Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 19(330) 17 сентября 2003 г.

Шуламит ШАЛИТ (Израиль)

МОЛИТВА КОРЧАКА

Шуламит Шалит

У кого спросить, кто такой Януш Корчак?
У Земли, по которой он ходил?
У Неба, под которым он жил?

Хранит же кто-то много лет случайные стихи бакинского мальчика. Он занял тогда первое место в литературном конкурсе, потому стихи и напечатали. Стихи в духе «как хорошо в стране советской жить», как нас учили в те далекие времена («Что на планете дороже всего? — Дети! / Что на планете прекрасней всего? — Дети!), но первые и последние строчки лишены всякого пафоса, они не бравурны, а тихи, не на публику, а для себя, почти шепотом:

У кого спросить, кто такой Януш Корчак?

Память об одних людях со временем тускнеет. О Корчаке обжигает и новое поколение. Свидетельство тому нашла в Интернете. Перевод на русский язык «Молитвы воспитателя», ранее не известный русскому читателю, сделан Ольгой Медведевой, председателем правления Российского общества Корчака.

Позволю себе подправить неточности, самую малость, и сократить. 

Я не возношу Тебе длинных молитв, Господи. Не посылаю бесчисленных вздохов. Не бью низкие поклоны. Не приношу богатые жертвы во славу Твою и хвалу. Не стремлюсь вкрасться Тебе, Владыка, в милость. Не прошу почестей. 

Нет у меня мыслей-крыльев, которые вознесли бы песнь мою в небеса.

Слова мои не красочны и не благоуханны. Устал я, измучен.

Глаза мои потускнели, спина согнулась под грузом забот.

И все-таки обращаюсь к тебе, Господи, с сердечной просьбой. Ибо есть у меня драгоценность, которую не хочу доверить брату-человеку. Боюсь — не поймет, не проникнется, пренебрежет, высмеет.

Если обычно я пред Тобою смиренен, то в этой просьбе моей буду неуступчив. 

Всегда я говорю с Тобой — тишайшим шепотом, но эту просьбу мою выскажу непреклонно.

…ибо не для себя требую.

Ниспошли детям счастливую долю, помоги, благослови их усилия…

А в залог этой просьбы прими мое единственное сокровище: печаль.

Печаль и труд.

Эта публикация вызвала неожиданно острую и живую дискуссию, участие в которой приняли и совсем молодые люди.

Молитва это или художественное произведение? Документ времени? Документ о развитии личности?

Некий Женя Кабаков довольно цинично комментирует текст: «Не очень любит человека, только деточек». Он отмечает всего одно место, которое может служить молитвой, и предлагает повторять его сорок раз утром и вечером, заменив слово «счастливую» на «благую»: «Ниспошли детям благую долю, помоги, благослови их усилия».

Его оппонент Миша Шапиро считает, что это настоящая молитва. «Вся соль, пишет он, — что у него все настоящее! — и притом молитва воспитателя. Эта молитва, как почти все, что я читал у Корчака, по-моему, вообще — род поэзии, улавливание истины тем же органом, что и у поэтов».

И только я мысленно согласилась с ним, как он, вслед за О. Медведевой заявляет, что Корчак не знал Торы. Тут они ошибаются оба. Мы еще увидим, что Тору Корчак знал и неплохо.

Одна из мыслей Жени ошарашила: он считает Корчака самоубийцей, как и Лермонтова. Реакция Миши: «… а что касается самоубийства, то за то, что он не смылся от детей, которых увозили на убой, самоубийцей его можно обозвать только с очень большой натяжкой». Оставим умозаключения и стиль на совести участников спора, примечательного для нас прежде всего тем, что не только имя, но и личность Корчака продолжают интересовать и даже волновать молодежь.

Всего Януш Корчак написал восемнадцать молитв-монологов. Они вошли в цикл «Sam na sam z Bogiem» («Один на один с Б-гом», но по-русски лучше, наверное, сказать «Лицом к лицу…») и предназначались не для тех, кто знает молитвы, а для тех, кто молиться не умеет. Все они переведены на иврит: «Молитва матери», «Молитва легкомысленной женщины», «Безответная молитва», «Молитва-жалоба», «Молитва изумления» (о близости человека к природе и всему сущему в ней и таинстве жизни)… Полагают, что весь цикл был написан в печальный для Корчака период: 11 февраля 1920 года умерла от тифа мать Януша. Печаль была еще горше от того, что заболела она, выхаживая от тифа его самого, заразившегося в больнице, где он работал врачом. «Молитва воспитателя» стоит особняком, она — не от чужого имени, это Его молитва. Единственная сохранившаяся у Марии Фальской, его воспитанницы, копия датирована 27 апреля 1920 года.

