Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 20(331) 1 октября 2003 г.

М.АЛЕКСАНДЕР (Иллинойс)

Сережа
БЫЛЬ

Сережу Левицкого не просто приняли на работу. У нашего начальника была заслуженная репутация серьезного ученого и никудышнего администратора, и Сережа был направлен к нам в отдел для укрепления руководства. Mы насторожились. Но как Сережа выглядел, как держал себя — все это нас успокоило. Роста он был среднего, с правильными чертами лица, и манера у него была спокойно дружелюбная. Он не курил, но охотно присоединялся к нам на черной лестнице и с удовольствием слушал анекдоты. Не помню, чтобы он когда-то смеялся, но всегда улыбался в нужных местах, слегка иронически, вроде бы думая о чем-то другом. Потом оказалось, что с кем-то он учился в одной школе, кто-то знал по институту его жену, так что скоро мы уже считали его вроде бы своим.

Почти не мешало даже то, что в свои двадцать девять лет он уже был членом партии. Тем более, что никакого особого рвения, связанного с этим членством, не было заметно. Ну, мало ли как люди вступали «в ряды»? Рос он без отца, заботиться о себе ему пришлось рано, и партбилет мог показаться полезным довеском к инженерному диплому. Мало ли их было таких, плативших членские взносы, отсиживавших на собраниях и покорно выполнявших самые занудные «общественные поручения», вроде связи с подшефным колхозом.

А кто-то надеялся членством возместить свой злосчастный пятый параграф. Вот Юрка Шифрин, работая где-то на заводе по распределению, вступил в кандидаты КПСС. Вернувшись в родной город, он рассчитывал автоматически перейти в действительные члены — но не тут-то было. Так и остался он беспартийным и доживал свой век, выдавая сдельно лист за листом чертежи нестандартного оборудования.

У Сережи с пятым параграфом все было вроде в порядке, но фамилия его звучала немного двусмысленно, так что мы его слегка подозревали, хотя разговоров на еврейские темы старались при нем не вести.

Как я уже сказал, особых амбиций Сережа не показывал. Но как-то однажды он отвел меня в угол и доверительно попросил совета. Ему предлагали работу преподавателя марксизма в каком-то институте с одновременным поступлением в ВПШ. Соглашаться или нет?

Я не знал, что и сказать. По моим представлениям, интеллигентный человек должен был работать инженером и не лезть в политику. А само слово ВПШ в нашей компании фигурировало только в анекдотах.

Впрочем, в марксисты Сережа не пошел. Как скоро выяснилось, у него были другие планы. Открывался новый научно-исследовательский институт, близкий к нашему по профилю, но с куда большими возможностями, и Сережу взяли туда начальником одного из ведущих отделов. При этом он еще перетащил за собой несколько крепких ребят из нашей фирмы. У директора нового института было достаточно большое имя, и он мог позволить себе набирать кадры, не особенно вглядываясь в анкетные данные.

Старые приятели, ныне работавшие под Сережиным руководством, не жаловались. Платили там лучше, работа была интересная, а начальником Сережа оказался почти идеальным. В работу своих подчиненных он мало вмешивался: через год он уже был парторгом института, а потом ему все чаще приходилось замещать постоянно хворавшего замдиректора. Так что дальше все было ясно: либо директорское кресло, либо прямая дорога в Москву, в министерство.

Ворчал иногда только Володя Зускин. Он перешел к Сереже при условии, что ему дадут закончить диссертацию. Оказалось же, что диссертацию ему пришлось готовить для Сережи. Но и Володя не унывал, потому что получил возможность сидеть в командировках в Москве и усердно посещать Театр на Таганке.

По случаю какого-то круглого советского юбилея происходила большая раздача орденов и медалей. Свою повышенную разнарядку получил и новый институт. На октябрьской демонстрации я встретил Сережу с новеньким орденом Трудового Красного Знамени. Рядом с ним шагал Яша Фрайфельд. Весь город знал, что Яша — гений. Его перетянули в институт с большого металлургического завода, где он, работая в заводской лаборатории, в двадцать восемь лет стал доктором наук. Ему тоже дали орден — «Знак Почета». «Пусть Сереже скажет спасибо», — шептали знающие люди.

