Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 22(333) 29 октября 2003 г.

Захарий ГРУЗИН (Балтимор)

Крестоносцы ХХ века

Моему другу Давиду, погибшему в Дахау, посвящается

Захарий Грузин родился в Литве в 1925 году. Бывший узник Каунасского гетто и концлагеря Дахау. После войны работал шахтером, грузчиком, токарем, инженером-конструктором, руководителем патентного отдела производственного объединения, специалистом на советско-американо-японском совместном предприятии, преподавал в патентном институте. За участие в разработке приборов для геофизических исследований, получивших золотые медали на международной ярмарке в Лейпциге, награжден медалями ВДНХ разного достоинства. Переехал с семьей в США в 1992 году. Публиковался в журналах «Вестник», «Спектр», газете «Форум».

«Мир прекрасен, одежд его чудных не счесть,
Власть над сердцем людским смог навек он обресть,
Коль по правде — прекрасная эта обитель,
Жаль одно — вот дела в ней бесчестные есть».
                                                                   Омар Хаям, Рубаи

 

Встречи

Проснулся я от внезапной тишины: лежу около стены на соломе, в стене — большая дыра, нары опрокинуты. Еле поднялся, взглянул через проем — светает, еще плохо видно, но вижу сторожевую вышку и не могу понять: там, на вышке стоит вооруженный человек, но вроде бы в гражданском одеянии, с повязкой на рукаве. Уснул опять. Меня разбудил мой друг по лагерю, Еремий. Лежит около меня. Как он меня нашел? Шепчет: «Немцы убежали, обстреляли лагерь и убежали. Нас сейчас охраняют бывшие политические заключенные». Ничего пока не можем понять. Обстановку на фронтах мы не знаем.

Потом все выяснилось. В барак пришли военные, одетые в какие-то, незнакомые нам, униформы, сверху халаты. Говорят по-английски, фотографировали нас, лежащих на полу, показали жестами, что скоро привезут еду, и ушли. Один заключенный, француз, сказал, что он все понял — войне скоро конец, лагерь освободили, а нас посетили американские, английские и французские солдаты и офицеры…

Мало кто верил, что настало время, когда еды будет вдоволь. Еремий притащил из кухни охраны ведро с картошкой. Выкопал ямку, засыпал туда картошку, меня уложил сверху охранять, а сам пошел искать что-нибудь съедобное — а вдруг немцы опять вернутся1?

Днем в лагерь завезли походные армейские кухни. Стали кормить людей.

Доброе дело затеяли, но оказалось оно недобрым: изголодавшиеся бывшие узники, те, которые могли добраться до кухни, хватали по 2-3 миски макарон с тушенкой, ели, прятали, опять просили. Никто не догадался их остановить. К утру многие из них умерли.

От такой участи меня спасло только то, что до кухни добраться я уже не мог, не мог есть, только спал.

·

Это было в самом конце апреля сорок пятого в лагере Аллах2.

Как я туда попал, сразу понять не мог. Помнил только, что несколько дней назад, 24-го апреля, нас построили на площади и лагерфюрер (начальник лагеря) Кирш сообщил, что лагерь, где мы находимся, ликвидируется, и нас переведут в другой.

Опять ликвидация!.. Он добавил, что там нас передадут швейцарскому Красному Кресту на обмен, предупредил, что колонны будут двигаться быстро, что надо стараться, что отставать нельзя. Отставший будет считаться саботажником и за это следует расстрел на месте3

Кто поверил — обрадовался (скоро свобода!), другие сомневались — хватит ли сил на дорогу, но надеялись, что дойдут…

Вывели из лагеря. Впереди — обычная эсэсовская охрана, только с собаками, сзади — группа побольше, по бокам, вдоль колонны — вооруженные карабинами «зеленые» лагерные капо вперемежку с немецкими ополченцами («фольксштурм»), одетые в разные солдатские униформы4.

Лагерь, как только людей вывели, взорвали. Нас погнали в сторону Альп. Охрана орала, что мы двигаемся, как мертвые. Кое-кто стал отставать, их собирали на тележки и везли позади колонны, где была эсэсовская охрана. Многие завидовали оказавшимся в тележках (их везут, а нам идти так тяжело!), но когда услышали автоматные очереди, завидовать перестали.

Тележки наполняли очередными жертвами и увозили. Стали делать это все чаше. Но вскоре эсэсовцам надоело церемониться, и они начали расстреливать отстающих прямо на обочине дороги.

Мы шли несколько дней, ночевали у озера, другой раз — недалеко от какого-то лагеря. В лагерь почему-то нас не впустили.

Кроме двух тележек для перевозки отставших от колонны, была и третья — продуктовая. Ведал этой тележкой политический узник, врач из ревира (медпункта). Мы с ним раньше находились в одной землянке.

Привели этого узника к нам в землянку вечером, когда мы уже вернулись с работы. Штубединст5 сказал ему, чтобы он занял освободившееся место около меня. Начали делить хлеб, и «зеленый» отнял у новичка его порцию хлеба. Мы поначалу объяснили это тем, что новичок сегодня уже получил паёк и второй кусок ему не положен. Но назавтра, когда всех отправили на работу, новичок был оставлен штубединстом для «уборки» землянки. А вечером штубединст повторил то же самое, отнял паек и ушел в свою загородку. Стало понятно, что наш «хозяин» просто издевается над новичком. Я инстинктивно отломил кусочек хлеба от моего пайка и протянул его новичку, но он не стал брать, а сказал:

«Binst du verruсkt?» (ты чокнутый?) Я не понял слово «ферикт» (я подумал, что он спрашивает мое имя) и ответил, что меня зовут Захар. Обстановка разрядилась. Он взял предложенный мною кусочек и сразу проглотил.

