Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 23(334) 12 ноября 2003 г.

Михаил ХАЙКИН (Массачусетс)

ЭЛЯ ИЗ ПАРИЖА Истории Гончарной улицы

М.Хайкин

Эля Лихтензак появился у нас на Гончарной после того, как женился на дочке Гиты Шульман, Доре, которая не захотела жить у мужа. Не потому, что Париж — это не Витебск, а из-за Элиной мамаши. Но, чтобы вы не подумали обо мне неизвестно что, то я вам должен сказать, что Париж — не обязательно столица Франции, есть и другие Парижи. Париж, о котором я говорю, находится в Сеньковском районе, недалеко от Витебска. В то время это было одно из многих белорусских еврейских местечек. Почему Париж? Старые люди говорили, что, когда Наполеон бежал из России, одного из его легионеров крестьяне подобрали чуть живого, и он у них прижился. Из-за этого француза деревню стали называть Парижем, а старое название забылось.

Дора не смогла жить с Элиной мамой из-за её характера. Если Рохул Сорке произносила «Их гезогт!» (я сказала), то всё должно было быть именно так, как она сказала. Она относилась к тем еврейским мамам, для которых желание сына завести семью является трагедией. Когда Эля сказал ей, что собирается жениться, она была вне себя. Как же это так?! Она столько здоровья положила на него, а тут появилась какая-то, хвостом вильнула и, здрасьте, отдавай ей сына. «Нет, мы ещё повоюем!» И Рохул Сорке сделала всё, чтобы свадьбы не было. Но Эля неожиданно показал характер. Рохул Сорке, хотя и клялась, что ноги её не будет на свадьбе, что она видеть не хочет этих бандитов, которые опутали её Эленьку, всё-таки приехала. Правда, настроение у неё было азохн вэй (не приведи Б-г). А тут ещё эта история с конфетами.

В ЗАГС, где регистрировали брак, все приехали на извозчиках. Там молодых поздравили и преподнесли им цветы и коробку шоколадных конфет. Эля, чтоб освободить руки, сунул коробку кому-то из гостей, но Рохул Сорке, крикнув «Хап нит!» (не хватай), вырвала коробку, а когда все расселись по извозчикам, положила её рядом с собой. День был жаркий, и конфеты — мало того что растаяли — они подпрыгивали на ухабистой дороге вместе с Рохул Сорке, и, в конце концов, оказались прямо под ней. Что вам сказать… Когда Рохул Сорке вылезла из коляски, у неё был тот ещё вид. Сзади она была вся в шоколаде. Раздался смех. Гита бросилась к ней, чтобы помочь. Но та остановила её: «Их бэд айх, ту мир нит кин тэйвэ» (я прошу вас, не делайте мне услугу) и ушла в дом.

Свадьба была по всем еврейским законам — с раввином, которого привезли из Бобруйска, где он работал в газетном киоске. На свадьбе Рохул Сорке сидела, как потом все говорили, мит а крумэ цуре (с постным лицом). А потом встала и, заявив, что ей не оказали ковэт (уважения), достойного матери жениха, ушла, уведя с собой хосенсад (гостей со стороны жениха). Так могла Дора после всего этого жить в доме Эли?

Элю у нас, в отличие от Эли Гимельштейна, стали называть Эля из Парижа, правда, за глаза. Он знал это, но не обижался. Когда встал вопрос о его трудоустройстве, то Гончарная взяла это на себя. Одни предлагали ему работу в магазине, другие — на базе, третьи ещё что-то, но Эля пошёл на завод «Красный Пролетарий», штамповщиком. В цехе, где он работал, висел лозунг: «Невыполнение сменной нормы — плевок в кровь, пролитую героями». Эля этого делать не хотел и норму выполнял, а потом начал и перевыполнять. Он стал, как тогда говорили, ударником производства. О нём написали в стенгазете. Его фото поместили на стенде «Ими гордится завод». Элю это подхлестнуло. Он стал за смену делать две нормы. И что? А то, что увеличили сменную норму.

Несознательную часть рабочего класса такая новость, естественно, обрадовать не могла. И вот, как-то после ночной смены, к Эле подошли. «Если ты, жидовская морда, будешь и дальше ломать норму, мы переломаем тебе кости». И, отвесив ему для задатка пару тумаков, разошлись.

Утром Эля побежал к Залману Соловейчику, первому силачу во всей округе.

— Ты их запомнил? — спросил Залман.

— Нет, было темно.

— Темно было у тебя в глазах. И вот что я тебе скажу. Гоб нит кайн фарибул (не обижайся), но ты, Эля, очень модный. Что тебе больше всех надо, или тебе некуда девать силу? Так возьми лопату и закидай лужу, что всё лето у тебя под окном. Это же просто пройти нельзя.

Эля намёк понял и больше не высовывался. Так бы он и работал штамповщиком, если бы не смерть Вождя мирового пролетариата, из-за которой в Элиной жизни произошли большие изменения.