Сегодня после множества новых публикаций и в Польше, и в других странах мы знаем больше не только о легенде Корчака, взволновавшей бакинского мальчика, но и о Корчаке-человеке.

У Генрика, пятилетнего сынишки польского адвоката Юзефа Гольдшмидта, умерла канарейка. Он вышел во двор, чтобы похоронить ее по всем правилам — поставить на могилке деревянный крест. Но тут к нему подошел соседский мальчик, сын дворника, и объяснил ему, что птичка — еврейка, она той же нации, что и ты сам, Генрик. Канарейка-еврейка. Так будущий писатель и педагог Януш Корчак узнал, какой он национальности. Он расскажет об этом лет через двадцать пять в автобиографической повести «Дитя гостиной». Его детство только внешне было безоблачным, «гостинным», а на самом деле невеселым и одиноким — ему запрещали играть с соседскими детьми, поэтому мальчик одухотворял предметы, игрушки: «…получив кубики в шесть лет, я играл в них до четырнадцати, разговаривал с ними, спрашивал их: кто вы?»

Отец, удачливый адвокат, воспитателем был неважным. Он не стеснялся в выражениях, обзывал сына лентяем, тупицей, плаксой, дураком. Возьмет с собой в театр, а после спектакля, в зимнюю стужу, может накормить мороженым и напоить ледяной газировкой. Ребенок, конечно, заболевал. Мама и бабушка возмущались, но управы на отца не было. Однако у Генрика остались и более приятные воспоминания об отце: как катались на лодке по Висле, как путешествовали, с ним и сестричкой. А маму, ее звали Цецилия Гембицкая, удивляло, что у ребенка нет никаких амбиций. Ему все равно, что он ест и во что одет, он готов играть с любым ребенком, даже, подумать только, когда это немытый и грубый сын дворника. Только бабушке поверял Генрик самые потаенные мысли: как он изменит мир, как уничтожит деньги, чтобы люди не делились на бедных и богатых и чтобы не было детей в грязных отрепьях и всегда голодных. Бабушка внимательно слушала. «Ну, не будет денег, и что тогда?» — серьезно спрашивала она у пятилетнего мальчика. А вот что тогда, — нет, этого он не знал. Она давала ему изюму и со вздохом говорила: «Философ!»

Детство кончилось в 11 лет, когда отец тяжело заболел и большую часть времени проводил не дома, а в психоневрологической лечебнице. Семья обеднела, и с 14 лет подросток стал содержать и себя, и семью, зарабатывая частными уроками. Спустя три года отец умирает и тогда же семнадцатилетний юноша, казалось бы, безо всякой связи, записывает в дневнике: «Меня охватило странное чувство. У меня нет еще своих детей, но я их уже люблю».

Януш Корчак с детьми

Он решает стать врачом, как и его дед, Гирш Гольдшмидт, и поступает в медицинский институт в Варшаве. Семья была явно неординарная: и дед, и отец, казалось, совершенно ассимилированные польские патриоты, сохраняли интерес к еврейским делам. Дед сотрудничал с известной еврейской газетой «Ха-Мелиц», а отец написал интересную монографию «Лекции о бракоразводном праве по положениям Закона Моисея и Талмуда». Но, в общем, мальчик рос во вполне ассимилированной атмосфере.

Генрик Гольдшмидт родился в 1878 году, в Варшаве. Двадцати лет он посылает на литературный конкурс пьесу, которую подписывает псевдонимом «Януш Корчак». Удостоенный похвал, он сделает это имя своим литературным псевдонимом, который со временем превратится в имя и фамилию, известную во всем мире. Еще в студенческие годы юноша включился в добровольческую деятельность. Поселился в районе бедноты и целый год проводил литературно-воспитательную работу среди уличной детворы. Получив диплом в 1903 году, он восемь лет служил врачом в еврейской детской больнице. С перерывом в один год, ибо в 1904-м, как врач, был мобилизован в царскую армию и отправился на русско-японскую войну, в Маньчжурию. На фронте он окажется и в Первую мировую войну. Свой «Дом сирот», который на самом деле назывался «Наш дом», Корчак основал в 1911 году и руководил им, как известно, до конца жизни. Одновременно с основной воспитательно-педагогической работой, он много выступал на радио. «Одиночество детства», «Одиночество юности», «Одиночество старости» — так звучали названия некоторых его бесед в программах радиопередач, найденных в старом польском еженедельнике «Антенна». Об этом подробно рассказано в сборнике «Поэтическая проза» второго тома сочинений Януша Корчака, вышедшего в Израиле в 1996 году. Корчак участвовал и в судебных процессах по делам малолетних преступников. А когда наступало лето, он уезжал в деревню Михалувка, где был воспитателем в двух детских колониях, еврейской и польской.