Мы с Сережей похлопали друг друга по спине, спросили, как дела, он сказал, что нормально, но мысли его были где-то далеко…

Свой последний день на работе Сережа начал с обычного по понедельникам совещания, выслушал отчеты по текущим темам, отчитал Володю за задержки и, не дождавшись перерыва, ушел домой. Потом сотрудники вспоминали, что выглядел он не совсем здоровым и тон у него был раздраженный. А вечером Сережу арестовали.

Георгий Иванович Муратов был человек малосимпатичный. Это, конечно, не мешало ему быть начальником химической лаборатории и членом месткома, но когда в этот самый понедельник он не вышел на работу, никто особенно не огорчился. И никто, конечно, не знал, что уже два дня его разыскивала милиция. Потому что еще в субботу днем он пошел домой к Сереже по служебным делам и домой не вернулся.

Дела у Муратова с Сережей были важные. Молодой институт делал свой первый выход на мировую арену и не где-нибудь, а на международном экологическом симпозиуме в Швейцарии. Подготовку к этому делу поручили, естественно, тов. Левицкому С.С. Институту разрешили представить три доклада, а вот кто попадет в авторы, кто поедет на симпозиум — это уже сильно зависело от Сережи. В те времена, если помните, для простого инженера поехать в Болгарию и то было событием чрезвычайным, не то, что в Цюрих. Было отчего заволноваться.

И Муратов волновался. От его лаборатории был представлен один доклад, но там главным автором числился сам директор. Муратов немного соучаствовал в другой работе, но тема эта была Яши Фрайфельда, а докладывать ее собирался Сережа.

Уже потом я часто пытался представить себе, как проходила их последняя встреча.

Наверное, увидев Муратова, Сережа удивился, но, как всегда, виду не подал. Он был в синем тренировочном костюме и беговых туфлях. Муратов же, несмотря на выходной, был в пиджаке и при галстуке, с клеенчатой папкой в руках и держался очень официально.

— Здравствуйте, Сергей Семенович, — сказал Муратов.

— Ну, здравствуйте, — сказал Сережа. Он еще надеялся, что незваный посетитель не задержится — даст какую-нибудь бумажонку из своей драной папки и исчезнет. Но Муратов никуда не торопился. Так что пришлось пригласить его в кухню, усадить за стол и даже машинально предложить чаю.

А начал он издалека:

— Вот, значит, Сергей Семенович, мы тут подготовили материал для конференции — то есть, симпозиума, — и стал рыться в папке.

Я знал, как у Сережи моментально менялся и тон, и выражение лица. Как тогда, когда я пришел просить его за Игоря Г., который чем-то проштрафился в командировке.

— Георгий Иванович, я эти вопросы не решаю. Списки смотрел Владимир Иванович и согласовал их с министерством, я тут ни при чем …

Муратов знал, что это не так, и Сережа знал, что Муратов знает. Но ответить так, как Сереже хотелось бы, правила игры не позволяли. Муратов же, как и положено, немедленно вытащил пачку бледных бумаг в скоросшивателе и стал листать, показывая то свою фамилию в списке участников, то свою подпись под каким-то протоколом.

Зачем я его слушаю, думал Сережа. Так ждал эту субботу. Жена с дочкой в Киеве у родственников, дел по хозяйству никаких, когда же еще можно провести выходные как мне угодно, просто ни черта не делать — и все. Как бы от него отделаться?

— И вообще, Георгий Иванович, это не тема для разговора на кухне, за чашкой чая. Заходите ко мне завтра после оперативки, посмотрим материалы (а пока что, — про себя добавил Сережа, — катись-ка ты куда подальше).

— Я же не за себя прошу, Сергей Семенович. Тут же вопрос коллектива. Товарищи работали, как говорится, не за страх…

Врешь ты, сукин сын, думал Сережа, и коллектив тут не при чем. Но вслух он сказал:

— Георгий Иванович, работать не за страх, а за совесть — это наша общая обязанность. А вопросы поездки за рубеж надо решать с точки зрения государственных интересов, а не со своей колокольни.

