Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 18(329) 3 сентября 2003 г.

Елизавета АЛКАНСКАЯ (Филадельфия)

Кредитная история

Елизавета Алканская училась в Одесском университете на филологическом факультете. Иммигрировала в США в 1980 г. Живёт в пригороде Филадельфии, растит двух дочерей.

Было восемь часов утра. Старик Харви, опираясь на палочку, выходил из синагоги. Зачатый где-то в России, но рождённый в Америке, так что эмиграции он никак не почувствовал, Харви досталось одно из самых модных в те годы имён, что в сочетании с фамилией Кофман ему всегда казалось звучным, а в молодости даже щеголеватым. Харви было за восемьдесят, возможно, ближе к девяносто, хотя точный свой возраст он из суеверия не разглашал.

За долгие годы с Богом у него сложились свои отношения. Если не дружеские, то основанные на взаимопонимании. Со своей стороны Харви не пробовал ничего, кроме кошерного, соблюдал все праздники и субботы, а последние двенадцать лет каждый день начинал с молитвы в синагоге. Всё это делал он по привычке, но без фанатизма, и не из страха, а больше из уважения. Вера его сплеталась с доверием. Тем доверием, какое существует в мире животных и растений, которые не понимают, как, не знают, почему, но чувствуют: всё, что должно с ними произойти, непременно произойдёт самым надлежащим образом, в соответствии с их родом, видом и разновидностью. И принимают это благодарно, независимо от того, что выпадает другим. В самом деле, может ли ромашка жаловаться на то, что рядом с ней благоухают розы? Может ли куст сирени за свалкой мусора завидовать подобному себе, что цветёт на видном месте? Может ли дворняга возомнить себя породистой и страдать от этого, всё равно оставаясь дворнягой?

Не обременённый учёностью Харви всю жизнь проработал в мясной лавке. Словно созданный под девизом «Если хочешь быть счастливым — будь им», он имел простой и ясный взгляд на вещи. Он как бы не замечал всего, что было ему недоступно, и умело пользовался тем, что было дано. К той силе, которая привела его в этот мир, он относился как к ветру, которому, если не противоречить, всегда будет попутным. Поэтому, несмотря на неурядицы, лабиринты и тупики, без которых жизнь невозможна, в душе у Харви всегда был образцовый порядок. Он давно ощутил ту грань, согласно которой распределялись роли. И ему ничуть не мешало, что где-то за этой гранью, на каком-то высшем этаже всё решалось без его ведома. Ему вполне хватало нижнего этажа, предназначенного для деятельности человека, и тут-то он блистал сообразительностью, остроумием и всевозможными выдумками. И возможно, за то, что почти не утруждал всевышнего ни жалобами, ни огромным количеством просьб, Харви удалось не только добраться до преклонного возраста, но и сохранить в душе ту озорную искру, за которую в детстве его называли проказником, в юности шалопаем, а в старости… В старости Харви сделался коммерсантом. Ему казалось, он так преуспевал, что иногда недоумевал, почему не занялся этим раньше.

Однажды по воле случая Харви попал на оптовую базу галантерейных товаров, где поначалу клиента в нём не распознали. Но то ли из уважения к старости, то ли оттого, что Харви сразу же вытащил деньги и тем самым произвёл впечатление человека дела, в виде исключения ему продали под видом образцов несколько вещей на его выбор. Так у него сложился ассортимент бижутерии. Вернувшись домой, он внимательно осмотрел товар. И по тому, как он смотрел, Фрида поняла, что в нем зреет замысел.

У самой Фриды, кроме сверкающей чистоты в квартире и вкусного обеда, никаких других замыслов никогда не было. Из-за плохого зрения она носила большие очки с толстыми стёклами, отчего казалась ещё серьёзнее, чем была. Многое из того, что умел Харви, она не только не умела, но и не понимала. Поэтому к его деяниям всегда относилась серьёзно и уважительно. Она свято помнила то, что он сказал, когда делал ей предложение: «Фрида, ты со мной не пропадёшь…»

Рано утром Харви осторожно спускался с трех ступенек, и как только садился в свой «Олдсмобил», сразу же молодел. Потому что автомобиль слушался его гораздо лучше, чем собственные ноги. По старой памяти он всё ещё умел заехать в такое узкое место, что многие не рискнули бы.

