Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 20(331) 1 октября 2003 г.

Яков ХЕЛЕМСКИЙ

Московское произношение
избранные стихотворения

Обложка последней прижизненной книги

Из Москвы пришло скорбное известие о кончине Якова Александровича Хелемского. В ближайшем январе ему бы исполнилось 90.

Мне доводилось эпизодически встречать Якова Александровича ещё в ранние шестидесятые годы у него дома — его сын Саша, ныне известный математик, профессор МГУ, был моим однокурсником. Три года назад знакомство с Яковом Хелемским возобновилось на совершенно ином уровне. В ответ на посланные мною книгу «Причина Печали» и оттиски пришло большое, тёплое письмо, датированное 15 сентября 2000 г. В точности, день в день три года минуло… К письму была приложена только что вышедшая книга стихов «В половине девятого». Перешагнув рубеж восьмидесятипятилетия, Мастер по-прежнему уверенно держал в руке перо.

Читателям старших поколений хорошо знакомы песни на стихи Якова Хелемского. Пишу это и вспоминаю себя в пионерском лагере на берегу Чёрного моря — дружок мой на самодеятельном концерте старательно выводит под дребезжащий баян «Задумчивый голос Монтана/ Звучит на короткой волне…» Вспоминаю и радио у себя дома: «Это вам, романтики, это вам, влюблённые,/ Песня посвящается моя…» Сейчас модно упоминать песни той поры, как и само время, с пренебрежением… Между тем, люди жили в своём единственном времени, каждый своей единственной жизнью, каждому нужна была хоть какая-то радость… Та же радость напевать запомнившуюся мелодию, запомнившиеся стихи… А сочинить песню, которую хотелось бы вот так напевать, совсем непросто и это «непросто» равным образом относится и к поэту и к музыканту. Вот строки из забытой ныне песни «Пани Варшава», её пел Марк Бернес.

Небо над Вислой твоей океана бездонней,
Матери в парках качают уснувших детей.
Ласточек стаи взлетают с открытых ладоней,
С тёплых ладоней оживших твоих площадей.

Надо побывать в Варшаве, побродить, не спеша, по её паркам, площадям, улицам, чтобы оценить точность и сердечность этого образа — раскрытые тёплые ладони площадей, птицы, с них взлетающие…

О поразительной судьбе военной песни Хелемского, сочинённой в содружестве с Вано Мурадели за один день грозной осени 41-го, я рассказал в очерке «Прощание с Песней» (Вестник №7 (292), Март 28, 2002). Песня была исполнена только два раза — в Колонном зале Дома союзов и в кавалерийской части, вскоре попавшей в окружение и почти полностью погибшей. В конце 60-х годов при раскопках братской могилы среди останков и нехитрых солдатских вещей был найден полуистлевший кусок газеты с песней Мурадели-Хелемского. Кто-то из воинов вырвал этот лист и носил с собою до самого конца… Яков Александрович был ветераном, военным корреспондентом и писателем, знавшим, что такое передовая отнюдь не понаслышке.

Любителям поэзии также хорошо известны лирические стихи Хелемского, его проза и великолепные переводы, в особенности со славянских языков.

Все эти три года нашей переписки я не переставал удивляться творческой энергии, творческой молодости Мастера. Наверняка это чувство разделили со мною многие читатели «Вестника», на страницах которого появлялись стихи, переводы и эссе Хелемского.

Поэзия Хелемского — негромкая, неброская. Она подкупает подлинностью и благородством чувств, ясностью, заботой о каждом слове, отточенным мастерством, позволяющим высказать многое в немногих строках. В этом отношении особенно замечательны его поэтические миниатюры, порою четырёхстрочники. «Малыш, глазастый и черноголовый,/ Теперь — старик./ А я который год/ Всё вспоминаю, как Любовь Орлова/ Михоэлсу его передаёт». Милый старый чёрно-белый кинематограф. Шипение ленты, лопающиеся пузыри мечутся по экрану… «Цирк» — фильм из молодости моих родителей… Поздние стихи Хелемского отмечены особым взглядом, с особенной высоты, которую приносит старость, не отнявшая творчества…