Видно было, что он давно голодает. К моему удивлению, каждый из обитателей землянки, следуя моему порыву, выделил по маленькому кусочку из своего мизерного пайка для «красного». Опытный штубединст, зная, чем наша общая реакция может для него кончиться, могут ведь втихую расправиться, струсил. Наутро новичка направили вместе с нами в бригаду электриков на работу. Перетаскивали столбы для телефонной линии. Работал он в нашей команде несколько дней, а потом его забрали …

Кто он, я узнал, когда увидел его с повязкой на рукаве. Оказалось, что он врач, работал в медпункте под началом немецкого ефрейтора, который за какую-то «провинность» отправил его на перевоспитание к нам.

После возвращения в ревир он несколько раз передавал мне понемногу хлеба. На этом наше короткое знакомство закончилось.

Я не знаю, откуда он был родом, но по-немецки говорил без акцента.

На четвертый день похода он меня увидел. У меня была повреждена нога, и я сильно хромал. Он предложил мне лечь в эту тележку с продуктами и накрыл брезентом. Тележку тащили узники. Я помню, как он им сказал: «Этому парню я обязан помочь, помогите мне это сделать».

Я лежал под брезентом и страдал от голода. Каким-то образом достал из какой-то коробки суповой брикет и стал его грызть. Брикет не подавался, но, несмотря на то, что он был очень соленый, я его потихоньку доконал. Сколько времени меня везли, я не знал, очень хотел пить, но терпел, вылезти из-под брезента было нельзя. Я так ослаб, что даже уснул. Вечером меня высадили.

Шли дальше. Куда нас ведут, никто не знал…

Утром мы попали под налет американской авиации. Нам приказали залечь у обочины дороги. Было любопытно смотреть на эсэсовцев во время налета. Они залегли между нами, узниками, некоторые со страху даже нашими шапочками накрыли свои головы. Никто из нас не пострадал, видимо, летчики разобрались, что за колонна и улетели дальше. Когда налет кончился, солдат кинул мне обратно мою шапочку и сказал: «Забери свою вшивую дрянь, вставай, свинья». Вот так…

Когда стали восстанавливать колонну, выявилось отсутствие врача. Эсэсовцы направили на нас автоматы и приказали стоять, не шевелиться. Собак пустили по следу, вскоре мы увидели окровавленного, искусанного беглеца. Притащили его и тут же пристрелили. Был он одет в гражданскую одежду, но без цветных полос, он их отпорол, когда убегал6.

Как лианы, цепляясь друг за друга, доплелись мы до очередного лагеря. Это был лагерь Аллах — второй по величине после центрального лагеря. Там стали нас сортировать. Всем было приказано самостоятельно, без поддержки пройти двадцать шагов. Тех, кто прошел, повели дальше, а остальных, меня в том числе, загнали в лагерь. Мы лежали там, кто где упал, были рады, что нас никуда больше не гонят, не надо двигаться. Почти не чувствовали голод, неудержимо клонило ко сну…

Ночью мы услышали сильную стрельбу из пушек, но это уже никого не волновало — очень хотелось спать…

·

На следующий день после освобождения к нам в барак опять пришли корреспонденты, стали спрашивать, кто из какой страны, фотографировали. Говорили, что как только окрепнем, нас сразу отвезут домой. Я им сказал, что я из Литвы. Но когда меня спросили, хочу ли я вернуться домой в Литву, я не знал что ответить. Я отвык от этих слов — «дом», «домой». Где этот дом, какой дом, где мои родители, братья, мои друзья?

С матерью нас разлучили по дороге, еще около Данцига, а с отцом и братом — полгода назад, когда меня перевели из лагеря № 1, где они остались. Там же остались мой школьный друг Давид и его брат Рувим. Не давала покоя мысль: где все они теперь, после этой злополучной «эвакуации», что с ними?

Лежал я тогда в бараке и думал: вот если бы здесь, рядом со мною был сейчас мой друг Давид, то мы бы вместе могли обсудить, как и что нам делать дальше. Но где он, Давид? Я все вспоминал, как он плохо выглядел во время нашей последней встречи в лагере №1. Тогда я никак не мог предположить, что это и есть наша последняя встреча с ним, моим лучшим другом, которого я знал с ранних гимназических лет.

8 июля 1944 г. эсэсовцы приступили к ликвидации оставшегося жилья Каунасского гетто, целенаправленно поджигая один за другим уцелевшие дома, чтобы заставить прятавшихся там евреев покинуть свои убежища. Многие погибли в огне, ещё больше было схвачено и отправлено в концлагеря. Менее 100 человек спаслись к моменту освобождения Каунаса.

Мы всегда с Давидом были неразлучны. Вместе делали домашние задания, вместе занимались в разных кружках, выступали на спортивных соревнованиях, вместе играли в школьном оркестре, строили авиамодели. Вместе попали в Каунасское гетто, а при его ликвидации, в июле 1944 — в один эшелон, даже в один вагон. В концлагере нам были присвоены номера — тоже рядом. Но там, в лагере, нас разместили в разных землянках, работали мы в разных местах и почти не встречались.

В то злополучное утро было объявлено, что все узники остаются в лагере, что будет объявлен «дневной», или «срочный» аппель (построение). Нам всем только оставалось гадать, что нас ждёт — «наказание» или опять «селекция»7

Выходных дней у нас почти не было, а нерабочий день в середине недели сулил «урок на память», очередную беду. Аппели были разные. На заре — утренний и выход на работу. По возвращению — вечерний аппель. По ночам лагерное начальство часто устраивало «воспитательные аппели». Во время этих «ночных уроков» приходилось стоять по стойке смирно по 2-3 часа, иногда и больше. Всё зависело от настроения начальника лагеря или рапортфюрера (руководителя рапортом).

Недалеко от туалетов, там, где заканчивался «Appelplatz» (площадь для построений), плотники, под командованием рыжего оберкапо8, сооружали настил и широкие ворота. Думали, что это новое «сооружение» строят в «воспитательных» целях, или что это будет трибуна для начальника лагеря, или даже сцена для концертов (бывало, в немецкие праздники перед эсэсовцами играли узники-музыканты)…

Но слишком хорошо мы подумали об эсэсовцах.