Улица Крохмальная, 92, где находился «Дом сирот», давно и неоднократно и оплакана, и воспета.

Эта улица звалась Крохмальной,
Где ты, номер девяносто два?
Здесь когда-то дети в теплой спальне
Слушали волшебные слова…

«Дом сирот» станет для Корчака местом и профессиональной работы, и кабинетом для творчества, и собственным домом. Очень скоро его новаторская для того времени система детского самоуправления станет известной всей Польше. К нему будут приезжать, дивиться удивительным новшествам: детский товарищеский суд, решения которого распространяются и на взрослое руководство, детская газета, юные авторы и редакторы которой получают гонорары. Все большую известность приобретают и его труды по психологии и воспитанию детей. Наиболее известные нам: «Как любить ребенка», «Право ребенка на уважение», но и многие-многие другие, не печатавшиеся в Советском Союзе.

Ради детей, ради этих сирот он пожертвует сначала личной жизнью, а потом и жизнью вообще. Горы литературы, научной и художественной, написаны о Корчаке или посвящены его памяти. Не много осталось сегодня на земном шаре мест, где не было бы клубов или обществ имени Корчака.

И в Израиле на протяжении многих лет ведется изучение его наследия, издание его книг, воспоминаний учеников, исследование жизненного и творческого пути, его опыта врача и педагога. Все это помогает сохранить и увековечить образ необыкновенного человека, лучше понять его сложный и многоплановый внутренний мир, его трудности, одиночество, его светлый образ. Многое для этого сделали и делают и Музей «Яд ва-Шем» в Иерусалиме, и Общество Корчака в Тель-Авиве, и кибуц «Лохамей ха-геттаот» («Борцы гетто»).

Памяти Корчака посвятил свою жизнь и творчество Шмуэль Гоголь, один из его воспитанников, чудом оставшийся в живых. И у Шмулика не было родителей, поэтому он оказался в «Доме сирот». Был там замечательный обычай. Когда у ребенка выпадал зуб, он приносил его Корчаку и за это получал грошик-два, сколько попросит, и покупал на эти деньги конфеты. Шмулик попросил губную гармошку, да не одну, а две. «Почему две?» — спросил Корчак. «Пока не знаю, но видел, как один мальчик играл сразу на двух». С тех пор мальчик уединялся и играл, играл. Виртуозное владение этим музыкальным инструментом спасло ему жизнь. Когда положение в «Доме сирот» стало отчаянным, Корчак отвел мальчика к его бабушке. Это не уберегло его от Освенцима, но спасло жизнь. Он был самым юным в игравшем перед крематорием оркестре, которым встречали эшелоны. И другие, хорошие музыканты, обучили его нотной грамоте. Он не мог перенести того, что видели его глаза, поэтому, играя, закрывал их. Шмуэль Гоголь стал основателем единственного в своем роде детского музыкального оркестра, где все играли только на губных гармониках. И воспитал сотни музыкантов. Музыка и дети были смыслом и сутью всей его жизни. И памятью о Корчаке. Он хотел, чтобы каждый ребенок знал, кто такой был Корчак, и любил его так, как любил его он сам. До конца своей жизни Шмуэль играл с закрытыми глазами. Когда я видела его и слушала его игру, невольно думалось, может, кое-что из этого слышал и сам Учитель…

Но вернемся к Корчаку.