О том, как требовательно подходил поэт к стихосложению, говорят и даты под стихами, нередки случаи, когда начало и окончание сочинения стихотворения разделены двадцатью и более годами. Всё сказанное в полной мере приложимо к прозе Хелемского, своеобразной, печальной, мудрой… Вообще Якова Александровича отличала удивительная, просто из девятнадцатого века интеллигентность, свойство в неистовом двадцатом веке почти утраченное…

Жизнь Якова Александровича, начавшаяся накануне Первой мировой войны, охватила целую эпоху, в которой уместился весь СССР… В последнее время он приводил в порядок архивы, писал воспоминания… По его инициативе и с его вступительным эссе в «Вестнике» были недавно опубликованы стихи Юлии Нейман (№9 (320), 30 апреля 2003 г.) В этой уникальной составной публикации по просьбе Хелемского принял участие и его давний друг, замечательный поэт и переводчик Семён Липкин.

Трудно представить себе, какое необозримое богатство наблюдений, встреч, памяти ушло вместе с Яковом Александровичем. Он был свидетелем и участником Эпохи, способным рассказать о ней, осмыслить происходившее… Захлопнулось ещё одно окно в живую новейшую историю…

Здоровье Якова Александровича неуклонно ухудшалось, умирали близкие люди… Не стало Семёна Липкина… Ушла из жизни жена, которую я помнил как «маму Саши». Она приезжала навещать сына на наших студенческих стройках, весёлая, красивая, молодая… Её памяти Яков Александрович посвятил пронзительные стихи.

С каким достоинством держался Поэт… От него продолжали приходить письма и книги. Сдавала верная пишущая машинка «Эрика», а он не сдавался, работал до последних дней…

Только в этом, 2003-м, году Яков Александрович прислал мне две книги. «Пристрастная Муза» (Линор, Москва, 2003) — уникальное собрание «записей на полях». Автор сам определяет жанр сборника подзаголовком «Лирическое литературоведение», а в предисловии говорит о «записных книжках многолетнего читателя». Поразительное богатство наблюдений — литературоведческих, персональных, сколько тонких, метких мыслей, по-новому раскрывающих строки, казалось бы, знакомые до последней запятой… Конечно, мы имеем здесь дело не просто с «многолетним читателем». Перед нами записи Мастера, человека, посвятившего литературе всю свою жизнь.

Последнее письмо от Якова Александровича датировано 25-м июня. По-видимому, «Эрика» окончательно вышла из строя, письмо написано от руки, почерком, в котором ясно сказывается болезнь… В пакете была и книга стихов «Московское произношение», последняя прижизненная книга Поэта. Уже в самом названии чувствуется свойственное Хелемскому внимание к языку. Ему было больно наблюдать засорение, уродование языка в окружающей турбулентной реальности, хотя и здесь он находил место для мягкой иронии и самоиронии…

Есть в последней книге и стихотворение памяти Семёна Липкина…

За дальностью расстояния я не мог положить цветы на могилу Якова Александровича. Вот мои скромные строки в память ушедшего старшего Друга.

ПАМЯТИ ЯКОВА ХЕЛЕМСКОГО

Твои стихи с другого берега,
Но так пронзительно близки —
Танцует шрифт — старушка-«Эрика»,
У века в серебре виски.
А век был изобилен ранами,
Скорее проклят, чем воспет. —
Теперь рыдать над ветеранами —
…………………………………………
Прощай, Солдат, прощай, Поэт…
                   12 сентября 2003 г., Johnstown

Борис Кушнер, Питтсбург, 15 сентября 2003 г.


* * *

Я о любви могу лишь вспоминать,
Прошла пора томления и страсти.
Но память ностальгирует опять
И лечит стариковские напасти.

О, женщины! Благословляю всех,
Даривших мне взаимность и отраду.
Всё, что случалась, право же — не грех,
А рай, нисколько не подвластный аду.

У этих встреч и ласковых часов
Такая же земная первозданность,
Как свежесть рек, таинственность лесов
И ранних лет пленительная давность.

А если это даже и грехи,
Я по наитью искупал их, ибо
Вдруг воплощал в любовные стихи,
За это милым грешницам — спасибо!