По понедельникам он ездил в банк, где понемногу снимал с пенсии. По вторникам возил Фриду в парикмахерскую, откуда она выходила с аккуратно уложенными седыми локонами, строгая и правильная, как учительница. По средам была поездка за кошерной курицей в тот магазин, где Харви все знали. Все эти места, как и прочие, где он бывал, помимо своего назначения, представляли собой огромный рынок сбыта.

Обычно в банке Харви появлялся в тот час, когда там было немноголюдно. Он направлялся к выбранному окошечку и проделывал свою финансовую операцию. При этом он поглядывал на девушку, которая отсчитывала деньги, и вдруг восклицал: «Какие прекрасные голубые глаза!», если глаза у девушки действительно были голубыми. Но если глаза были карими, он тут же вносил поправку в комплимент. Или если глаза оказывались отнюдь не прекрасными, Харви умел моментально сориентироваться и найти что-то прекрасное другое — причёску, носик или, на худой конец, блузку. Лицо у девушки озарялось улыбкой. А Харви как бы невзначай вынимал из кармана несколько пар серёжек или браслетик и говорил:

— Вот, полюбуйтесь, вчера прислали новые образцы. У меня в Гонконге фабрика по производству… через месяц будут продаваться в Блумингдэйле по… — и он загибал цену. — По-моему, вам это очень бы пошло…, если хотите, конечно, вам — по себестоимости.

Из жизненного опыта Харви знал, что человеку должен быть предоставлен выбор. Но выбор должен быть таким, чтобы мысли не путались и человек не распылялся. Поэтому больше трёх предметов сразу он не вынимал. Говорил он уверенно, несколько небрежно, поскольку, войдя в роль, сам искренне верил в то, что у него фабрика в Гонконге, и всем своим видом излучал доверие. В эту минуту маленький, аккуратный, как будто усохший до окончательного размера, Харви становился значительным и солидным. И девушке казалось, что ей выпадает случай, который нельзя упустить. Не говоря о том, что цена всегда была доступной, так как Харви зарабатывал не больше доллара или двух.

Несмотря на то, что бижутерия продавалась легко, как будто сама собой, к бизнесу Харви относился серьёзно и готовился к каждому выходу. Особенно тщательно он готовился к посещениям врача раз в месяц. В госпитале было много знакомых медсестёр, и пока ему измеряли давление, Харви мысленно раскладывал товар. Дома у него был отдельный конвертик, куда он складывал прибыль, и обычно к концу недели долларов десять там собиралось.

Когда он вновь появлялся на базе, чтобы пополнить и обновить ассортимент, то выглядел важно, как человек, который достиг мастерства и потому заслуженно преуспевает. Выбирал он долго, в соответствии с модой и своим вкусом, пробовал торговаться и требовал внимания, достойного самых почитаемых клиентов. Зато честно рассчитывался тут же на месте, никогда ничего не возвращал — и его уважали.

С наступлением холодов они с Фридой своим ходом уезжали во Флориду, где проводили зимние месяцы. На протяжении двадцати лет они снимали одну и ту же небольшую квартирку, которую при небольшом взносе за эти годы давно могли приобрести. Но Харви не любил жить впрок, связывать себя имуществом и загадывать на будущее. Возможно, по своему простому пониманию, что будущим распоряжается не он. Во Флориде их встречали пальмы, солнце, старые соседи, знакомые и новые возможности.

Таким образом, в старости, как и в молодости, Харви жил по своему разумению широко, свободно и со вкусом. В кармане у него всегда было несколько лишних долларов, что было широко. Чувствовал себя он свободно, как птица, которой даны крылья. И уверенность в том, что, несмотря на недуги, эти крылья будут служить до тех пор, пока им предоставлено небо. И, наконец, Фрида по-прежнему оставалась девушкой в его вкусе.

·

Выйдя из синагоги, Харви нашёл глазами свой «Олдсмобил» и, не спеша, пошёл к машине.

На улице была весна. Всё вокруг зеленело. Последние дни апреля отчётливо переходили в май. И ещё не наступивший май подхватывал пробудившуюся весеннюю ноту, чтобы вознести её до новых высот, зазвучать сильнее и ярче, провозглашая всеобщее цветение. Под помолодевшими деревьями горделиво тянулись вверх острые пики тюльпанов и покачивали белыми головками нарциссы. Раннее солнце нежно золотило облака. И дыхание утра сливалось с дыханием весны, как в поцелуе двух влюблённых, наполняя воздух сладостным обещанием, предвкушением чего-то большего и прекрасного.

