Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 16(327) 6 августа 2003 г.

Шуламит ШАЛИТ (Израиль)

Возвращение блудного сына
(Леонид Осипович Пастернак)

Л.О.Пастернак. Автопортрет с женой.

Приехали новые репатрианты, давние друзья, и я повезла их в Иерусалим, вспоминая и свой первый приезд, свое первое всхождение в этот город. Сидел рядом мой дорогой друг, совсем не старый, но рано поседевший человек, и шептал: «Иерусалим, священны твои камни. Сама душа становится красивей, напоенная воздухом твоим». Что это произносит мой австралиец? Куда только не забрасывает судьба бывших одноклассников. Он говорит, что цитирует строчки из моего давнего письма. Пусть простит меня автор, если таковой найдется, ибо не помню совершенно, мои ли это строки или чужие. Может, кого-то переводила. Одно знаю точно: всякий раз, когда кончается равнина, и машина начинает взбираться в гору, в Иерусалим, меня охватывает волнение. Может, тоска о том, что город так и не стал местом моего обитания, обернулась в какой-то мере удачей, ибо каждый раз он как подарок.

Неужели мы и впрямь в Иерусалиме? Неужели это случилось? За буднями, в неустроенном или уже более-менее благополучном быту забывается, что не с кем-то и где-то, а чудо это произошло с тобой. Хорошо время от времени останавливать свой бесконечный бег и вспоминать об этом.

Мы гордимся нашей историей. В той мере, в коей знакомы с ней. Нет места лучше на земле, где можно изучать её не только в тиши библиотек, но и просто… ногами. Мы всегда гордились великими именами, которые дал миру наш народ. А теперь мы открываем для себя не только новые имена, но и те, что казались знакомыми, а оказалось, что знаем о них мало. Мы лучше и глубже узнаём скрытые прежде пласты культуры, в том числе культуры русско-еврейской. Так сложилась наша история, что лишь немногие сохраняли своё национальное самосознание, но бывало, что оно вдруг вспыхивало ярким пламенем, и им начинали дорожить… Дорожить принадлежностью к своему народу…

Из Хаима-Нахмана Бялика: «Задержался в пути человек, замешкался. И всё же вернулся, благословен будь его приход! Широко распахнём перед ним двери, вечно открыты наши объятия для возвращающихся блудных сынов.

Для нас не было новостью, что люди его поколения, принадлежащие к роду художников, творцов, поколения вероломных отступников, становились и оставались чужими нам, изгоями. Они сердцем отвернулись от своего народа, их души были подобны оторванным ветрами времени от дерева листьям.

Тесным и убогим представлялся полёту их душ отчий кров, поэтому они рвались на простор в поисках славы и признания за пределами родного дома, огороженного национальным частоколом. И, влекомые этой ширью, забывали дорогу назад, ноги уносили их всё дальше и дальше от родной тропы.

Единственный подушный налог, уплаченный ими своему народу, ограничивался теми несколькими каплями крови, которые они посвятили связи с еврейством в начале жизненного пути, и хладным прахом в конце, преданным земле на еврейском кладбище.

Что же касается остального, между первым писком и последним вздохом — юношеских дерзаний, подвигов молодости, обилия душевных сил, ликования сердец, накопленной поколениями энергии — всё это, вместе с трепетом крови, приносилось на алтарь чужих культур.

А если кто из них и сохранил в излучинах души память о своём народе, то это было для него гнетущим напоминанием о долге, нечто вроде памяти о разрушении Храма…

И один из сынов этого поколения, поколения развращённой духовности, ныне пришёл к нам, назвавшись, может, впервые в своей жизни подлинным именем: Авраам Лейб бен Йосеф Пастернак. (В метрической книге Московской синагоги имена родителей Б.Л.Пастернака приводятся иначе: отец не Авраам, а Исаак Иосиев Постернак, второе имя Лейб не приводится вообще, а именно от него – Леонид или, как на Западе, Леон; мать – Раиса (она же Роза) Срулева Кауфман. (См. Наталья Иванова. Пастернак и другие. Эксмо. Москва, 2003). Возможно, Х.Н.Бялик помнил, что Пастернак –старший был назван именем одного из еврейских пророков, но перепутал имена. Но любопытно, что Леонид Пастернак никогда не оспорил поэта, ни при его жизни, ни после смерти (1934). Л.О.Пастернак пережил Бялика на 13 лет.)