IX. 2002

* * *

Разлука — младшая сестра смерти.
                           *
Я изучил науку расставанья.
                   О. Мандельштам

Я столько пережил разлук,
Живых и мертвых провожая,
Что растерял привычный круг
Приятельства и обожанья.

Одни рванули за рубеж.
Другие — в занебесных высях.
Сперва рубец утраты свеж,
Потом, глядишь, — поблёк и высох.

Бытует где-то чья-то плоть,
Другая — в крематорской нише.
Любой отрезанный ломоть
Черствеет. Боль всё тише, тише.

Но память, свой отбор свершив,
Диктует нам вердикт всеобщий.
Иной умерший — вечно жив.
Живой — мертвее, чем усопший.

Сверхпоздней зоркости пора
Мудрей сиюминутных плачей.
Разлуки старшая сестра
Вдруг может оказаться младшей.

Я ныне должное воздам
Своей начитанности ранней,
Когда подвиг нас Мандельштам
Постичь науку расставаний.

XII. 2001

* * *

Засентябрило, засентябрило,
В первом туманце рассвет продрог.
Первые листья уже обрило —
Нетерпеливо дохнул ветерок.

А утомившееся светило,
Давним романсом экран подновив,
Позолотило, позолотило
Кроны дерев под знакомый мотив.

Похолодало, похолодало.
Ветви редеют, но все же пестры.
Желтым, лиловым, коричневым, алым
Радуя глаз. Но, увы, до поры…

Медленно старясь, медленно старясь,
День сокращается в заданный срок.
…Скоро и с этим я тоже расстанусь,
Выцветший, высохший, палый листок.

IX. 2002

* * *

Природы целомудренный стриптиз
Танцуют листья красочно и щедро,
Одежды плавно опадают вниз,
Нагие ветви не страшатся ветра.

Растенья не стыдятся голизны,
Ждут белизны — при ней они сохранней,
Чтобы потом на подиум весны
Опять взойти в нарядном одеянье.

X. 2001


ДВА ПОСЛАНИЯ

1
                 Иону Дегену

Скорей всего, я так и не увижу,
Поскольку возраст непреодолим,
Исконно белый, а местами — рыжий,
Библейский город Иерусалим.

Увы, мой долг сердечный не оплачен —
Не обойму тревожный окоем —
Не погрущу перед стеною Плача
И на Голгофу не свершу подъем.

Мне не дано увидеть Гроб Господен,
Взглянуть на Ашкелон и Тель-Авив,
Сограждан двух многострадальных родин,
Друзей и кровно-близких навестив.

Мне каждый, ныне там живущий, дорог.
Однополчанам — сверстникам — салют!
Приветствую заочно всех, которых
Израильтяне русскими зовут.

2
                     Елене Аксельрод

Мне незнакомы ни иврит, ни идиш —
Месторожденье было таково.
Я сызмала — очередной подкидыш
В славянский мир и в языки его.

Мне жаль, что отчих говоров не знаю.
Так вышло. Не стыжусь и не горжусь.
Мне выпала лингвистика иная —
Россия, Украина, Беларусь.

Приемышей таких на белом свете
Немало. И, согласно адресам,
В разноязыких штатах, градах, весях
Мы приобщились к местным голосам.

Есть ныне государство у иврита,
Во мне звучит его заветный зов.
Но устарел я для иного быта,
На склоне лет легко ль начать с азов?

Бывал я в зонах огненного риска,
Не страшен мне и взрывчатый Восток.
По карте Ближний, а местами — близкий,
Мой древний, мной непознанный исток.

Но в дни, когда мне скоро — девяносто,
И вся-то жизнь в России прожита,
Я тяжек на подъём. Да и непросто
К другим созвучьям приучать уста.

VI.2001 — IV.2003

* * *

Московское произношение,
Которым обладали предки —
Изустной речи украшение, —
Теперь в столице стало редким.

Уже давным давно не акают
Петровка и Замоскворечье.
Тут говоры бытуют всякие.
Гостят различные наречья.

Растянуты жилыми башнями
Окружия застав исконных,
Осели пахари вчерашние
В сегодняшних микрорайонах.

В Сокольниках, в районе Сокола
Перемешались горожане.
Южанин громогласно цокает,
Привычно окает волжанин.