Что я такое несу, думал Сережа. Он вспомнил, где уже слышал такое. Когда-то, вскоре после института его должны были послать на два года работать в Венгрию, и он пришел в обком просить, чтобы ему разрешили поехать вместе с женой. Это ведь было так естественно — женаты они были только полгода. Чиновник, принявший его, сидел за большим полированным столом, на котором не было ничего, кроме пепельницы и зажигалки «ронсон». Просмотрев сережино заявление, он сказал:

— Вопросы поездки за рубеж мы решаем с точки зрения государственных интересов, — и добавил: — Вашу жену как зовут? Белла Давидовна? (С ударением: ДавИдовна, не Давыдовна). Вот пускай Белла Давидовна и трудится на доверенном ей участке работы.

И когда Сережа попробовал спросить: а, собственно, почему? — чиновник сказал:

— А если вы считаете, что ваше дело состоять при жене, то мы можем пойти вам навстречу и послать за рубеж кого-то другого, у кого на первом месте — государственные интересы, а не своя колокольня.

И долго потом Сережа с отвращением вспоминал, как он оправдывался, как пытался что-то объяснить насчет здоровой советской семьи, молодых специалистов, комсомольцев, и как первые месяцы в Венгрии он чувствовал себя предателем. Но потом это прошло.

Он даже почувствовал какую-то жалость к Муратову. Вот я не стал бы портить отношения с начальством ради какой-то командировки и тебе, дураку, не советовал бы. Потому что в любой ситуации нужно уметь правильно выбрать. Это ведь как в шахматах: пожертвовать пешку — выиграть слона, пожертвовать ферзя — выиграть партию.

Он уже не слушал, что там бубнил Муратов, когда вдруг кольнуло слух произнесенное имя: Яков Израилевич. Да еще и так саркастически, с растяжкой: Яааков Израааилевич!

— Конечно, я не Яков Израилевич, я в войну на заводе вкалывал в пятнадцать лет, не до институтов было.

— Яков Израилевич тут ни при чем, — оборвал его Сережа, — если руководство решит, что он должен ехать, он и поедет.

Тут, между прочим, Сережа не соврал. Яшина кандидатура все еще висела в воздухе. Сережа даже говорил по этому поводу в обкоме, но без особого нажима.

— Руководство, руководство, — ныл Муратов. — Конечно, руководство к вам прислушается. Я-то кто, мелкая сошка …

Да, мелкая сошка, думал Сережа. Хоть ты и старше меня на пятнадцать лет. Потому, что я умный, а ты — дурак. И я добьюсь своего в жизни. Хоть это и нелегко — вот с такими же Муратовыми, только чуточку хитрее, или нахальнее, или удачливее, которые сидят в кабинетах за тяжелыми дубовыми дверями.

— Кому какое дело, что Муратов тридцать лет отпахал. Сами знаете, какой у нас подбор кадров…

Это Сережа знал. До поры до времени институту как новой организации многое сходило с рук. Но уже недавно, когда он и директор отчитывались на бюро райкома, второй секретарь вдруг пустился в длинную речь насчет подбора и расстановки кадров. И когда директор не без высокомерия стал сыпать цифрами — сколько в институте докторов наук и изобретателей, и авторов монографий, — секретарь сказал:

— Не о том вы говорите, Владимир Иванович. Кадровый вопрос — это вопрос политический.

И Владимир Иванович понял и запнулся на полуслове, и все впечатление от отчета, в остальном вполне успешного, было испорчено.

А откуда Муратов знал, куда ударить? Сережа почувствовал неприятный холодок, как будто где-то пониже груди возник кусок льда и стал медленно разливаться по всему телу. Ему было знакомо это ощущение.

Как-то давно я болтал с Сережей на разные отвлеченные темы, и он вдруг заметил вскользь, что его отца звали Семен Лазаревич. Сказано это было настолько не к месту, что мне почудился явный намек — мол, мы свои. Мне это не понравилось, и я поспешил сменить пластинку. Может быть, зря? Отца своего Сережа не знал — когда он ушел на фронт, мать, уже беременная, уехала к родне куда-то под Пензу и вернулась домой после войны с четырехлетним ребенком на руках. Но, может быть, не случайно что-то его тянуло к нашей, в большинстве еврейской компании.