Машина стояла неподалёку под тополем. На его ветках совсем недавно, позже чем у других, появились молодые листики. И, как будто стыдясь своего опоздания, они казались робкими и смущёнными. Легкий ветерок касался их, и от его дуновения они грациозно прогибались, как будто в первый раз танцевали танго. Танцевали, следуя интуиции, в такт только ими слышимой музыке. И не зная, правильно ли они это делают, они стеснялись своей неумелости и старались сравняться с другими, уверенно шелестящими. Даже не догадываясь, что эта застенчивость сообщала им особую прелесть, они жадно ловили лучи солнца, как оценивающие взгляды, пытаясь разгадать, как у них получается. И ощущая одобрение в ласковых солнечных лучах, они обретали уверенность, наливались силой и становились такими же, как все остальные.

Мысли у Харви были невесёлые, такие же невесёлые, как вчера и как позавчера. Они кружили над ним, как рой мошкары. Он их отгонял, а они опять возвращались. За дни и недели эти мысли не исчезали, а накапливались, как симптомы, которые, если долго не проходят, то превращаются в диагноз. Это была горечь. И глядя на листья, солнце, цветы, Харви чувствовал, что он сам по себе, а они сами по себе, что ничего его с ними больше не связывает. То, что в нём надломилось, как он ни надеялся, как ни старался, — не срасталось, не заживало, а только становилось глубже, как трещина, которую ничем нельзя скрыть.

Это случилось полгода назад. Осенью Фрида умерла. Вдруг загрустила, слегла, перестала есть и умерла. Просто, как голубка, вспорхнула и улетела. Во Флориду Харви один не поехал, а про бижутерию и вовсе забыл. Он остался один среди осенних дождей и непривычных зимних холодов, карабкаясь от одного дня к другому, цепляясь за знакомые вещи и едва находя себе место. Раз в неделю приходила женщина убрать и приготовить, но всё было не так. Как заброшенный стебель тянется к свету, но бессознательно, не потому что такова его воля, а инстинктивно, потому что в этом единственный способ существовать, — так и Харви, утром открыв глаза, совершал ритуал жизни, по инерции делая то, что необходимо, но ни к чему не стремясь и ничего не желая.

Хотя втайне он ждал весны. Он верил в неё, как в лекарство, способное залечить его рану. Он помнил, как возвращался из Флориды, и его охватывала радость при виде цветущих кустов и шелестящих деревьев. И ему казалось, что этот кипящий жизнью весенний поток подхватит его с собой, как песчинку, закружит своим вихрем, и он как-то приспособится и вновь обретёт себя. Но пришла весна, всё зацвело, а для него ничего не поменялось.

И вот сегодня утром в синагоге после заученных наизусть молитв, которые прославляли Всевышнего, его мудрость и милосердие, Харви обратился к нему своими словами. Так он делал всегда, когда заходил в тупик, когда не знал, что дальше — он просто мысленно возносился к тому высшему этажу, где верил: ему покровительствовали и шли навстречу, и вопрошал о том, что самому разрешить было не под силу. И всегда вслед за этим он что-то ощущал в душе — то, в чём находил ответ.

А сегодня он, хоть и почувствовал облегчение, но не то, на какое надеялся. Это было похоже, как если бы он поздним вечером засиделся в гостях. И вот сказал, что пора уходить. А ему, хоть и рады, и улыбаются, но не удерживают. Даже наоборот: соглашаются, что, мол, в самом деле пора.

И Харви понял, что всё ни к чему. Как будто в закоулках души он и сам всё знал, а теперь это подтвердилось, рассеяло последние сомнения и исключило надежды. И вместе с тем он не почувствовал ни страха, ни обиды. В нём наступила ясность. Он просто понял, что пришло время, как приходит время кому-то родиться, а кому-то вылететь из гнезда. И нет в этом несчастья, и нет несправедливости. Есть заведенный ход вещей, так мудро продуманный, что ничто не может его нарушить. Так кружатся и опадают листья. Но с ними, как и без них, всё продолжается. Так идут часы, добираясь до того часа, который нужно пробить, и идут дальше. И Харви вдруг почувствовал, что Фрида где-то совсем рядом, и что она ему ближе, чем сын с внучками, чем соседи, чем всё, что его окружает.

Охваченный этой ясностью, он сел в машину и поехал. Он проехал несколько светофоров, не думая о том, куда едет. И только на полпути сообразил, что ехал в магазин за курицей, потому что сегодня была среда. Так он доехал до магазина. Но не вошёл. Он представил себе, как его будут приветствовать, говорить о погоде, справляться о здоровье, а он будет плохо понимать, как будто вдруг заговорил на другом языке. И не выходя из машины, он развернулся и поехал домой.