Законы стольного радушия
По справедливости воспеты.
А всё же что-то и нарушено,
Уходят милые приметы.

Редеют коренные жители,
Дряхлеют, не вкусив модерна.
Их коммунальные обители
Ветшают медленно, но верно.

И лишь порой на сцене Малого
Воскреснет, сердцу в утешенье,
В тираде трагика бывалого
Московское произношенье.

1996-2001


ДИПТИХ

1

Я помню стройного Монтана
И праздничную Синьоре,
В мою судьбу они нежданно
Вошли в блистательной поре.

Неотразимый исполнитель
Парижских песенных чудес —
В Москве. Талант его — в зените.
Жена — принцесса из принцесс.

Бернес встречал их — мой хороший,
Веселый и ранимый друг.
Когда, бывало, пел он, тоже
Преображалось все вокруг.

Артист, искатель неуставный,
Сжигаем внутренним огнем,
Вдруг сблизил и меня с Монтаном
Счастливым шлягером о нем.

Был Марка замысел исполнен
Во имя дружбы и любви.
Иные и доселе помнят
Те строки давние мои.

2

Сойдя с эстрады и с экрана,
Уйдя от старости своей,
Бернес простился с нами рано,
Спев напоследок «журавлей».

А времена бесцеремонны!
Я видел в телеке потом
Седую, грузную Симону,
Монтана, певшего с трудом.

Печальный, с повлажневшим взглядом,
Я не снижался до нытья.
Неповторимая триада —
Ведь это — молодость моя!

Волшебники такой породы
Бессменным солнцем залиты.
Не могут зачеркнуть и годы
Их обаяния черты.

II. 2003

* * *

О, быстролетная пopa!
Мне кажется, твоя кончина
Свершилась только лишь вчера,
Но вот уже и годовщина.

Опять вершина декабря,
Пик зимнего солнцеворота.
Движение календаря
Сбивает с внутреннего счета.

Ты самый темный день в году
Избрать сумела для ухода.
Казалось, испытав беду,
Я сам не продержусь и года.

Но год прошел. А я живу.
И ты по-прежнему со мною.
Увы, теперь не наяву, —
Пришло присутствие иное.

Опять беседую с тобой,
Твой голосок далекий слышу.
Он, одолев и грусть и боль,
Внезапно долетает свыше.

Превозмогая темноту,
Справляя горестную дату,
Я Анненского перечту.
Не перечту, а вспомню свято.

В день, что и сумрачен и мал,
Твержу я восьмистишье это.
Не о тебе поэт сказал,
Но и с тобой не надо света.

XII. 2002

* * *

Я мечтать не вправе. Мне ведь,
Откровенно говоря,
Стукнет восемьдесят девять
На исходе января.

Что ж, с меня и взятки гладки.
Но чего-то жду опять.
Голова пока в порядке,
Не приучен отдыхать.

Рукописи разбираю.
Благо, действует рука.
Ни об аде, ни о рае
Я не думаю пока.

Но уходят без возврата
Однокашник, сверстник, друг.
За утратою — утрата.
Всё пустыннее вокруг.

Могикане поредели,
Им замены не найти.
Как я справлю день рожденья?
Звать-то некого почти.

II. 2003

* * *

Все равны в этом мире бренном.
Где соседствуют рай и ад.
Олигарха и олигофрена
Сочетает электорат.

VI. 2002

* * *

О, сколько дней провел я, сколько
Ночей на грани небытья.
В больнице на высокой койке,
Не зная, выживу ли я.

Хирургами искромсан трижды
В теченье годa — швы да швы!
Я прозябал почти недвижно,
Поднять не в силах головы.

На поручень, свисавший сверху,
Взирал — смогу ли я опять
Осилить бедственную веху
И встать, откинув рукоять?

Боязни не было, поверьте,
Хоть гибель и грозила мне.
К возможности внезапной смерти
Я приучился на войне.

Перебирая дни былые,
К себе непримиримым став,
Подробно, словно бы впервые,
Я постигал свой путь, свой нрав.

В раздумьях о давнишних драмах,
О свойствах поздних передряг,
Своих грехов, мельчайших самых,
Я не оправдывал никак.