В ответ на смерть Вождя был объявлен Ленинский призыв, и партийное руководство на местах стало наперегонки принимать в партию новых членов. Вот так Эля из Парижа стал большевиком. Это событие не могло оставить равнодушной Гончарную. Мнения разделились. И если одни намекали: «Не беспокойтесь. Он из этого что-нибудь да будет иметь». То другие говорили им в ответ: «Если вы хотите мне сказать, что он из этого будет что-то иметь, то мне просто смешно на вас. Он за это будет иметь то, что он ещё хорошо пожалеет за то, что будет иметь».

Действительно, прошло совсем немного времени, и Элю так загрузили партийными поручениями, что он стал приходить домой, когда все уже спали.

— Я совершенно не понимаю твоё спокойствие, майн тохтер (моя дочь), — пилила Гита Шульман Дору. — Тебе что, всё равно, что он приходит так поздно?

— Ай, перестань, — отмахнулась Дора. — Он же занят с партийной работой.

— Я просто на тебя удивляюсь за твою наивность. Не будь ребёнком.

— На что ты намекаешь, хотела бы я знать?

— На то…

И Дора устроила Эле такой скандал, что он на утро побежал к партийному секретарю, товарищу Гусаку.

— Я, конечно, извиняюсь, но от ваших поручений я прихожу домой, когда все уже спят. И этим самым я вызываю у моей Дорочки неудовольствие мной, — и Эля покраснел, — в качестве мужчины.

— Ты что это такое мне говоришь, товарищ Лихтензак, — Гусак даже вскочил со стула. — Ты что это говоришь? Это я тебе даю поручения? Это партия тебе их даёт! И нечего тут проявлять мягкотелость. Ты прежде всего большевик, а потом уже мужчина.

Но Элю всё-таки разгрузили. В это время в партии началась очередная кампания — «Пролетарскую прослойку в культуру!». Вот тогда вспомнили об Элиной анкете, где он написал, что играл на свадьбах у себя в местечке. Его вызвали в партком и сказали, что партия бросает его на культурный фронт. «Главное в твоей работе, — напутствовал его товарищ Гусак, — партийное чутьё». Так Эля из Парижа стал заведовать заводским клубом.

Эта новость разделила Гончарную на два лагеря. Одни говорили, что завклубом — это вам не фунт изюма — Эля ещё себя покажет. Другие пожимали плечами: «Подумаешь, завклубом, а грэйсэ зах (большое дело). Что он с этого будет иметь?». Но и те, и другие сходились во мнении, что Эля из Парижа теперь поднимется высоко. Только извозчик, Шмуэл, который абы почём рот не открывал, заметил, что чем выше поднимется, тем больнее будет падать. А когда его придирчиво спросили, что он, собственно говоря, имеет в виду, Шмуэл сказал: «Вы что, не видите, что делается вокруг…?»

Партийное, беспартийное, но чутьё у Эли имелось. В клубе, в котором, кроме танцев и старых фильмов, ничего раньше не было, стали проводить разные мероприятия, самым значительным из которых была музыкально-художественная композиция «Ленин с нами». Об этом даже написали в газете. В мероприятии участвовали и дети с нашей улицы. Правда, Эле пришлось положить пуд здоровья, пока он уговорил на это мамаш. На представление в клуб пришла, наверное, половина Гончарной. Всем хотелось посмотреть на наших детей. Открыли занавес, и Эля почти уже начал, как вдруг на сцену взобралась Ента Гуревич. «Это что же получается, — подступила она к Эле, — если Нехамкин муж партийный, то её Абрам стоит впереди. А если мой Моня рубит мясо на базаре, то мою Бэбочку засунули в зад? Или вы ставите её наперёд, или я забираю её назад». И Бэбочку переставили.

Я уже не помню всего, что было в этой композиции, но выступление наших «солистов» запомнил. Их было трое: Фейгелэ Двоскина, Бэбелэ Гуревич и мой братишка, Абраша. Когда Фейгелэ звонко продекламировала:

«Я маленькая девочка,

Я в школу не хожу.

Я Ленина не видела,

Но я его люблю». — Зал наградил её аплодисментами. Тепло встретили и Бэбочку, которая, потупив глазки, прострекотала:

«Мимо Ленинской статуйки

Я без дела не хожу.

То с неё пылинку сдую,

То цветочек положу».

Но самый большой успех достался Абраше. Не даром я с ним намучался, пока он заучил свои слова. И не просто так, а с выражением. Авремул не подкачал:

«Это кто за большевик,

Что залез на броневик?

Кепку мятую он носит,

Букву «Р» не произносит» — и все дети — «Ленин!»

Я перевёл дух, когда раздался смех и дружные аплодисменты. Закончилась композиция любимой песней вождя о замученном революционере. И когда прозвучали последние слова песни: «Мы сами, родимый, закрыли орлиные очи твои», у меня, честное слово, выступили слёзы. После вечера к Эле подошёл инструктор горкома: «Молодец! Всё идейно выдержано. Правда, мятая кепка и буква «р», это… как бы тебе сказать… Но в целом всё с партийных позиций. Так и будем докладывать».