Из отцовского «заезжего двора» вышел в путь юноша-еврей в чём был, взяв с собой только избыток душевных сил и одержимость — наследие дедов и прадедов. И пробил себе дорогу, стал видным русским художником, учителем основ искусства средь множества…

Так служил Пастернак кистью и красками русскому народу на протяжении жизни целого поколения — сорок лет подряд.

Но чем он одарил свой народ, что дал ему за все эти годы? Ничего. Или почти ничего. Крохи с чужого пиршественного стола — рисунки на скорую руку в короткие промежутки времени между закатом солнца и восходом луны…

…Гении, путь их — полёт орла в небе. Кто положит им предел, кто начертит им границы? Но и им предъявит свой счёт народ, и с ними ещё поговорит. Только в другое время, другими словами…

Но вы, вы, мастера искусств, привязанные к определённому месту и времени, где вы пропадали все эти долгие годы? Что вы делали, когда ваш народ изнемогал от страданий и сгибался под тяжкой ношей лишений? Почему вы не поспешили на помощь, не пришли подпереть плечо его своим и вместе испить чашу с едким ядом?»

Х.-Н. Бялик

О ком же еще говорит Бялик, как не о Леониде Осиповиче Пастернаке, художнике, отце поэта Бориса Леонидовича Пастернака.

«…А позже, когда горстка малая пробудившихся вышла на улицу с кличем национального возрождения, где вы были и тогда? Никто из вас не пришёл, не присоединился.

Но что укорять — ровно что кричать на ветер…

Да и на что может надеяться народ, который отдаёт и не подумает, отдаёт и не получает…» (Из очерка Хаима-Нахмана Бялика «А.Л.Пастернак»1)

Когда Бялик писал эти слова? В двадцатые годы двадцатого века.

«…на этот раз один из племени заблудших отважился вернуться к истокам… Подтверждение тому его благие намерения. Он пришёл в качестве педагога, обучающего нас искусству, и в качестве художника-творца. И пришёл не с пустыми руками, а принёс альбом портретов еврейских писателей2 и тетрадь с рукописью статьи «Рембрандт и еврейство в его творчестве»… Да будет ему известно, что не в разрушенный пустой дом возвращался он на сей раз. Времена, слава Богу, изменились, и в маленьком пространстве, измеряемом четырьмя локтями вдоль и поперёк, — есть кто-то и что-то. Он найдёт у нас и око всевидящее и ухо внемлющее. А если откроет нам сердце, — то и понимание, тёплый приём…»

Впервые этот текст Бялика был напечатан на иврите в еженедельнике «Ха-Олам» («Мир»). Неизвестно, был ли отправлен поэту ответ Л.Пастернака, но факт, что черновик его был обнаружен в архиве художника его дочерьми, сёстрами Бориса Пастернака.

И статья Бялика, и ответ Пастернака не утратили актуальности и по сей день. «Я вырос, — пишет художник, — в русской обстановке, получил русское воспитание, развивался под влиянием тенденций ассимиляции и в долге служения русскому народу. И — странная судьба евреев нашего поколения — сейчас нам достаётся от Бялика за то, что мы отдали себя не всецело своему обездоленному народу, — а с другой стороны, — я слышал часто упрёки, что я всё же как еврей — не могу быть чисто русским художником…»

Говоря об индифферентном отношении к еврейскому искусству со стороны самой еврейской публики, художник пишет, хочется сказать, живописует: «Искусство — нежный плод, который требует тепла, солнца, ухода, который блекнет от отсутствия их. Как это бывает в природе, цветок тянется к солнцу, туда обращаются его листья и цвет и туда же падают и его плоды…» И такой переход: «И вот стоило лишь еврейству оглянуться на себя, на своё жалкое бытиё, на своё жалкое недавнее прошлое, на жалкое прислуживание и пресмыкание, вспомнить далёкое славное прошлое, — и зажглись в нём иные светочи и идеалы национального подъёма, высоких стремлений, давно небывалой народной славы, — и расцветает вновь забытая поэзия, — и забил вновь родник вдохновения…»

