. В.П. Катаев, считавший себя учеником Бунина, не ошибся, написав о «беспощадно зорких глазах» учителя.

Бунин считал «Деревню» своей удачей. В начале 1917 года, когда он работал над корректурой повести для горьковского книжного издательства «Парус», в его дневнике появилась такая запись: «А «Деревня» — вещь все-таки необыкновенная. Но доступна только знающим Россию. А кто ее знает?»

В отличие от многих авторов, писавших на деревенскую тему, Бунин не ограничился натуралистически точным изображением деревенского быта, но попытался разобраться в этой жизни, осмыслить ее, докопаться до самой сути. Отсюда множество вопросов, над которыми размышляет писатель. Почему на богатейших землях и пяти лет не проходит без голода? Почему в городе, который на всю Россию славится хлебной торговлей, досыта ест этот хлеб только несколько десятков человек? Почему на ярмарках бродят толпы «нищих, дурачков, слепых и калек, да всё таких, что смотреть страшно и тошно»? Почему так безжалостны и жестоки люди? Только эпитафии на кладбищенских памятниках говорят о покое, нежности и любви, но и они воспринимаются скорее как насмешка над тем, что происходит в действительности. Эти вопросы тревожат двух деревенских чудаков и книгочеев, ведущих долгие споры о русском народе.

Критика оценила актуальность повести. А.М. Горький считал, что до Бунина никто не подходил к этой теме так глубоко и исторически верно.

В 1909 году Бунин был избран Почетным членом Петербургской Академии наук по отделению российской словесности. Через 11 лет он навсегда покинул Россию. Но и в эмиграции «проклятые русские вопросы» не отпускали, продолжали мучить, требуя ответа. И главный из них: как оказалось возможным то, что случилось с Россией в 1917 году?

Непоправимое бедствие, крушение нормальной жизни, страшная по своим последствиям катастрофа, гибель России — вот что означала для Бунина русская революция, с которой он никогда не мог смириться. Через два десятилетия в романе «Жизнь Арсеньева» он написал об этих событиях с болью и отчаянием: «Как не отстояли мы всего того, что так гордо мы называли русским, в силе и правде чего мы, казалось, были так уверены?»

В юности Бунин познакомился с кружком харьковских революционеров, к которому принадлежал его старший брат. Он узнал людей, прошедших через тюрьмы и ссылки, слушал их рассуждения о настоящем и будущем России, но не мог принять их убеждения: «… люди — это только мы да всякие «униженные и оскорбленные»; все злое — направо, все доброе — налево; все светлое — в народе, в его устоях и чаяниях; все беды — в образе правления и дурных правителях…». Он отказывался понимать, почему должен отдать свою жизнь работе на благо мужиков и рабочих: «Я из себя выходил: как, я должен принести себя в жертву какому-нибудь вечно пьяному слесарю или безлошадному Климу, да и Климу-то не живому, а собирательному…» («Жизнь Арсеньева»).

В деятельности русских бунтовщиков и революционеров — нелегальных кружках и тайных сборищах, зажигательных речах и песнях — он видел инстинкт разрушения и преступную праздность: «… разве не исконная мечта о молочных реках, о воле без удержу, о празднике была одной из главных причин русской революционности?».

«Окаянные дни» — так назвал Бунин свои дневники 1917-1919 годов, уникальное свидетельство самоистребления народа. Изданные в России после краха коммунистической империи, они потрясают, как крик боли, ужаса и отчаяния. Записи донесли до нас атмосферу жуткой вакханалии и всеобщего помешательства: массовые расстрелы, разгул бандитизма, отказ от элементарных человеческих норм и представлений — все под прикрытием революционных лозунгов.

Вот записи из его дневников тех лет:

«Третий год только низость, только грязь, только зверство».

«… но во что можно верить теперь, когда раскрылась такая несказанно страшная правда о человеке?».

«… главное ощущение теперь, что это не жизнь».

«В этом мире, в их мире, в мире поголовного хама и зверя, мне ничего не нужно».