Он медленно выбрался из машины и, тяжело опираясь на палочку, потому что ходить показалось совсем трудно, дошёл до подъезда. По привычке, как делал это всегда, достал почту и, останавливаясь на каждой ступеньке, дошёл до своей двери.

Квартира показалась ему слишком большой. Даже не столько большой, как незнакомой. Он остановился в кухне, совсем не зная, что делать. И как будто в нём всё перепуталось, самые далёкие события, какие-то незначительные эпизоды, давно забытые мелочи с удивительной ясностью стали выдвигаться на передний план. А то, что было совсем недавно и казалось важным и существенным, стало отдаляться. И опять показалось, что Фрида где-то рядом, как будто в соседней комнате. И стало проплывать перед глазами так отчётливо, что слышались запахи, всё, что она умела готовить из курицы. Как она её фаршировала рисом с грибами, как запекала с яблоками — и вся квартира наполнялась таким ароматом, что сразу тянуло к столу. А шейка, особенно к праздникам! У Фриды она не рассыпалась, она таяла во рту, как пирожное. А пирожки с куриной начинкой из вытяжного теста! Но больше всего он любил знаменитый Фридин бульон. Такой прозрачный, как слеза, с золотистыми «глазками» и пахучий… Харви всегда знал толк в хороших курах. Из лишь бы какой курицы такой бульон не получится. И хотя есть никак не хотелось, он подумал, что вот от тарелки такого бульона он бы и сейчас не отказался. А ведь сегодня уже почти был в магазине, но курицу так и не купил, может, надо было? А с другой стороны…

Он опять растерялся. И чтобы отвлечься, собраться с мыслями, стал перебирать почту. Как обычно, почту он раскладывал на нужное и ненужное. Счёт за телефон отложил направо, чтобы оплатить. Рекламки и объявления — налево, чтобы выбросить. Тут он увидел конверт из банка. Банк был незнакомым, из другого города. Подумав, что это ошибка, уже собирался отложить конверт, но всё же открыл. И оказалось, что никакой ошибки не было.

Письмо начиналось с поздравления. Так и было сказано — «Поздравляем!», а дальше крупными буквами сообщалось, что ему, мистеру Харви Кофману за безупречную кредитную историю предоставляется дополнительный кредит в сумму до двадцати тысяч долларов.

— Какая кредитная история? — недоумевал Харви и, напрягая память, стал перебирать всё, что когда-либо брал в долг. — Может, дом?

Когда-то в молодости у них с Фридой был маленький домик, на который брали ссуду в банке. Но это было так давно… и давно его выплатили, и давно продали. Больше ничего он не мог припомнить.

Вообще-то Харви долгов не признавал. Наоборот, он всю жизнь уважал наличные. Они выражали стиль отношений, узаконенный в мясной лавке, где, получив покупку, требовалось за неё уплатить. Этот стиль был прост и понятен. Он чётко очерчивал, что твоё и что не твоё. И вдруг он вспомнил, что ещё была у него «Виза», кредитная карточка, которую когда-то оформил сын. Пользовался ею Харви считанные разы, как будто недолюбливая за то, что она вносила путаницу в его расчёты и как-то умаляла достоинство наличных. Но выходит, она-то и сотворила ему кредитную историю.

Тут Харви разволновался. Это письмо с поздравлением, попавшее к нему тогда, когда непонятно было, как поступить с курицей, звучало насмешкой, и он возмутился:

— На что мне кредит? Что мне с ним делать? И вообще, где это видано, чтоб человек не хотел, а ему предоставляли… И как это можно, не видя человека, давать взаймы деньги?

И ему вспомнилось то далёкое время, когда они с Фридой брали ссуду в банке. С ними здоровались за руку, задавали вопросы. А они явились красиво одетыми, улыбались, и конечно, произвели впечатление очень достойных людей. Тут у него возник вопрос: как же это получается? Конечно, он, Харви Кофман — честный человек. Но вот как они в том банке, в другом городе об этом знают?

И опять он подумал о своём. Он почувствовал, что отстал, что этот мир с компьютерами и всякими новшествами обогнал его, не оставил места для его понимания. И это только ещё раз подтверждает одно — что нечего ему в этом мире больше делать.