Особая тема — Корчак и страна Израиля. В России Корчака переводили, печатали, любили, рассказывали о его подвиге, но о многом умалчивали. В частности, о его еврействе. Корчак побывал на земле Израиля дважды. В 1934 году провел здесь три недели, а в 1936 году — полтора месяца. Но, оказывается, его еврейское самосознание пробудилось намного раньше. Он преклонялся перед Герцлем, был гостем 2-го Сионистского конгресса, но, идеалист, он верил, что в независимой Польше евреям станет так же хорошо и приютно, как и полякам. Погромы в 1918-1919 гг., усилившийся в Польше в 30-е годы антисемитизм, который он испытал и на самом себе, приход к власти в Германии Гитлера, пошатнули и изменили и его мироощущение, и его мировоззрение. Еще до первого приезда в подмандатную Палестину он писал: «Не угасает надежда, что оставшиеся годы жизни я проведу в Эрец Исраэль, с тем, чтобы скучать там по Польше… Вот бы жить полгода там, чтобы думать о том, что будет, и полгода в Польше, чтобы сохранить, что есть…»

Рассказывают, что, приехав в Эрец Исраэль, уже очень знаменитый и уважаемый, он не только встречался со своими бывшими воспитанниками, к тому времени многие из них сами стали воспитателями, врачами, специалистами по детской психологии, читал им и другим желающим лекции, но и просто работал как рядовой кибуцник. В кибуце «Эйн Харод», сидя на низкой табуретке, он часами чистил картофель. Все возражения он парировал шутками: «не место красит человека», «труд не унижает, а облагораживает», да, к тому же, так можно лучше и ближе узнать людей.

Кибуцы, принципы преподавания и воспитания в них, само их социальное устройство и вообще люди, халуцим, молодые строители страны произвели на Корчака большое впечатление. Однако он заметил: «Вы требуете от себя такой отдачи, которая больше сил, имеющихся вообще в человеке».

Януш Корчак с детьми

В 1937 году он снова собирался в Эрец Исраэль: «Я должен приехать в мае в Иерусалим, я должен изучить язык, продержусь на студенческих харчах, а там — поеду в любое место, куда позовут, и буду делать то, что потребуют… Не поздно ли?.. Я хочу уже сегодня сидеть в маленькой темной комнате с Библией, учебником, словарем иврита… Там самый последний не плюнет в лицо самому лучшему только за то, что он еврей».

Ничего этого в России мы не читали. И еще он собирался написать книгу о возрождении страны, о ее поселенцах и строителях. Потом, когда окончит только начатое им сочинение на тему «Дети Библии». Вот и ответ спорщикам в Интернете. Не зная Тору превосходно, он не взялся бы за такую тему. Только читал он и писал на польском языке, а захотелось — на иврите. Ход его мысли таков: все великие личности Библии — пророки Моисей и Иеремия, цари Давид и Соломон — были когда-то детьми. Что мы знаем о них? Как они стали вождями, воинами, судьями? Он расскажет об их детстве. Но успел написать только 30 коротеньких глав о Моисее, Моше. Написал и тут же отправил их в Эрец Исраэль, профессору Дову Садану, для перевода на иврит. И какое же счастье, что успел это сделать, потому что все оригиналы исчезли с гибелью автора. Существующие переводы — с иврита в обратном переводе на польский, а теперь — и на русский. Сравнив найденный в Интернете новейший перевод Валерия Булгакова и текст, изданный в Израиле в 1993 году (журнал Иерушалаим», главный редактор Иосиф Бегун, переводчик не указан), выбираю все-таки последний. Приведу отрывок из главы «Детство пророка» (книга «Моисей»), с вынужденными отточиями:

Я не был в Египте, не видел Нила. Не знаю, насколько Нил широк в весенние и в летние месяцы. Я не могу сказать: «Я стоял на берегу Нила».

Я не был в Египте, не видел растущего там папируса; я не могу сказать, каков тростник, среди которого Иохевед1 оставила корзину со своим сыном.

Я не видел ни солнца над Египтом, ни его неба; я не могу спросить и узнать, каким было это солнце и это небо в то время, как мать несла Моисея к реке.

Я не видел развалин на берегах Нила и не могу предположить: вот из этого дворца вышла фараонова дочь, чтобы искупаться в его водах.

Я не стоял над Нилом, задумавшись: не здесь ли, где ступают сейчас мои ноги, стояла корзина с младенцем Моисеем, и его мать рядом с ним?

Да если бы я и был в Египте, много ли нового узнал бы об этом? Иными стали ныне русло реки, ее берега, тростник, кусты, изменились одежды девушек, и бедные хижины крестьян, и дворец…

Я вижу, не видев; узнаю, не зная. Тот, кто хочет, познает суть истины и то, что было некогда.

Я читаю: «И повелел фараон всему народу своему, говоря: всякого новорожденного сына (у евреев) бросайте в реку, а всякую дочь оставляйте в живых».