Реальность «Окаянных дней» была так страшна, что, казалось, не будет больше ни света, ни радости, навсегда ушла из жизни ее светлая правда. Настоящей катастрофой стал для него день, когда в Москве большевики захватили власть. В дневнике появилась такая запись: «А ночью, оставшись один, будучи от природы весьма не склонен к слезам, наконец, заплакал и плакал такими страшными и обильными слезами, которых я даже представить себе не мог». Другая запись сохранила воспоминание о Страстной неделе, о людях, которых он наблюдал в темных московских церквах и вместе с которыми оплакивал погибшую жизнь.

Если речь заходила о писателях, вставших на сторону революции (А. Блок, В. Брюсов, М. Горький, В. Маяковский и др.), ничто не могло сдержать его гнева: «О, словоблуды! Реки крови, море слез, а им все нипочем!». О поэме Блока «Двенадцать» Бунин говорил с нескрываемым раздражением, видел в ней падение русской литературы. Его обвиняли в ненависти к России и русскому народу. Он не оправдывался, а, скорее, недоумевал: «Если бы я эту «икону» (народ — Э.К.), эту Русь не любил… из-за чего же я так сходил с ума все эти годы, из-за чего страдал беспрерывно, так люто?».

Дневник 1919 года он писал уже в Одессе, куда перебрался из голодной Москвы, все еще надеясь, как на чудо, что большевики не смогут удержаться у власти. В это время с Буниным часто виделся В.П. Катаев, посвятивший ему немало страниц автобиографической повести «Трава забвения». В одном из эпизодов Катаев рассказывает о том, как оставшаяся в городе интеллигенция, в основном беженцы с севера, на каком-то собрании устроили дискуссию по поводу новой жизни и большевистской власти: «Бунин сидел в углу, опираясь подбородком на набалдашник толстой палки. Он был желт, зол и морщинист. Худая его шея, вылезшая из воротничка цветной накрахмаленной сорочки, туго пружинилась. Опухшие, словно заплаканные глаза смотрели пронзительно и свирепо. Он весь подергивался на месте и вертел шеей, словно ее давил воротничок. Он был наиболее непримирим. Несколько раз он вскакивал с места и сердито стучал палкой об пол». Бунин не скрывал своих взглядов, и неизвестно, чем закончилось бы его пребывание в Одессе, если бы его друг, одесский художник, не выхлопотал у Луначарского «охранную грамоту» на личную неприкосновенность и имущество академика Бунина, что и спасло ему жизнь.

Последняя запись в одесском дневнике помечена 20 июня 1919 года. Все остальное потеряно. Когда в Одессу вошли красноармейские части, он закопал в землю тетрадки дневника. В январе 1920 года, перед тем, как навсегда покинуть и этот город, и Россию, так и не смог отыскать их.

В дальнейшем, в своей новой жизни в Париже и Приморских Альпах, что бы ни писал Бунин — рассказы о любви, автобиографический роман или воспоминания, — почти все оборачивалось светлыми и горькими воспоминаниями о прошлом, о России. Он хорошо помнил свое детство и юношеские годы, и не только помнил, но легко мог вообразить себя прежним, навсегда сохранив радостное и благодарное отношение к тому, что было его счастьем и самой сильной любовью, — к русской природе:

«И цветы, и шмели, и трава, и колосья,

И лазурь, и полуденный зной…

Срок настанет — Господь сына блудного спросит:

«Был ли счастлив ты в жизни земной?»

И забуду я все — вспомню только вот эти

Полевые пути меж колосьев и трав —

И от сладостных слез не успею ответить,

К милосердным коленям припав».

(1918)

Природу он изображал виртуозно. Его пейзажи создают иллюзию материальной осязаемости, настолько они красочны и объемны, наполнены почти физически ощутимыми запахами и звуками.

В рассказе «Ночь», написанном в 1925 году в Приморских Альпах, на фоне ночного пейзажа развертывается исповедь писателя: «Кто и зачем обязал меня без отдыха нести это бремя — непрестанно высказывать свои чувства, мысли, представления, и высказывать не просто, а с точностью, красотой и силой, которые должны очаровывать, восхищать, давать людям печаль и счастье?»

