Владимир НУЗОВ (Нью-Джерси)

Виктория Токарева: Я воспринимаю только писателей, пишущих с юмором…

Ее читают «от Москвы до самых до окраин…» А фильмы по ее сценариям («Мимино», «Джентльмены удачи», «Шла собака по роялю») не смотрел разве что какой-нибудь троглодит. И вот представьте себе: мы сидим с Викторией Самойловной у нее на даче в Красной Пахре, попиваем чаек с вареньем и под сосен вязкий шум ведем — нет, не неторопливую — а веселую, перескакивающую с одного на другое, слегка даже хулиганскую беседу.

— Деревья — моя гордость, честное слово. Елок — 40 и берез тоже — 40. Можно прохаживаться, правильно чередуя вдохи и выдохи, прямо на участке.

— Я была в Сочи, на «Кинотавре», и там купила книжку Тани Толстой «День». Таня там, кстати, тоже была. Вот ее и читаю. Параллельно — книгу Войновича о Солженицыне «Портрет на фоне мифа» и биографическую книгу Георгия Данелия, купленные там же, на фестивале.

— Совершенно не влияет. В молодости, конечно, влияло, но не Толстая, конечно, и даже не Лев Толстой. Когда начинаешь писать, нужно либо опасаться влияния, либо, наоборот, тяготеть к какому-то своему писателю. Моими любимыми писателями были Куприн, Алексей Толстой и Чехов. Они-то и оказали на меня влияние как на писательницу.

— Он меня может быть и ввел, но он-то на меня не влиял абсолютно. А вот кто из современных писателей оказал на меня огромное влияние, это Войнович. Независимо от того, о чем он пишет, то, как он пишет, вызывает у меня приятие. Это абсолютно мой писатель. Я вообще воспринимаю только писателей, пишущих с юмором: Довлатова, Войновича, Александра Володина, драматурга.

— Ну, я его и не читаю!.. (Оба смеемся).

— Пелевина мне скучно читать, а причину успеха Акунина я понять никак не могу.

— Да, интеллектуальность есть и в нем самом, но одной ее для писательства мало: основное это все-таки интуиция.

— Я люблю раннего Битова, когда можно было хоть что-то понять, а сейчас золотой дождь из слов лупит по башке… В джунглях иногда невозможно пробраться сквозь переплетения деревьев, трав, лиан. В прозе этого не должно быть.

— Часто, часто. Сейчас я тоже влюблена, во внучку. У меня и внук есть, в которого я была серьезно влюблена. А раньше, когда не было внуков, я влюблялась в мужчин. Влюблялась я часто, романы были длительные, один, например, длился 15 лет.

— Я замужем была всегда, причем, за одним человеком. Тем не менее, я всегда влюблялась. Есть в кино такое понятие: отвлечение от сюжета внутри сюжета…

— Более-менее да. Я так считаю: быть страстно влюбленным в мужа всю жизнь невозможно. Любовь преображается, переходит в нечто другое, а потребность в чувстве влюбленности для меня была необходимостью, потому что во влюбленности я черпала, если угодно, вдохновение. В сущности, я об этом только и пишу. Меня в хорошем смысле поражает принц Чарльз, который всю жизнь страшно любит одну женщину: некрасивую, старше его, но — любит! Потому что эта Камила Паркер — его, а принцесса Диана — не его! Так же, как твой писатель и не твой. У меня есть мой мужчина и не мой.

— Нет, что вы, совсем не сразу! Начала я писать в 15 лет, а напечаталась в 27. Значит, лет 12 я блуждала во мраке. И однажды прочитала рассказ Войновича «Хочу быть честным». Меня как будто толкнули двумя руками в грудь, и я еле-еле не упала!

— Так Войнович это название для меня и придумал!

— Поэтому мне и удалось выделиться! Вернусь опять ко Льву Николаевичу, у которого, как мы уже выяснили, мало юмора. Недавно стала перечитывать «Анну Каренину» — чуть не увязла. И вспомнила, как Бунин сказал: «Я бы ее переписал». Очень многословный роман, честное слово. Для меня вершина — Чехов: есть юмор, краткость, печаль, даже трагизм. У него есть все. Не хочу слишком уж обижать Толстого, у него, например, «Хаджи Мурат» мастерски написан, сдержанно.

— А с какими великими я общалась? Самая великая личность здесь, на Пахре, - это бомж Семен. Меня поражают его благородство и простодушие, восходящее к гениальности! Не у многих писателей такое найдется!

— Как продолжаю? Чего-нибудь напишу, мне предлагают экранизировать.

— Для меня вопрос отъезда никогда не стоял по одной причине: жить надо дома. Как говорят немцы, гость на другой день плохо пахнет. Поэтому уезжать в другую страну все равно, что уезжать в гости. Другое дело, что национальные чувства бывают неожиданно глубокими, мистическими, необъяснимыми, тут уж понять ничего невозможно.

— Не один раз. И всегда, когда я туда приезжаю, я прихожу в полное отчаяние. Потому что это какая-то южная, чуждая мне страна, где нет ни культуры, ни архитектуры, ничего. Поэтому наши потихоньку возвращаются оттуда. Как говорила Таня Толстая, русская интеллигенция — это евреи.

— Я — полукровка, значит, дочь - на 75%. Думала ли она об эмиграции? Только тогда, когда жила с мужем, Валерой Тодоровским, на первом этаже дома, и их окна глядели на помойку. А сейчас, когда они перебрались на пятый этаж, желание эмигрировать пропало (смеется). Как говорите вы, американцы, бизнес Валеры - здесь (Валерий Тодоровский, как и его отец, Петр Тодоровский — кинорежиссер). Там он мог быть только шофером. Для человека важно самовыражение, востребованность, правильно? Где работаешь, там и живешь!

— Не очень много. Мои взаимоотношения с издателями просты: я прошу уплатить гонорар — и все, потому что скрыть допечатки тиража очень легко. Я живу за городом, в элитном поселке, жизнь довольно дорогая, но, как говорится, мне хватает.

— Нет, вы видите, у меня же лес на участке, грибы растут. А всякие овощи, укроп буду выращивать потом, когда придется вырубать деревья.

— Я пишу очень хорошей ручкой на очень хорошей бумаге. Для меня компьютер — это техника, а всякая техника есть прослойка между мною и Богом. А ее быть не должно! Сначала нечто идет из космоса в мозги (именно так!) через темя, а потом это должно перетечь на кончик пера. Взаимодействие пера с бумагой и дает результат. А когда такого взаимодействия нет, получается другая литература.