И зачала Иохевед, значит, должна родить, но не знает, кого родит: сына или дочь? Тревожно и горько у нее на сердце.

И сказала она своему мужу Амраму: «Что будем делать, если у меня родится мальчик? Как сможем мы бросить ребенка в реку? Ведь так приказал царь».

А ответ Амрама был таков: «Не огорчайся, жена, и не бойся, пока не знаешь, родишь ли ты сына или дочь и как мы сохраним дитя в живых».

Дальше идет отрывок с другими предположительными ответами Амрама. Но вот родился мальчик.

Впервые кормит Иохевед грудью Моисея, чтобы не проголодался. Впервые отведал Моисей материнского молока; оно теплое, сладкое и белое. Так было всегда, поэтому я знаю. А губы ребенка розовые.

Уснул младенец и спит себе. Ибо таковы младенцы всех времен: они спят, устав от родовых усилий. Ведь родиться — это немалый труд. Вдыхать воздух, сосать грудь, смотреть и видеть белый свет, слышать шорохи земли.

Я вижу: Иохевед лежит, а ее маленький мальчик — возле нее… так оно теперь и так было три тысячи лет тому назад.

Он спит и не знает, что мать отнесет его на берег реки…

Он не знает, что придет день, когда он убежит от фараона и будет жить в земле Мидианской, и вновь вернется в Египет, чтобы бороться за свой народ и победить.

Не знает, что море расступится и высохнет перед ним, что он станет вождем и законодателем. Не знает, что народ, который он выведет из рабства, будет роптать и жаловаться на него в шатрах своих, и даже брат и сестра восстанут против него.

Спит и не знает ребенок, сколько трудов и боли, страха и горя познает, пока не увидит землю Авраамову с вершины горы Нево.

Жаль, что Тора так мало рассказывает, как Моисей вырос и превратился в юношу, и почти не говорит о его отце и матери.

И в то же время хорошо, что Тора мало рассказывает, как Моисей вырос и превратился в юношу.

Я направляю свою мысль и приказываю ей нестись через долгие годы, через прошедшие века, через тысячу лет и еще тысячу лет, в землю, которую я никогда не видел.

Пошли и ты свою мысль в Египет на Ниле, в бедный домик раба, во дворец фараона. Пусть мысль твоя посмотрит, послушает и узнает…

В этих последних строках «озвучена» главная цель, которую Корчак ставил перед собой — заинтересовать ребенка Библией, направить его мысль, пусть и он спрашивает и ищет свои ответы. Отсюда — выбор формы и стиля рассказа. Жаль, что это сочинение, пронизанное музыкой и глубоким поэтическим чувством, не было завершено.

Многие поэты и писатели обращались к образу и трагедии Корчака. Назову только двоих, с произведениями которых познакомилась в Израиле.

Я не знала, что свердловская писательница Белла Дижур, известная в свое время по увлекательным, легко читаемым научно-популярным книгам, написала поэму «Януш Корчак». Прочитанное о Корчаке перевернуло ей душу… Её лично никто не преследовал за еврейство, она и сама почти забыла о нем, но ей не надо было объяснять, что Корчак погиб, потому что и он, и его сироты были евреями: /Я не росла в глухих кварталах гетто, / Мне дым его печальный не знаком, / И если честно говорить об этом, / Был не еврейским мой отцовский дом. / Не помню я ни песен синагоги, / Ни запаха пасхального вина, / Ни будних дней, когда взывают к Б-гу, / Шепча таинственные имена… И синь и даль, и сосны в окнах узких, / Цветастый кашемировый платок — / Все было светлым, северным и русским, / Как окающий нянин говорок…/

Она читала, что старому доктору разрешено было остаться в живых, он мог отойти в сторону, и эшелон пошел бы в Треблинку без него. А он выбрал смерть вместе со своими детьми, сиротами…

/Но где-то на пороге дальнем детства / Похрустывает тонкая маца / И древней крови смутное наследство / Еще живет в моих чертах лица. / И голос крови мой покой смущает, / Он жив еще и говорит во мне… / Вот так звезда — погибнет в вышине, / А свет еще на землю посылает. / И в дни, когда, как встарь, на перепутье / Народ мой вновь поруганный стоит, / Я вновь еврейка — всей своею сутью, / Всей силой незаслуженных обид, / Всей болью за погибших ребятишек, / Всей материнской сутью естества… / Да — я еврейка! Пусть же каждый слышит / Наполненные горечью слова. /

Это было смело и отчаянно, и потому… опубликовали лишь маленький фрагмент.