Думая о своей жизни, он неизбежно попадает в круг неразрешимых вопросов, и главные из них — тайна рождения и тайна смерти. Ему кажется, что жизнь его началась еще до рождения, и начало ее теряется во тьме прошлого, в его далеких предках, которые несли в себе частицу его Я, а значит, он каким-то таинственным образом существовал в те далекие времена и, по-видимому, все еще хранит в своей душе следы, «отпечатки» этого существования. Возникает иллюзия безначальности жизни, и хочется верить в ее бесконечность. Мысль о смерти, о конечности земного бытия была ему нестерпима, смириться с ней он не мог.

Чем больше длятся подобные размышления, тем больше возникает вопросов, на которые он не находит ответа. И ничего не остается, как только признаться себе: «Я ничего не понимаю ни в себе, ни в мире».

В начале 1911 года на пароходе «Юнан» Бунин отправился на остров Цейлон. Это было не первое в его жизни дальнее путешествие. Легкий на подъем, он любил открывать для себя незнакомые города и страны. Побывал в Италии, Турции, Греции, на берегах Нила, у подножия египетских пирамид. Бродил по Иерусалиму, видел Иудейскую пустыню и долину Иордана, плыл в лодке по Тивериадскому озеру. Ему нравились слова Саади: «Как прекрасна жизнь, потраченная на то, чтобы обозреть Красоту Мира и оставить по себе чекан души своей!». Впечатления от увиденного, мысли о прошлом разных стран и народов остались в его очерках 1907-1911 годов («Тень птицы», «Море богов», «Иудея», «Пустыня дьявола» и др.), рассказах «Братья» (1914) и «Господин из Сан-Франциско» (1915).

Читать путевой дневник «Воды многие» (1925-1926) — большое удовольствие, так легка и прозрачна его проза, так совершенны морские пейзажи, вобравшие в себя блеск тропического солнца и дыхание водных просторов.

Первый день плавания прошел под впечатлением от величественной горы Синай, в мыслях о Синайских откровениях: «И сколько раз, со стыдом и отчаянием, убеждалось [человечество] в полном бессилии своих попыток заменить своей новой правдой ту старую, как мир, и до дикости простую правду, которая некогда, в громах и молниях, возвещена была в этой дикой и вечной пустыне со скалистых синайских высот».

С палубы парохода «Юнан» Бунин видел безлюдные берега Суэцкого канала, песчаные заносы, жалкую растительность и одинокие сторожевые мазанки. И все же этот бедный, пустынный край был для него центром мира, его духовным средоточием. В дневнике есть такая запись: «Незыблемый маяк человечества, столп и основание его бытия». Это сказано о горе Синай.

Каждый день двухнедельного плавания отмечен светлым, приподнятым настроением. Безукоризненная чистота и порядок на старом пароходе, четкий ритм работы экипажа, уверенные действия капитана, расторопность матросов — всё радовало писателя. А вокруг — только океан с бесконечной игрой меняющихся красок и небо, бесцветное в полдень, огненное в час заката, в свете нежно-зеленой луны, застывшей в вечерний час над зелеными волнами океана. «Ветер, шум, плеск — и я среди всего этого в истинном блаженстве!». Последняя запись сделана 1 марта 1911 года: «Вот я — как бы один во всем мире — в последний раз мысленно преклоняю колени на этой светлой от луны палубе… Как мне благодарить Тебя?»

·

Незадолго до смерти Бунин написал короткий — всего две страницы текста — рассказ «Бернар» (1952 г.). Бернар — имя человека, о котором рассказал Мопассан в книге путевых очерков «На воде». Многие годы Бернар распоряжался яхтой, выходя вместе с Мопассаном в море. Это был верный друг и отличный моряк, до тонкостей знавший свое дело. Перед смертью Бернар произнес: «Думаю, я был хороший моряк». Бунин почувствовал глубину и значительность этих простых слов и дал им свое толкование: «…мы должны знать, что все в этом непостижимом для нас мире непременно должно иметь какой-то смысл, какое-то высокое Божье намерение, направленное к тому, чтобы все в этом мире было хорошо, и что усердное исполнение этого Божьего намерения есть всегда наша заслуга перед Ним, а посему и радость, и гордость».

«Мне кажется, — продолжает Бунин, — что я, как художник, заслужил право сказать о себе, в свои последние дни, нечто подобное тому, что сказал, умирая, Бернар». Воистину.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 23(334) 12 ноября 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]