На этом месте вполне можно было бы остановиться, потому что стало неинтересно. Но не иначе как из упрямства, Харви продолжал читать. А дальше с лёгкостью описывалось всё то, на что эти деньги можно было употребить. Путешествия, драгоценности, красивые, изысканные вещи не просто перечислялись, а как под кистью художника или от пера поэта оживали в сверкающих красках, так заманчиво и вместе с тем так доступно, что у любого человека со здоровым аппетитом законно должны были потечь слюнки.

Тут в Харви заговорила старомодная логика человека, который ещё недавно считал себя коммерсантом. И сводилась она к тому, что если что-то дают, то за это что-то хотят. И именно этот пункт, это самое главное, заинтересовало его, как неизвестное в уравнении. Но дальше говорилось только о том, как быстро и удобно можно воспользоваться деньгами. Достаточно лишь вписать имя в чек на желаемую сумму, разумеется, не превышая лимит, и положить на счёт в банке. И вправду, здесь же был пустой чек с отпечатанным его, Харви, именем, чему он подивился — так складно и предусмотрительно это было. Он почти дошёл до конца и только в самом низу, как будто это была пустая, не заслуживающая внимания формальность, сообщались условия. Таким путаным языком, что половины Харви не понял, но всё же уяснил, что процент — грабительский, да и остальные условия не менее безжалостные. Но больше всего его возмутил размер букв, которыми это писалось. Буквы были крошечными, как будто умышленно, чтоб их не заметили, какими-то игрушечными по сравнению с крупными, торжественными буквами, которыми начиналось письмо. Это Харви показалось особенно хитроумным. А всё письмо — ловко продуманным трюком, умелым заманиванием в ловушку. И он с отвращением бросил его в стопку ненужного, как будто ему предлагали нечестную игру или пытались подсунуть что-то некошерное.

— Мошенники, ах, мошенники, — бормотал он, выходя из кухни. Но, как будто пробудившись от собственного гнева, он почувствовал знакомую деловитость, с какой обычно собирался во Флориду, проверяя, всё ли на месте, ничего ли не пропущено. И стал самому себе перечислять: место на кладбище куплено рядом с Фридой, похороны оплачены, завещание есть. По завещанию всё оставалось сыну — счёт в банке, вещи, машина… но машина старая, зачем она сыну? Запонки золотые, сейчас такие не носят, счёт в банке есть, но на счету совсем не густо. Выходит, и завещание не нужно. Но сын не нуждается и ничего не ждёт.

И в первый раз, как от лёгкого сквозняка, Харви обдало давно забытым чувством новизны, волнением перед неизвестностью; перед тем, что ни с чем не сравнить, потому что такого ещё не было. И в то же время появилось странное чувство, как будто он что-то забыл, выпустил из виду и из-за этого что-то выходит неправильно, не так… Но что? И как знать, как правильно? Когда шёл на свидание и в первый раз целовал Фриду, разве знал он как правильно?

И опять из памяти выплыли годы, когда он был молодым… весельчаком, заводилой, артистом. Да, да, он был артистом. В любительских концертах у него был свой номер, очень даже неплохой. Харви выходил в костюме цвета кофе с молоком, пел куплеты, отбивал чечётку. Но вся «изюминка» была в конце, когда он подбрасывал в воздух шляпу, выжидал момент, изгибался, и шляпа падала ему прямо на голову. А он делал отрепетированную гримасу и, помахивая тросточкой, удалялся. И как только заходил за кулисы, раздавались аплодисменты. Тогда он возвращался на сцену и раскланивался. Эта концовка «делала» весь номер…

И Харви тяжело опустился на диван. В его старческой голове забушевали волны сравнений, ассоциаций, примеров из жизни. Как художник смешивает краски, он смешивал прошлое с настоящим, эти неравнозначные составные жизни, выбирая из всей палитры то, что было самым ярким, самым впечатляющим. И вдруг вся жизнь показалась ему «номером», который не вяжется с концовкой. У него сжалось сердце и заболело непонятной тупой болью, непохожей на то, как оно обычно болело.

А какой же она должна быть, эта концовка? Какой она может быть? Но без неё как будто всё перечёркивалось, получалось плоско и бесцветно. И он почувствовал себя несчастным. Выходит, он какой-то никудышний старик, который ничего не видел и ничего не понимал в жизни. А если понимал, то в чём это выражается? Где доказательство того, каким он был? Должен же остаться след … как мелодия от запомнившейся песни. Песни нет, а мелодию напевают. Хотя бы нота, но созвучная жизни. Пусть слегка грустная, потому что всё в прошлом, но лёгкая, жизнелюбивая, запоминающаяся. Чтоб оставалось тёплое чувство, приятное воспоминание, как … от хорошего застолья?