Еще понятья не имея,
Дано мне быть или не быть,
Я каялся.
                А вдруг успею
Былые вины искупить?

1988-2000

* * *

Памяти Семена Липкина

Жжет глагол открытые сердца
Строфами о лагерном бараке.
О следах расстрельного свинца,
О полку, загубленном в атаке.

Слезы над освенцимской золой,
Над пережитым в погромном детстве,
Записи о юности былой,
Об уюте Пушкинской в Одессе.

Строки о любви седых людей,
Полыхнувшей в пору испытаний.
Поздняя, она светлей, святей
Скоростных порывов, страсти ранней.

…На шестом десятке, отрешась
От ограниченья — переводчик,
Ты обрел с читателями связь, —
Автор мудрых, выстраданных строчек.

Ты судьбу свою из года в год
Перенес в стихи, поэт-сверхсрочник.
Заблистал и этот перевод.
Хоть нелегкий выдался подстрочник.

Кто сказал, что ты покинул нас?
Жизненный запас неиссякаем.
Слог отточен, голос не угас.
Мы тебе по-прежнему внимаем.

IV. 2003

 

ИЗ ФИЛЬМА «ЦИРК»

…Малыш, глазастый и черноголовый.
Теперь — старик.
                               А я который год
Все вспоминаю, как Любовь Орлова
Михоэлсу его передаёт.

V. 2000

* * *

Всё кругом невпопад — и событья и климат,
Суть былой поговорки меняется вмиг.
Говорили, что мертвые сраму не имут,
Ныне это касается многих живых.

IV. 2003

* * *

Борису Кушнеру

Тут строфы с теоремами слились
В одной душе, пожизненно любимы.
И поверяет алгебры глубины
Гармонии космическая высь.

Слова и цифры. Стиль отменно строг.
И, отражая двух стихий сближенье,
Точны созвучья, образны решенья,
И музыка таится между строк.

XII. 2001

* * *

Не напишешь просьбу о продлении —
                       Некому рассматривать ее.
                                                     А.Галич

Перегружен лет протяжной тяжестью,
Я храню свой жизненный настрой,
Но родные стены все же кажутся
Камерою смертника порой.

И бывает с этим трудно справиться, —
Сам веду с собою разговор:
— А когда ж за мной команда явится,
Чтоб исполнить строгий приговор?

Я креплюсь. Но помню тем не менее,
Сердце потихонечку скрепя:
— Не напишешь просьбу о продлении
— Некому помиловать тебя.

Окруженный поздними утратами,
Вспоминаю давние бои,
Где двадцатилетними солдатами
Погибали сверстники мои.

Но и ныне пуля рядом свистнула,
Ибо продолжается отстрел.
Не расстаться с трепетными мыслями.
Друг ушел. Я чудом уцелел.

Это очень странное явление:
Жить охота на излете дней.
Не рассмотрят просьбу о продлении.
Не старайся. Галичу видней.

XII. 2002

* * *

Меньше красок, меньше света,
У небес дождливый цвет.
Отсияло Бабье лето.
А Мужичьего-то нет.

X. 2001


Работа больше, чем жизнь.
             Виктор Шкловский

Я Николая Островского некогда видел.
Юный газетчик, я брал у него интервью.
Он говорил: — На судьбину никак не в обиде,
Стал я набрасывать новую книгу свою.

Хрупкий, слепой, он предстал наяву предо мною,
К ложу припаян, бессильно листки уронив.
— Только, браток, из меня ты не делай героя.
Ежели пишется, значит, я счастлив. Я жив!

Всё, что постиг на Тверской, у Островского сидя,
Я повторяю сегодня дословно опять.
Коли уж он на судьбу свою не был в обиде,
Как же я смею на старость и хвори пенять?

Вера в себя согревала озябшее сердце,
Он воскресал, за главою слагая главу.
Слышу доселе упрямый вердикт страстотерпца:
— Ежели пишется, значит, я счастлив. Живу!

IV. 2003

* * *

С утра пораньше к «Эрике» спешу,
Поскольку ближусь к роковому мигу:
И одного у Господа прошу:
И одного у Господа прошу: —
Позволь закончить начатую книгу!

VIII. 2002

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 20(331) 1 октября 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]