Соорудили виселицу…

Построили нас не как обычно, лицом к казармам СС, т.е. к входу в лагерь, а наоборот — лицом к туалетам, рядом с которыми была построена эта виселица. Ждали…

Последовала команда «Ахтунг!», потом «Митзен — ап!» (шапки снять!), и все замерли. Появился лагерфюрер со своей свитой СС. За ним группа лиц в партийной форме и команда очень важных на вид, напыщенных, новоиспеченных молодых эсэсовцев. Все «гости» лагеря разместились у помоста.

После внушительной речи главного партайгеноссе перед «гостями», из подвала, где хранили лёд, привели четверых избитых до полусмерти узников. Рыжий Вилли завёл их на помост. Веревок не было видно.

Ждали. Думали: а может, просто пугают? Может, только палками накажут, и на этом все кончится? Но уж слишком много «гостей» для такой обыденной экзекуции, как наказание палками…

Рыжий оберкапо, как кошка, забрался на перекладину, за какие-то минуты соорудил из предлинной веревки пять петель и опустил их над головами жертв. Комендант зачитал приговор, в котором было сказано, что у одного из этих бедолаг в ботинке был найден кусок газеты, что он и стоящие рядом его сообщники намеревались использовать германскую газету для антигосударственной пропаганды среди гефтлингов9, что они готовили побег. Четверо из обвиняемых здесь. Они приговорены к смертной казни через повешение, а с главным, пятым, должны разобраться в центральном лагере10.

С заметным наслаждением Вилли набросил петли на шеи жертв. Мы видели его довольное садистское лицо, когда он приводил приговор в исполнение. Шутки ради он засунул в свободную петлю и свою голову. Комендант тут же сказал ему: «Вилли, дас паст фор дих аух» (Вилли, это для тебя тоже подходит). Гости посмеялись и разошлись.

Команды «вольно» долго не было. Я стоял в колонне и рассматривал казненных. Среди них я увидел парнишку лет пятнадцати, другие были чуть постарше. Кто они и откуда их привезли — нам это было неизвестно.

Это был подготовительный спектакль для новоиспеченных эсэсовцев и одновременно показательный урок для нас, узников, чтобы мы не забыли, что находимся в «показательном по дисциплине и порядку концлагере»…

Узники Дахау на работах в каменоломнях

Нас продержали там еще час, а затем распустили по землянкам. Когда узников строили, я увидел Давида в соседней колонне и подал ему знак, чтобы он подождал меня.

Наша встреча была случайной, мы с ним очень редко могли видеться, тем более общаться. Работали в разных бригадах. В обычные дни рядовые узники не имели свободного времени для хождения по лагерю. Заходить в чужую землянку было запрещено и опасно: у самого входа всегда дежурил штубединст (ответственный по землянке или бараку). Он встречал чужака увесистой палкой. Ею же выгонял из землянки на «Appellplatz» своих «ленивых еврейских свайне» (свиней). Тем же орудием считал оставшихся неподвижно лежать на нарах узников…

Бригады во время «аппелей» строились на строго определенном месте в своей колонне. Вечером, после аппеля и стояния в очереди за супом все узники торопились в свои землянки, чтобы присутствовать при дележе хлеба и получить свой паёк. Ели в спешке остывший брюквенный суп, сидя на спальном настиле в землянке. Снимали деревянные башмаки, клали их под голову (чтоб никто не поменял), не раздеваясь, падали на настил – нужно было успеть немного поспать до очередного аппеля. После изнурительного дня никто и думать не мог об общении.

После аппеля ко мне подошел Давид. Мы разглядывали друг друга. Он изучал меня, я — его. Я был потрясен его страшным видом, он совсем не походил на того аккуратного крепыша, которого я знал до войны, даже выглядел как-то растерянно.

Я тогда подумал, что обо мне он, видимо, такого же мнения. У меня вид был не лучше…

Давид спросил, знаю ли я, где проходит фронт. Я не знал. Я спросил про Рувима, его младшего брата, который находился с нами, в этом же лагере. Давид мне сказал, что Рувим очень ослаб. Давид опасался, как бы брата не отправили в лагерь № 4, в так называемый «Shonungslager»11 (лагерь для поправки здоровья). Узники этот лагерь называли «холодный крематорий».

Вспомнили, как мы спорили в школе, что самое важное в жизни человека. Теперь, по прошествии почти четырех лет с того времени, мы убедились, что самое главное в жизни каждого — это суметь сохранить своё достоинство и не терять надежду…

Помню, перед расставанием, Давид сказал:

«Научимся ждать, и надежда появится, только надо очень хотеть дождаться и суметь выдержать, даже когда ты находишься перед виселицей».

Это были его последние слова, обращенные ко мне, я их до сих пор помню.

На следующее утро мы увидели и пятого — главного из «заговорщиков-беглецов». Он висел рядом с повешенными накануне. Оказалось, что ночью «тотенкоманда» (похоронная команда) доставила его к виселице, и рыжий капо подвесил его рядом с остальными. Этот пожилой узник перед казнью уже не дышал, он умер в подвале от переохлаждения (вот почему спектакль прошел без его участия)…

Я уверенно беру в кавычки слова «заговорщики-беглецы», потому что в нашем лагере ни о каком побеге не могло быть и речи. Некуда было бежать. Разве только на электрические провода заграждения… Тем более таким изнуренным узникам, как мы. Лагерь находился на территории Германии. Любому «беглецу» стоило лишь попасть на глаза местному жителю, и он бы моментально оказался в лапах гестапо.

За всё время моего пребывания в концлагере я не слышал, чтобы кто-нибудь пытался бежать оттуда. Лагерное руководство Дахау было так уверено в невозможности побега, что там даже не татуировали узникам номера.