— Вот, вот, именно, — он обрадовался, как будто нашёл правильную тональность — хорошее застолье запоминается. О нём всегда вспоминают с улыбкой. Сначала просто выпили и закусили, а потом расслабились, шутили, выдумывали, дурачились… и опять пили и закусывали. А на столе — всего не перечесть, блюда изысканные, такие, что не каждый день готовят. И выпивки столько, что хватило бы до утра… Вот такое застолье не забывается. И всегда после него что-то остаётся. И то, что остаётся на следующий день, кажется ещё вкуснее…

Он запнулся, как будто шёл-шёл и заблудился, вышел, но в незнакомом месте. Это явление, в чём он лично столько раз убеждался, поразило его. В самом деле, почему то, что остаётся, всегда вкуснее? Он терялся в догадках, перебирая доводы, как ключи перед запертой дверью. Может, потому, что имели от этого удовольствие? А может, прелесть в самом факте, что остаётся? А может, всё дело в сочетании того и другого? И так и не удовлетворившись ответом, он смутно почувствовал, что есть нечто универсальное, общепринятое, чем всё измеряется. И соответственно этому предвкушают, восхищаются, ценят и радуются… И это не прихоть, это так же продумано…

… И вдруг он увидел перед собой лицо сына. Не теперешнее лицо взрослого мужчины, а лицо восьмилетнего мальчика, который открывал коробку, не догадываясь, какой в ней подарок… Даже не всё лицо, а только одни глаза. Сын был похож на Фриду, и глаза были Фридины. Только когда очень радовался, как тогда, открывая коробку, от неожиданности, от удивления у него в глазах сверкали искры. Такие озорные, точь-в-точь такие же, как у Харви. И Харви безумно захотелось, чтоб эти искры остались, засверкали опять, как фейерверк в вечернем небе.

Плоды его рассуждений срывались с невидимой ветки под собственной тяжестью. Что-то сильно застучало в висках, как будто одновременно давление и безысходность. Он обхватил голову руками и в растерянности стал осматривать стены, как будто в поисках чуда.

Затем нерешительно встал и заходил по комнатам. Он открывал шкафы, вытягивал ящики, заглядывал во все углы. Долго рылся в вещах и где-то случайно наткнулся на остатки бижутерии. Наконец, устал, но так ничего и не нашёл. И от безнадёжности почувствовал себя ещё несчастней. Он дошёл до кухни и остановился, бесцельно переводя взгляд со стены на холодильник, с холодильника на плиту, с плиты на стол…

Вдруг в его голове промелькнула мысль, и во взгляде заблестел огонёк, как всегда от зарождавшейся выдумки. Но заблестел и сразу погас, потому что Харви отверг эту мысль, усматривая в ней недозволенное. Он опять сник, и показался самому себе маленьким и жалким. И совсем безнадёжно, не предчувствуя ничего хорошего, как будто по привычке, вознёсся мыслью вверх. Но странно, почувствовал что-то успокаивающее, похожее на согласие. От удивления он замер… но тут же понял, что это не кажется… Как будто вопреки всем законам, по неведомо каким меркам, одним коротким словом ему давали добро.

Дрожащей от волнения рукой он вписал своё имя в чек. Затем, на мгновение задумавшись, вывел цифрами двадцать тысяч, максимальную сумму, которая не превышала лимит. И подгоняя себя, как будто боясь передумать, захлопнул дверь.

Сердце его бешено колотилось, ноги подкашивались. Он чуть не споткнулся на одной из ступенек и только на улице немного пришёл в себя. Совсем рядом мимо него проходил большой рыжий кот. Шёл важно куда-то по своим делам, не обращая внимания на Харви. Харви почему-то вспомнил, что сегодня среда, а в банк полагалось по понедельникам. И глянув вслед удалявшемуся коту, подумал с такой иронией, на какую коты не способны: «Вот получается, всю жизнь не имел долгов, а теперь…».

В машине он совсем успокоился. А когда отъехал, ему показалось, что впереди Флорида и он уже выехал на 95-ю дорогу. А значит, всё в порядке, он в пути. Ещё не там, но уже не здесь. И неожиданно обнаружил, что он улыбается, как будто в первый раз за всё это время почувствовал прикосновение весны.

И ещё раз залюбовался жизнью. Потому что опять она нашла, чем его удивить.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 18(329) 3 сентября 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]