— Георгий Иванович, — вдруг сказал Сережа, прервав муратовский монолог и даже хлопнув слегка ладонью по столу. — Давайте не будем отнимать друг у друга время. Как я сказал — поговорим в понедельник. Хотите — у меня в кабинете, хотите — в партбюро.

— В понедельник? — Муратов решил, что терять уже нечего. И поднявшись со стула, со всем сарказмом, на который он был способен, процедил: — Ну, ясно. Извините, что побеспокоил. Вы же, наверно, по субботам не работаете. С кем поведешься…

Уж что-что, а держать себя в руках Сережа умел. Так бы сказал всякий, кто имел с ним дело. Но я-то знал, что сорваться он мог. Когда-то давно мы с ним поехали делать какие-то замеры на нашей опытной установке. И уже на месте оказалось, что рыжий лаборант Сашка забыл в трамвае сорокаметровый моток проводов, нужных чтобы подключить приборы. Признаться, мне иногда и самому хотелось этого Сашку побить. Но я взглянул на Сережу, и мне стало страшно. С окаменелым лицом, с белыми от напряжения кулаками он стал медленно приближаться к Сашке. Тот, видно, тоже почувствовал, что дело пахло чем-то похуже, чем простой нагоняй, и его обычная ухмылка мгновенно сползла с лица, как маска. Что-то меня подтолкнуло, я бросился к Сереже и обхватил его сзади. Я был на полголовы выше и тяжелее, но еле сумел его придержать — каждая мышца в его теле была сведена судорогой, и он двигался, как какой-то железный робот. Сашка тут же испарился. Мы отправились обратно в контору — день был потерян — и всю дорогу молчали. Только уже выходя из электрички, Сережа сказал, как ни в чем ни бывало: «Ну, значит, до завтра?» — и улыбнулся своей обычной улыбкой.

…Сережа медленно встал и вцепился в спинку стула, чтобы не выдать предательскую дрожь в пальцах. Он уже чувствовал, как холодело лицо, плечи, руки и только в висках бешено пульсировало. Он еще сдерживал себя, когда все назойливее в голове стучало: «К чёрту! К чёрту! Хватит!»

А Муратов, довольный — последнее слово осталось за ним — суетливо запихав свои бумажки в папку, шагнул было к двери. И тут, на беду свою, повернувшись на пол-оборота к Сереже, он сказал:

— А я-то думал, поговорю с настоящим русским человеком…

Потом уже, в суде, Сережа произнес целую речь. Володя Зускин был на этом заседании — его вызывали как свидетеля. Вечером он позвонил мне, мы встретились где-то в скверике, он попросил у меня сигарету, хотя курил редко, и рассказал всё в подробностях.

— Понимаешь, нашел, что сказать, — говорил Володя. — Он, оказывается, всю жизнь страдал от того, что у него жена еврейка. И от того, что говорили о евреях в узком кругу всякие партийные деятели. Можно подумать, ему это сильно поможет. — И помолчав, закончил: — А нас теперь всех разгонят.

…Сережа смутно запомнил тот момент, когда он поднял над головой стул и ударил Муратова. Только потом медленно, медленно все вокруг стало возвращаться в фокус, будто камеру навели на резкость. Муратов лежал на полу в неудобной позе, и Сережа, не отрывая от него взгляда, облокотился, почти лег на стол — ноги его уже не держали. Надо бы дать ему воды, — почти вслух подумал Сережа, но не пошевелился. Почему-то он уже знал, что это не поможет.

С усилием Сережа выпрямился и подошел к окну. Светило солнце, тротуары уже были сухие, и только кое-где темные струйки текли из-под последних кучек грязного городского снега. Хорошая погода для субботней пробежки. Пойти, пробежаться, а потом вернуться домой — и, оказывается, ничего не случилось, все это просто бред.

Чёрта с два. Вот там, за моей спиной, лежит человек, которого я убил. И что теперь? Все мои планы, расчеты, надежды — все в трубу. Та же самая поездка в Швейцарию.

Ведь я уже был почти на самом верху. Так что же делать?

Он столько раз произносил эту фразу: решать задачи. И теперь перед ним стояла задача, которую нужно было решить. Допустим, позвонить в милицию, рассказать, как было дело, кое-что добавить насчет самозащиты. Может, оправдают. Как это называется — непредумышленное убийство?