Раппортфюрер, как положено, сделал несколько снимков для иллюстрации отчета перед руководством центрального лагеря. На этом «учебное мероприятие» для новоиспеченных руководителей концлагерей закончилось…

Из рассказа моего младшего брата, который тогда находился в одном лагере с Давидом и Рувимом, я узнал, что в декабре 1944-го Рувим совсем ослаб. Давид не хотел, чтобы Рувима, такого слабого и больного, отправили одного в другой лагерь. Мой брат видел, как их обоих, закутанных в драные одеяла, повезли на тележке. Давид сказал ему: «Нас везут в другое место на короткий отдых. Отдохнем и вернёмся назад». Я уверен, что Давид знал и понимал, куда их отправляют, но не отпустил своего младшего брата одного умирать. Они, конечно, не вернулись…

Невольно задаю себе вопрос: мог бы Давид поступить иначе? Не смею ответить. Знаю одно: он всегда поступал правильно.

Так случилось, что в живых осталась только мать Давида. Его отца убили погромщики в Каунасе, недалеко от дома, в первые дни войны. Младшего брата увезли из гетто во время «Детской акции»12. Его мать, Соня, после освобождения из концентрационного лагеря Штуттгоф (Stuthoff) долгие годы искала своих детей, Давида и Рувима, искала по многим странам, не хотела верить в их гибель.

31591 — такова цифра установленных имён людей, замученных в лагере Дахау в период с 1933 по 1945 г. Но многие имена тех, кто попал в Дахау, так и остались неизвестными.

Я был потрясён странными совпадениями, которые обнаружил в документах архива музея Дахау, касающихся членов семьи моего друга Давида: его средний брат, Рувим умер 17 декабря в 17-тилетнем возрасте, в день 40-летия его матери.

Давид очень любил поэзию. Часто читал во время школьных концертов и свои стихи. Знал произведения многих поэтов. Даже сочинения у него получались короткие, как стихи.

Как-то, когда мы встретились в одном из разрушенных зданий Ландсберга (нас тогда отправили на расчистку зданий от неразорвавшихся бомб после бомбардировки города союзной авиацией), я его спросил, сумеет ли он написать стихи о лагере. Он мне ответил, что голод утоляет стихами о лагерной жизни и что после освобождения он попробует их записать. Мне он посоветовал запоминать «Уроки»…

Я запомнил много лагерных «Уроков». Запомнил также и наше с Давидом приподнятое настроение, и надежду на приближающуюся свободу, и даже удовлетворение и радость, когда мы увидели разрушенные здания Ландсберга. Того самого баварского города Ландсберга, где, находясь в тюрьме, Гитлер надиктовал свой человеконенавистнический опус «Майн кампф» (Моя борьба).

Запомнил и напутственные слова Давида, которые он мне сказал тогда у виселицы: «Надежда обязательно появится, только надо уметь верить и ждать».

Давид верил и ждал …

Через неделю после нашей последней встречи меня перевели из первого лагеря в лагерь под номером 11. Моего отца и младшего брата оставили в лагере № 1. В этом же лагере на некоторое время остались Давид и Рувим, но, как я потом узнал, их обоих переправили в лагерь № 4.

Мне трудно представить себе, как Давид смог продержаться в условиях 4-го лагеря два с половиной месяца.

Со дня его гибели до освобождения оставалось совсем немного, всего 60 дней. 29 апреля 1945 года союзными войсками были освобождены узники Дахау, а также мы, те узники, которые находились на «марше» к Тиролю…

Образцовый учебный центр крестоносцев

«… Был грозен срыв, откуда надо было
Спускаться вниз, и зрелище являл,
Которое любого бы смутило…»
                            Данте Алигери «Божественная Комедия»,
                                                   «АД» (из песни Двенадцатой)

Первый концентрационный лагерь в фашистской Германии появился всего через 2 месяца после прихода Гитлера к власти.

В марте 1933-го, по распоряжению Гиммлера, бывший пороховой завод близ города Дахау был превращен в концентрационный лагерь для содержания в нём инакомыслящих граждан Третьего рейха. Первоначально лагерь был рассчитан на 5000 политических узников. Вскоре туда стали направлять наряду с политическими (коммунистами, социал-демократами) также и евреев, цыган, критиков режима, оппозиционно мыслящих священников, гомосексуалистов, уголовников13.

С 1937 года началось расширение лагеря и превращение его в учебный центр для эсэсовского персонала. Таким образом, черный день 22-го марта 1933 года обозначил рождение чудовищной системы концентрационных лагерей, через которые прошли почти 18 миллионов узников.

Дахау считался образцовым концентрационным лагерем («Musterlager»). Этот лагерь служил моделью при организации новых. Именно в Дахау проходили подготовку «курсанты» СС, многие из которых стали видными нацистами или комендантами лагерей смерти. Достаточно заметить, что свою карьеру здесь начали самые известные палачи:

Адольф Эйхман (Adolf Eichman) — автор программы «Окончательного решения еврейского вопроса» — поступил в Дахау в качестве унтершарфюрера (сержанта) в 1934 году;

Рудольф Гесс (Rudolf Hoss) — будущий комендант лагеря смерти Освенцима, был блокфюрером и рапортфюрером Дахау с 1934 по 1938 гг.;

Макс Коэгел (Max Koеgel) — будущий комендант лагерей Равенсбрука, Люблина, Флоссенбурга;

Йозеф Крамер (Josef Kramer) — будущий комендант лагерей Освенцим-Биркенау, Берген-Белзен.

Несмотря на то, что концентрационный лагерь Дахау не считался лагерем смерти, там погибли тысячи узников — от голода, непосильного труда, сверхжестокого обращения и антисанитарных условий, а также от псевдомедицинских экспериментов.

Этот лагерь, как и многие другие, был направлен на «уничтожение узников через труд» («Vedrnichtung durch Arbeit»).

О высокой смертности в лагере говорит тот факт, что к началу 1940 года в Дахау уже был построен собственный крематорий. А вскоре, через два года, в 1942-ом, «Для ускорения окончательного решения еврейского вопроса» — и второй, более обширный крематорий с газовой камерой.