Эта композиция имела два последствия. Во-первых, на Гончарной на Элю все стали смотреть другими глазами. А во-вторых, партия бросила Элю на Городской парк культуры и отдыха имени Лазаря Моисеевича Кагановича, верного соратника самого Сталина. Но Эля доверие партии не оправдал… Из-за грачей.

В этом парке росли деревья, с незапамятных времён служившие местом гнездовья и отдыха для грачей. Нигде их в помине не было, а здесь — тучи. Почему они облюбовали именно это место, неизвестно. Зато известно, что каждый вечер грачи слетались сюда на ночлег со всей округи. Ну и что из того, спросите вы. А с того, что этот парк был любимым местом не только для грачей, но и для граждан города. Они приходили сюда послушать музыку, выпить пару кружек пива, одним словом, отдохнуть после трудового дня. Но грачам до их отдыха дела было мало. Они, сидя на ветках, извините за выражение, гадили на верхнюю одежду граждан, что, естественно, приводило последних в крайне нервозное состояние.

Наш Эля, который рьяно взялся за работу и, надо сказать, во многом уже преуспел, решил с этим безобразием покончить. Легко сказать, решил. А как это сделать? Не сажать же на деревья людей, чтобы они отпугивали грачей. Другой бы отступился, но Эля — нет. И вот что он придумал. Первым делом Эля разместил по всему парку громкоговорители и велел изловить грачёнка, у которого отросли перья, подлётыша, как говорят. А потом… Послушайте, что он сделал потом. Вечером, когда грачи, как всегда, стали устраиваться на отдых, Эля зашёл с грачёнком на радиоузел, поднес его к микрофону и стал натурально выдирать из него перья. По всему парку разнесся, усиленный громкоговорителями, отчаянный крик бедняги. Это был не просто крик. Это был усвоенный грачами за сотни тысяч лет их существования сигнал бедствия, опасности. Грачи с шумом взлетели вверх. И каждый раз, когда они пытались сесть, крик грачёнка поднимал их в воздух. Две-три недели таких упражнений и, я думаю, грачи бы покинули парк. Но этого не произошло. И вот почему. В газете появилась восторженная статья известного журналиста Демьяна Горного, где Элю называли новатором-первопроходцем. На Гончарной, передавая из рук в руки газету, с гордостью говорили: «Ну, как вам нравится на нашего Элю? Вот что значит иметь а идыше коп (умную голову)». Сам Эля ходил с довольным видом, и только Дора не разделяла общего настроения: «Бримзих нит (не зазнавайся). Ещё неизвестно, чем всё это окончится».

И правда, Элю вызвали в горком. Там ткнули пальцем в статью и спросили, кто ему это разрешил. Когда Эля заикнулся о том, что это была личная инициатива, ему на повышенных тонах растолковали, что инициатива только тогда хороша, когда её партия спускает сверху. Эля попытался объяснить, для чего он всё это затеял, но секретарь горкома его оборвал: «Что ты мне мелешь! К этому, — и он снова ткнул в статью, — надо подходить с партийных позиций. Ты хоть подумал, куда улетят эти грачи? Нет? То-то же. А если они возьмут и улетят, например, в Польшу, а? Представляешь, наши советские грачи улетят в Польшу! Твоя затея, если ты хочешь знать, попахивает авантюризмом и политической близорукостью».

На следующий день городская газета вышла с разгромной статьёй: «Оденьте очки, товарищ Лихтензак», в которой тот же Демьян Горный, в прошлом Додик Бергман с Малой Могилёвской, называл нашего Элю авантюристом и политическим слепцом. За это Эля мог бы иметь столько, что мало бы ему не показалось. Но в то время в партии полным ходом шла очередная кампания. Выяснилось, что по Ленинскому призыву в неё набрали слишком много. Поэтому из партии, как писали в газетах, стали «вычищать перерожденцев, попутчиков и примазавшихся». Элю вычистили, как примазавшегося, и уволили с работы. Потом про него, к счастью, забыли. Эля первое время страдал, а Дора, успокаивая его, говорила, что он должен молить Б-га, что так легко отделался. На Гончарной Эле тоже сочувствовали и даже порывались сделать из Додика Бергмана фаршмак, но из-за его отца, который был когда-то известным кантором в Хоральной синагоге, не стали. Говорили: «Пусть скажет спасибо своему папе». Но больше всех за Элю переживали мы, дети с Гончарной. Сколько раз Эля давал нам контрамарки на мероприятия, которые проводились в парке… А теперь что? Представляете, как жалко?.. Что до грачей, то их оставили в покое, и они продолжали исправно делать своё дело на отдыхавших в парке граждан.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 23(334) 12 ноября 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]