Все равно, предумышленное или нет — выгонят из партии, дадут срок, а что потом? Начинать всё сначала в 40 с чем-то, с судимостью в паспорте? А может быть, так и лучше? Чтобы не лезть больше из кожи вон, кем-то руководить, за что-то отвечать. Не готовить докладную в райком по вопросу о кадрах. Это было странное чувство облегчения, но оно мгновенно улетучилось.

Какая сволочь этот Муратов, это все из-за него. Еще утром все ведь было так хорошо. Сережа почувствовал глухое раздражение. Он подошел к телу, лежавшему на полу в дверном проходе и, не нагибаясь, ногой перевернул его на спину. На побелевшем лице («это называется мертвенная бледность», — почему-то подумал Сережа) застыла удивленная гримаса. Где-то возле виска уже засыхала маленькая кровавая струйка.

И из-за этого ничтожества я должен все потерять? А что, если… Мало ли куда он мог пойти, этот козел? Я его не видел. Или нет: он у меня был, но ушел (Сережа посмотрел на часы) в полпервого. Куда — понятия не имею. Может, к себе на садовый участок. Или нет: не знаю и всё. Ищите, на то вы и милиция.

Тело. Куда девать тело? Куда девать тело? В реку? От дома до набережной — всего один короткий квартал, но как его туда дотащить? Вроде тощий, а какой тяжелый…

Значит, выход один.

Сережа с детства был мастер на все руки, единственный мужчина в доме как-никак. И здесь, в новой кооперативной девятиэтажке, — все инструменты под рукой, в аккуратной кладовке в коридоре: две ножовки, большая и маленькая, и топорик, и еще Бог знает что. И чемоданы. При сережиных частых командировках их в доме была целая коллекция. Пока не стемнеет, выставить все на балкон — там холоднее. А потом убрать в кухне, и никаких следов…

Милиция разыскивала Муратова недолго. Как ни старался Сережа, но следы крови нашли и на кухне, и на балконе. А где искать части тела — это он уже сам рассказал на первом же допросе: что-то в городском парке, что-то в пригородном лесу, куда мы все любили ездить за грибами. Володя был прав: речь на суде Сереже не помогла. Его приговорили к расстрелу. В городе поговорили и забыли.

А у меня долго не выходила из головы одна мысль. Я не знал, расстреляли ли Сережу или послали на урановые рудники — многие тогда в это верили.

И ещё, думал я, страшнее любой казни — орудовать на кухне инструментами, и кипятком ошпаривать пол, и тащиться до конечной остановки в пустом полночном трамвае. И потом, проснувшись на следующее утро, в первое мгновение еще думать, что все это только страшный сон.

— Все это чепуха, — возразил мне как-то Володя, — потому что ты меришь его на свой аршин. — А он не такой. Он всю жизнь делал только то, что надо. Ему надо было спасать себя. И мало ли есть неприятных вещей, которые приходится делать только потому, что так надо?

Может быть. Но ведь неприятные вещи тоже бывают разные. Наверное, был момент, когда он перешагнул какую-то черту, за которой уже были другие мерки и другие законы. И когда это случилось, нам уже не узнать.

Володя уже не слушал. «Вечно ты со своими фантазиями, — сказал он. — Лучше представь себе, что было бы, если бы он не попался».

И я представил: прошло время, Муратова никто не вспоминает. Сережа уже директор, доктор наук, кандидат в Верховный Совет республики. Во главе научной делегации выезжает за рубеж. Подчиненные его уважают, хоть и побаиваются. В работе он требователен, но справедлив. А на досуге, где-нибудь в московской гостинице, после совещания в министерстве, может и расслабиться, выпить рюмочку в компании с Яшей или Володей, с удовольствием выслушать новый анекдот и иронически улыбнуться. Евреев, правда, на работу он не берет, но это потому, что на него давят сверху. А сам по себе он совершенно не антисемит. И вообще — приличный, интеллигентный человек.

… Месяц спустя пять строчек на последней странице областной газеты уведомили о том, что приговор приведен в исполнение.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 20(331) 1 октября 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]