Однако точных данных об использовании газовой камеры нет. За 12 лет «работы» концлагеря и его отделений официально зарегистрировано 31.951 смертельных случаев. Но в это количество не включены жертвы гестапо и те узники, которых уничтожили по так называемой программе «Избавление от комиссаров». Сюда также не включены многие тысячи узников, которых направляли из других лагерей в сторону Тироля на уничтожение перед самым окончанием войны, во время «Марша Смерти».

В сущности, по количеству погибших в лагерном комплексе Дахау существовал двойной учёт: сюда не включали тех изможденных и больных узников, которых отправляли из Дахау после селекции в другие лагеря «на спецобработку» или для «прохождения лечения». «Транспорты» с обреченными уходили в Освенцим, Линц, Флоссенбург, Матгаузен и другие лагеря смерти, а из рабочих лагерей «транспорты» шли в Дахау. В статистике смертности Дахау не учитывались также узники, которые погибали по пути в лагерь…

И действительно, для чего им, палачам, нужно было вести учет и записывать имена сожженных? Мертвых — сразу в огонь, а полуживых — из вагонов в газовые камеры. Учет им был ни к чему… Такой порядок был установлен во всех лагерях.

О том, в каких условиях находились жертвы, которых отправляли на уничтожение, можно узнать из свидетельских показаний бывшего участника восстания в рабочей части лагеря смерти Собибор Ихазкиеля Менхе:

«… 25 июня 1943 года из Вильнюса в Собибор прибыл очередной «транспорт». В каждом из 10 вагонов было по 200-250 мужчин и женщин. Когда вагоны открыли, выяснилось, что больше половины умерло в дороге. Все люди в вагонах были без одежды. Умершие лежали на полу, а остальные, полуживые, сидели на телах умерших…

…Мы видели, как в одном из вагонов совершенно голая девушка сидела на теле своего умершего отца (в вагоне весь пол был уложен трупами), а обершарфюрер СС Френцл, увидев это, радостно воскликнул: «О, какое прекрасное зрелище…»14

О масштабах распространения Зла (если зло поддаётся измерению) на примере Дахау можно судить из того, что в годы войны этот концентрационный лагерь имел: 160 (сто шестьдесят!) внешних команд («Ausenkomandos»), 9 подкоманд и два построенных в 1944 году лагерных комплекса — комплекс из 11-ти лагерей в Kaufering (Кауферинге) и комплекс в Muhldorf (Мюлдорфе) из 4-х лагерей.

Через Дахау прошли регистрацию 206.000 узников. Как было отмечено выше, советские военнопленные, которых направили в Дахау на расстрел в конце войны, и узники, которые погибали по пути к Дахау или во время «маршей» учету не подлежали!

·

В начале июля 44-го меня из-за поврежденной руки перевели со строительства аэродрома обратно в центральный лагерь (т.е. на сокращенную территорию бывшего гетто). Там я нашел моих родителей и младшего брата, встретился с другом Давидом и соседом Максом, будто бы оказался дома, среди родных и друзей, которых я не видел со дня превращения гетто в концлагерь в ноябре 43-го года.

Но радоваться воссоединению пришлось недолго15.

Через два дня после моего возвращения в центральный лагерь комендатура сообщила, что лагеря ликвидируются в связи с вероятной бомбардировкой территорий гетто вражеской авиацией. И, «с целью обеспечения безопасности и сохранения рабочего контингента» было решено переселить узников лагерей в более безопасное место. Одновременно предупредили, что после отправки эшелонов всё будет взорвано, а попытавшиеся остаться будут расстреляны «за саботаж».

«Ликвидация» — обширное понятие… Что или кого будут ликвидировать? Лагеря или узников одновременно с лагерями? Никто не знал, что нас ожидает, как поступить.

Наш сосед Макс, беженец из Германии, разъяснил, что единственный выход — это покинуть окруженный эсэсовцами лагерь, оставаться там нельзя. И вот мы идем к воротам. Держимся группой: Макс, наша семья — отец, мать, мой младший брат и я, дядина семья — 4 человека, а также мой друг Давид с матерью и братом.

Многие не поверили коменданту, решили остаться, построили примитивные убежища, попрятались, прятали детей, надеялись дождаться прихода частей Советской Армии, которая находилась в то время около Вильнюса, примерно в 100 км от Каунаса. Однако всё оказалось напрасным. Всех нашли, забросали гранатами или расстреляли. Гетто взорвали. Во время ликвидации гетто с 8-го по 13 июля 1944-го от рук зондеркомандо погибло более 1200 человек…

Колонну вышедших из гетто жителей конвой отвел на товарную станцию. Там стояли загаженные вагоны для скота. Оказалось – для нас. Макс посоветовал двигаться к хвосту состава:

— Вдруг для нас не хватит места в эшелоне, тогда, может, оставят на время в городе, а там видно будет. В любом случае, имеет смысл попасть в хвостовые вагоны, там должно быть просторней.

К сожалению, Макс ошибся, и да еще как! Растолкали по 60 человек в каждый вагон, а в 2-х последних, — остаток, по 70 и больше. Нас спрессовали, как кильки в консервной банке. Охрана поработала — места хватило для всех. Задвинули двери, закрыли на задвижки и повезли…

Было странно, что при погрузке охрана не обращала внимания на наличие малолетних детей. Куда будут направлены «транспорты» никто не знал. Надеялись на лучшее…

У меня к больной ладони были прибинтованы кусачки для резки проводов. Я потихоньку сумел их показать Максу. Он понял меня и спросил, умею ли я прыгать на ходу? Я кивнул в ответ – мол, невелика наука, попробуем.

Надрезали с трех сторон колючую проволоку на окошке и отогнули кверху, чтобы не цепляться. Но к лазейке пробралась группа молодых ребят, отодвинули меня, сказали, что сначала прыгать будут они, а я — после них.

Моя мать заметила наши приготовления и сказала: «Тебе не к кому бежать, без денег ты никому там не нужен, а здесь мы все вместе, надо надеяться».

Так моя мать и не пустила меня. Она была права, бежать было некуда16.