Спустя десятки лет всё видится и читается иначе. Но тогда, в 60-е годы прошлого века… Как взволновал евреев небольшой отрывок из поэмы, опубликованный в местной газете. Его пересылали в другие города. Попал он и в Польшу, а там был переведен на идиш и опубликован в местной газете «Фолксштимме». Ханна Цал, бывшая рижанка, прочла текст на еврейском языке и написала в Свердловск автору. И попросила прислать ей весь русский текст. Автор ответила: «Не думайте, что я занимаюсь только еврейской темой…» Минутную смелость сменил наш вечный страх. И Россия уже другая, и Белла Дижур вслед за своим сыном, скульптором Эрнстом Неизвестным, оказалась в Америке (сегодня, когда я пишу эти строки, в июле 2003 года, Белле Дижур исполняется 100 лет), и поэму свою о Корчаке она даже не вспоминает2, а поэма, действительно, хоть и искренна, однако слабовата и сентиментальна, но тогда… Ханна выучила полученный отрывок моментально и читала его на встречах, и в узком кругу, и со сцены в разных еврейских «собраниях». Никого не интересовал художественный уровень: они плакали над судьбой старого доктора и его ребятишек, в начале войны многие были почти такого же возраста, как дети Корчака, и только чудо спасло их самих: «…к доктору из глубины вагона / тянутся сотни ребячьих глаз… / И, оттолкнув рукой часового, / Доктор легко заскочил в вагон, / И вот он в кругу ребятишек снова, / Взволнованным шепотом окружен. / И сотни ручонок тонких, дрожащих, / К нему потянулись. И он в кольце… / Словно крыло, рука тепла, / И тепло птенцам у крыла. /

«Потрясенные подвигом и трагедией Корчака, всматриваясь в его фотографии, мы видели глаза умные, печальные и добрые», — говорит Ханна Цал и как-то протяжно и медленно повторяет строку Беллы Дижур: «Есть глаза такие человечьи»… Ни искусство, ни литература не могут изменить мир, но вот эти глаза, так думает Ханна, помогли на минуту, две-три преодолеть страх, тот страх, что сильнее человека. И на одно мгновение стать выше себя…

И назову еще одно имя.

Только лет через десять после Беллы Дижур написал свою поэму «Старый доктор» Александр Галич. Она помечена июлем 1970 года. Название книги Корчака «Когда я снова стану маленьким», герои других его книг, и король Матиуш, и слуги, и детали из рассказов о великом педагоге, придумавшем для детей зеленый флаг с золотым клевером, и дворник «Дома сирот», и собственные мысли-чувства-воспоминания органично вплетены Галичем в текст поэмы, получившей известность намного позднее ее написания.

Когда я снова стану маленьким,
А мир опять — большим и праздничным!..
Когда я снова стану облаком,
Когда я снова стану зябликом,
Когда я снова стану маленьким,
А снег опять запахнет яблоком!..

Звучит музыка, в нее вплетаются слова: то ли молитва ребенка, боящегося старости, то ли старика, боящегося смерти…

В мае 1988 года в Польше состоялся Международный съезд воспитанников Корчака. Пришла какая-то польская женщина, попросила познакомить с представителем Израиля. Так в руках у Беньямина Анолика, из упомянутого кибуца «Лохамей ха-геттаот», оказался пакет с документами и бумагами Корчака, времен гетто. Отдала пакет молча и исчезла, не сказав своего имени. Кто была эта женщина, почему не назвалась, как к ней попал архив Корчака?

У кого спросить, кто такой Януш Корчак? 

Всё ли мы знаем о нем сегодня? Сколько еще нераскрытых тайн… Остался свет и остается боль… Так чувствовал и Галич.

За чужую печаль
И за чье-то незваное детство
Нам воздастся огнем и мечом
И позором вранья!
Возвращается боль,
Потому что ей некуда деться,
Возвращается вечером ветер
На круги своя.

Мы со сцены ушли,
Но еще продолжается действо!
Наши роли суфлер дочитает,
Ухмылку тая.

Возвращается вечером ветер
На круги своя.
Возвращается боль,
Потому что ей некуда деться. 


1 Йохевед – мать Моисея.

2 Беседа В.Нузова с Б.Дижур и подборка ее стихов опубликованы в "Вестнике" №13 за 25 июня 2003. 

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 19(330) 17 сентября 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]