Восьмой, последней из группы беглецов, была девушка, ее заметили и застрелили. Прыгали не только из нашего последнего вагона, но и из других. На повороте охрана увидела беглецов. Остановили состав, пустили по следу собак. Пойманных узников перестреляли, и трупы забросили в вагоны. Для острастки дополнительно казнили еще десять узников, и состав отправился дальше.

Выяснилось, что нас везут в направлении к Данцигу. На станции Тигенгофф, недалеко от концлагеря Штутгофф, «транспорт» разделили. Мужчинам было приказано оставаться в вагонах, а женщин и детей высадили.

Моя мать отдала нам всю еду — всё что мы сумели прихватить с собой в дорогу, посмотрела на нас и сказала: «Наверное, больше я вас не увижу».

Так оно и случилось…

После войны я встретился в Литве с моей тетей, она мне рассказала, что, когда в Штутгоффе увидела, что мою мать куда-то везут, тетя захотела присоединиться к ней, она боялась остаться без опеки. Моя мать ей крикнула: «Оставайся, со мною ты еще скорее пропадешь».

Это было в конце декабря 44-го. Тетя также рассказала о том, как моя мать всё время переживала, что не разрешила мне выпрыгнуть из вагона — вдруг нашёлся бы добрый человек, помог бы мне – так хоть кто-нибудь один из нашей семьи остался бы жив…

Поезд после Тигенгоффа направили в сторону Берлина. Макс прошептал, что раз нас везут на Берлин, а не в Польшу, есть надежда на лучший исход. В Берлине поезд остановили, но двери не открыли. Макс никого не подпускал к окошку и все шептал: «Я в родном Берлине, опять я увидел Берлин». Мне было странно слышать такие слова, никак не мог понять, почему он так страстно любит свой Берлин — всеми ненавистную столицу страны зла?..

Нас везли из Каунаса в Дахау пять суток. Последнюю, третью остановку «транспорта» охрана сделала по прибытии на станцию Кауферинг (70 километров от Дахау).

Последовала команда — «освободить вагоны!». А как?!

Ноги, онемевшие за пять суток стояния в грязных телячьих вагонах, не слушались, люди не могли сдвинуться с места.

Но нас, грязных, голодных, не похожих на людей, все-таки высадили. Приказали строиться, и под усиленной охраной погнали вперед. Мы двигались, как сонные мухи, держась друг за друга, чтобы не упасть.

После двухчасовой «разминки» мы увидели огороженный пустырь с какими-то невысокими строениями. Издалека были видны сторожевые вышки. Последовал приказ построиться по пятеркам и строго держать равнение при проходе в лагерь…

У входа стоял эсэсовец и тщательно проверял наши пятерки. Макс, знавший лагерные порядки, сказал, что раз считают — это хороший знак, без «прибыльной» работы не останемся, тем более, что на территории нет высоких труб… Тут же он велел мне «не светиться» и снять бумажный бинт с искалеченной руки…

Начались лагерные будни.

Нас не только сосчитали, но и зарегистрировали по «специальностям», велели всё с себя снять, сдать деньги, драгоценности, письма, даже фотографии. Остригли наголо, помазали какой-то зеленой, резко пахнувшей жидкостью, выдали полосатую куртку, брюки, шапочку и башмаки на деревянной подошве (нижнего белья нам не полагалось). Присвоили номер, прикрепили каждого к рабочей бригаде, и все. Думали, что нас отправят в душ, дадут умыться, но оказалось, что «баня» — только для «избранных».

Опытные узники подсказали, что никто не должен во время регистрации указывать, что он работник умственного труда, но некоторые не придали значения этому совету и вскоре поплатились за свою оплошность. Не ведали они, в чьи окровавленные руки попали.

Перед концом войны нацисты пытались скрыть следы своих преступлений. На этой фотографии изображена машина-дробилка костей, использовавшаяся для переработки того, что нельзя было сжечь. Мужчина справа, по фамилии Корн, член внутренней зондеркоманды, составленной в основном из заключённых-евреев, за 3 месяца работы в зондеркоманде ликвидировал около 46000 трупов, включая останки своей жены.

До того, как нас отправить по фанерным (или картонным) палаткам, объявили аппель — общее построение. Когда построились, оберкапо сообщил, что ему нужны десять человек умственного труда, хорошо владеющие немецким языком, для работы в канцелярии. Вышли. К ним пристроились еще двое, бывшие капо из гетто. Видимо, они решили, что без их участия в лагере порядка не будет.

Я, по глупости, предложил Максу попробовать новую работу, так как знал, что он — инженер. Он спросил, помню ли я, что случилось с интеллигенцией гетто в начале войны. Макс остался на месте, потом он мне сказал, что чувствовал, какая предстояла «работа»17.

Лагерьфюрер, маленького роста толстый эсэсовец, сообщил нам, что отныне мы гефтлинги (заключенные), и поэтому мы должны отзываться только по номеру, что больше у нас имен нет, что имена свои можем засунуть… (не решаюсь закончить фразу, но после его речи мы ему присвоили эти его слова в качестве клички). Кроме того, мы не должны забывать, что главное для нас — это труд, дисциплина и порядок. А порядок, как он убедился, мы не уважаем. Некоторые свиньи, вместо того, чтобы честно сдать деньги, принадлежащие только рейху, выбросили их в туалет. Так вот эти «геологи» — он указал на группу «работников умственного труда» — и будут доставать их из туалета. И до тех пор, пока не будет выловлена последняя купюра, все будут стоять на площади. Бедных «геологов» заставили раздеться и нырять в туалетную жижу, пока они не завершили «поиски».

Не знаю, чем это «купание» кончилось для несчастных. Больше я их в лагере не встречал.

После «спектакля» мы попали в «дружеские» объятия местных капо, наших будущих начальников и «воспитателей». Нас всех распределили по палаткам. Я оказался в бригаде электриков, а мой отец, брат и Давид с братом — в бригаде строителей. Дядя, мои два двоюродных брата и Макс — в бригаде транспортников.

Один из старожилов Дахау (он работал на строительстве землянок в нашем лагере) просветил нас, что вся власть внутри лагеря принадлежит капо. Эти «зеленые» специально присланы для наведения и поддержания образцового порядка в лагере. «Зеленым» подчинены все, кроме старосты лагеря, начальника и работников канцелярии, а также членов похоронной команды (все «красные»).

Этот «опытный», или «заслуженный» геффтлинг предупредил нас, что мы должны усвоить и запомнить очень важные правила лагерного поведения:

Первым долгом никто не должен выделяться, проявлять какую-либо инициативу, тем более, первым заговорить с капо; нельзя забывать, что все они — озлобленные «зеленые»;

Второе — кормить будут очень плохо. Чтобы выжить, надо забыть, что ты голоден, просто не думать о еде;

Горячей воды в лагере не бывает, мыла тоже нет. Важно следить за своей одеждой и, по возможности, прожаривать на стенке буржуйки в бараке;

Не перечить и не вступать в полемику со «штубедитстами». От этих шакалов бывает очень много неприятностей (но с ними можно втихую расправиться);

И последнее — беречь ноги. Больные ноги — это начало гибели.

Показал, как в деревянную обувь удобнее положить бумагу, чтобы не испортить ноги.

Он также научил нас, как из мешков из-под цемента можно сделать кальсоны и утеплительный жилет. Показал на ограждения и вышки и добавил: «Другого нам пока не дано, придется привыкать».

Действительно, пейзаж вокруг нашего нового обиталища был довольно мрачный. Пустырь, примерно 1,5х1,5 километра, огорожен двойным забором из колючей проволоки, между заборами, на изоляторах — электрические провода. В центре лагеря — огромная площадь, а вокруг нее круглые фанерные времянки — наши «хоромы», несколько финских домиков и туалеты.

Снаружи лагеря размещены деревянные казармы СС, такое же здание у ворот внутри лагеря — для канцелярии. Ни одного деревца, ни травинки — ни на территории, ни вокруг, голая утрамбованная земля и все. Вот к этому наш уважаемый друг советовал нам привыкнуть. На долго ли нас хватит?..

В первую же ночь нам выпала возможность осмотреться и познакомиться с порядками в лагере. В два часа утра нас подняли на «учебный аппель».

То, что мы теперь «пронумерованные роботы», а не люди, как нам объяснил лагерфюрер, нам стало понятно после того, как капо выгнали нас на площадь, освещенную со всех сторон прожекторами, и как ловко они орудовали длинными палками, когда выравнивали пятерки в колоннах.

Для начала нас тренировали, как надо встречать начальника лагеря во время построений. По команде «смирно» все колонны должны замереть. По второй команде «Митзен ап» (шапки снять) все должны были одновременно, в один миг, снять шапочку и ударить ею о бедро.

Команду повторяли до тех пор, пока общий удар шапочками о бедро не был похож на выстрел. После этого наступала мертвая тишина. Никому не было дозволено даже пальцем пошевелить, тем более переминать отекшие ноги.

Оберкапо остался доволен тем, как мы быстро, всего за два часа, усвоили «курс молодого узника». Нас распустили по «юртам», как мы прозвали наши фанерные спальные бараки, до следующей проверки.

Во время утреннего аппеля встали строго по бригадам. Однако всех для начала, независимо от «специальности», отправили на стройку. Основную специальность «бери больше, кидай дальше», или, как немцы нас называли, «строитель», нам присвоили еще в Каунасе. Кроме «строителя», у меня были и другие профессии: «дорожник» — это когда перетаскивали рельсы, «электрик» — работа в бригаде по перетаскиванию телефонных столбов и рытью ям под них.

Там, в гетто, мы были заняты на работах по передвижению разных грузов, рельсов, столбов, земельных работах при строительстве аэродрома. А здесь нас направили на строительство огромных секретных подземных сооружений18.

Работа, хоть и знакомая, но люди сотнями начали падать от невероятно тяжелых условий труда, голода и зверского обращения как мастеров на стройке, так и охраны, и, особенно, капо.

Лагерь постоянно пополнялся новыми узниками из разных стран. Хотя большинство из них быстро гибло от непривычных условий, количество узников в лагерном комплексе никогда не падало ниже десятитысячной отметки.

Помню, как к нам в лагерь прибыл транспорт с венгерскими евреями. На какое-то время они оказалось в лагере в большинстве. Всюду звучала венгерская речь. Но уже через пару недель её уже почти невозможно было услышать. Мало кто из этих людей остался в живых. «Тотенкомандо» (похоронная команда) не успевала доставать умерших из землянок. Изможденных узников стали отбирать и отправлять на «отдых».

Такая же участь была уготована всем нам здесь, в лагерном комплексе Кауферинг.

По этому поводу бывший узник нашего лагеря, журналист Исраэл Каплан писал:

«…Последний транспорт из Кауферинга в Освенцим был отправлен 25 декабря 1944-го. С этого времени Кауферингские лагеря перешли на «самообслуживание». Лагерь №4 стал «санаторием» для лечения изможденных и искалеченных узников-«мусульман».

В лагерь №4 отправлялись не только неработоспособные, но и узники, которые еще могли двигаться самостоятельно, более или менее здоровые. Шансы узников «пережить это время» моментально падали, приближаясь к нулю, как только они поступали на «лечение» в лагерь №4, который за последние месяцы служил в качестве лагеря смерти («холодного крематория»).

В этом лагере «отдыхающие» уже были освобождены от всего: от работы, от проверок и построений. Здесь «пациенты» не могли даже мечтать о минимальной, необходимой для поддержания жизни пище. Паёк был наихудший, почти ничего. К тому же заключенные были почти голые, потому что при транспортировке в лагерь №4 у них отнимали последнюю одежду, часто и одеяло, и башмаки, взамен же ничего не давали…

…О какой-либо медицинской помощи или надлежащем санитарном надзоре не могло быть и речи. Заключённые должны были лежать в землянках на мокрых досках и ждать…

Основной интерес руководства лагеря был направлен на точный ежедневный учет об умерших и количество «мест» для новых пациентов»19.

Окончание следует.


1Еремий и его жена находились вместе со мною в лагере «военнопленных» в Каунасе. Работали в одной бригаде при строительстве аэродрома. Мы вместе оказались в лагере №1. После высадки женщин и детей в Тигенгоффе его жена оказалась единственной женщиной в «транспорте» на Дахау. О Еремие и его жене, которым я обязан своим спасением, в «Вестнике» № 10 (112) 1995г. был опубликован мой очерк «Мелодия и эхо».

2Лагерь Аллах находился в 7 километрах от центрального лагеря Дахау.

3Эсэсовец Кирш был пойман после освобождения лагеря № 1 и там же повешен.

4«Зеленые» — все заключенные, кроме своего номерного знака, обязаны были носить на одежде цветной треугольник, обозначавший причину нахождения в лагере. Зеленный треугольник носили немцы, осуждённые за воровство, грабеж, рецидивисты, насильники. Красный треугольник носили евреи и политические заключенные. Евреи иногда отмечались дополнительным желтым треугольником или желтой шестиконечной звездой. Узников называли по цвету треугольника: «красный», «зеленый»…

5Штубединст — заключенный, отвечающий за порядок в бараке, землянке. Штубединстов обычно назначали из «зеленых» немцев — уголовников и прочих негодяев.

6Все узники носили полосатую одежду. Проминентам («важным» узникам) разрешалось носить гражданскую, но на спине и на брюках были нанесены (или пришиты) полосы из цветной ткани).

7Селекция — во время акции Гестапо и СС проводили отбор людей по состоянию здоровья или возрасту. Людей старше 50 лет, детей до 12 лет и больных выявляли во время селекции и отправляли на уничтожение.

8Капо — заключенный, старший по сотне или рабочей бригаде, отвечающий за порядок на рабочем месте, по дороге на работу и в лагерь.

Оберкапо (старший капо) — заключенный, которому подчинялись внутрилагерные капо (капо по кухне, складов и другие). Он подчинялся только лагерэлтесте и лагершрейберу.

Лагерэлтесте — заключенный, отвечающий за порядок и выполнение приказов лагерфюрера. Только он и лагершрейбер имели право обращаться к лагерфюреру (начальнику лагеря).

Лагершрейбер — заключенный, отвечающий за учет в лагере, руководил канцелярией, составлял рапорта.

Тотенкомандо — бригада узников по сбору и перевозке умерших. В их распоряжении были двуколки, которые они таскали по землянкам, собирая умерших.

9Haftling (гефтлинг) — заключенный.

10Центральный лагерь Дахау, лагерь-спрут. Он имел множество отделений на территории Германии.

11Schonungslager — от слова «шонен» — щадить.

12Акция — так назывались «мероприятия» по отбору людей, по сокращению территории, изъятию денег, драгоценностей, картин, книг, одежды, мехов, а также по ликвидации гетто или лагерей. Во время «детской» акции в Каунасском гетто и лагерях были схвачены 2000 детей.

13Внутри лагерей порядок поддерживали сами узники — из старожилов. В центральном лагере старожилами были «красные». В свое время их назначили капо, блокэтесте и на другие должности по наведению порядка внутри лагеря. Но с приходом «зеленых» началась борьба за эти посты — для «зелёных» не безуспешная. После того, как большое число «зеленых» из нашего лагеря было отправлено на фронт, атмосфера внутри лагеря улучшилась. Но произошло это уже в самом конце войны.

14«Черная книга». Составители Василий Гроссман и Илья Эренбург. Иерусалим, 1980 г.; Киев 1991 г.

15В августе 41-го в Литве для оставшихся в живых евреев были созданы три гетто: в Вильнюсе на 40 тысяч человек, в Каунасе — на 40 тысяч и в Шауляе — на 15 тысяч. Гетто в Вильнюсе было ликвидировано 29-го сентября 43-го года. До этого основная часть жителей гетто была расстреляна в окрестностях Вильнюса (в Понарах), а другая — вывезена в лагеря смерти в Польшу. Большинство узников Каунасского гетто были расстреляны на IХ форте или вывезены на работу в Эстонию или Латвию, где они погибли от непосильного труда по разработке сланца и торфа. Во время ликвидации лагерей из Каунасе были отправлены в Штутгофф 5 тысяч женщин и детей. Из них в живых остались всего 1500 женщин. Из 3000 мужчин, отправленных в кауфферингские лагеря, дожили до освобождения 700. После войны были найдены несколько сот детишек, которых приютили местные жители. Вернулись также около 500 партизан, выходцев из каунасского гетто. Из 230 тысяч евреев, проживавших в Литве до войны, остались в живых всего 6-7 тысяч…

16Местное население редко прятало беглецов, боялись предательства националистически настроенных соседей, тем более, что близких знакомых, таких, к которым можно было бы обратиться за помощью, чтобы спрятали на какое-то время, а потом переправили в лес, у нас не было.

17По приказу гестапо, 18-го августа, через три дня после закрытия гетто, были отправлены на работу «по разборке архивных материалов» 530 узников умственного труда — адвокаты, инженеры, учителя, врачи. Все они в тот же день были расстреляны на одном из фортов Каунаса… Этой «акцией» началось истребление населения гетто.

18Эти засекреченные подземные сооружения под кодовым названием «Bunkerbaustellе Weigut-2» и «Diana-2», с размером пола 240 х 83 м и высотой конусообразных, невероятной толщины, железобетонных стен в 25 метров с куполообразной крышей, замаскированной лесными насаждениями, были предназначены для производства истребителей М262 с объемом выпуска 900 единиц в месяц. Планировалось, что после завершения строительства там будут заняты 90 тысяч работающих. Этим планам не суждено было сбыться. Подземные бункеры остались недостроенными.

19«From the last extermination» — Journal for the History оf the Jewish People during the Nazi Regime (Мюнхен, № 5, 1947). Перевод с идиш З. Грузина.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 22(333) 29 октября 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]