Кто-то мне сказал, что в американском «Новом журнале» был опубликован некролог на смерть Л.О.Пастернака. В поисках его (оказавшихся неудачными) я набрела на некролог Соломону Львовичу Полякову-Литовцеву. Был такой известный журналист и литератор. И к нему, как и к Пастернаку, судьба оказалась милостивой. Она дала им обоим дожить до конца Второй мировой войны, увидеть победу над фашизмом. Оба умерли через месяц после победы. В июне 1945 года. В некрологе Андрей Седых пишет про Соломона Львовича: «Он прежде всего был русским, глубоко русским журналистом. И этот выдающийся представитель русской интеллигенции и русской журналистики вышел из самой гущи еврейского народа. Русский литератор Божьей милостью, он до 17 лет вообще не говорил по-русски! Этот русский интеллигент и писатель всю свою жизнь оставался евреем, и ни одна еврейская проблема не оставляла его равнодушным и безучастным. На еврейские темы он писал с такой же страстностью, как и на темы общерусские». Привести эту цитату мне показалось уместным потому, что вторая ее часть могла быть написана слово в слово и на смерть Леонида Осиповича Пастернака.

Л.О.Пастернак родился в 1862 году, в Одессе. Учился рисованию и в родном городе, и в Москве — частным образом, так как в Московскую художественную школу его не приняли. Учился он и в Германии, в Мюнхене. Затем окончил юридический факультет. Не лишён был литературного таланта, в чём у нас будет возможность убедиться чуть позже. Женился на пианистке Розалии Исидоровне Кауфман. Рано начал выставляться. Почти четверть века в качестве профессора преподавал живопись. Стал академиком.

О Л.О.Пастернаке написано много и не составляет труда найти материалы о нем и его творчестве. Но казалось невероятным, чтобы кто-то помнил его еще по Москве, откуда он уехал в таком далеком 1921 году. А доктор филологических наук, профессор Нина Генриховна Елина помнит, и охотно откликнулась на мою просьбу поделиться своими воспоминаниями. Несмотря на то, что прямого отношения к нашей теме эта горстка воспоминаний как бы и не имеет, мне не хотелось, чтобы они пропали.

«Мои родители (они были на 4 года старше Бориса Леонидовича) познакомились с Пастернаками до революции через одесских родственников Розалии Исидоровны, когда поселились в Москве. Отец особенно с ними сблизился во время гражданской войны, когда мама со мной оказалась в Одессе, а он жил в Москве. Жил он близко от Пастернаков и часто у них бывал. После одной из неудачных попыток пробраться через Белоруссию и Украину в Одессу он, вернувшись в Москву, не заходя в свою холодную квартиру (дело было зимой), прямо пришёл к ним. Его приняли очень радушно, согрели воду, дали вымыться, переодеться, накормили, и он весь вечер рассказывал, что такое гражданская война за пределами центральных областей России. Когда в мае 1921 г. мы вернулись в Москву, и опять поселились недалеко от Волхонки, где жили Пастернаки в квартире с мастерской в доме Московского художественного общества, отец привёл нас туда. Леониду Осиповичу было тогда 60 лет, а мне 5, для меня он был глубокий старик. Но, тем не менее, он мне показался очень красивым. Высокий, стройный, острая седая бородка, голубые глаза. Из всей семьи я запомнила только его внешность, хотя Лида, одна из его дочерей, часто со мной играла и дарила подарочки. Ему я тоже понравилась. Он говорил, что я похожа на голландочку и хотел писать мой портрет, но мама боялась, что это будет стоить очень дорого, денег не было, и она не сможет расплатиться. Потом она очень жалела.

В сентябре 1921 года Леонид Осипович с Розалией Исидоровной и Лидой уехали в Берлин. Перед моим отъездом в Израиль Евгений Борисович Пастернак нашёл два письма из Берлина, переданные Борису Леонидовичу от его отца, в которых тот очень осторожно пишет, что выполнил поручение Генриха Марковича (моего отца), встретился с кем-то из обосновавшихся в Берлине российских банковских деятелей, знавших моего отца до революции, и ему подтвердили, что Генриха Марковича готовы принять (по ряду причин отец этим предложением не воспользовался).

Л.О.Пастернак. Борис и Александр Пастернак.

В мае 1925 года мы с мамой снова оказались в доме Пастернаков, на сей раз в Берлине, в квартире на бельэтаже, большой светлой комнате, где посередине стоял рояль. На этот раз я больше обратила внимание на остальных членов семьи. На Розалию Исидоровну, маленькую, кругленькую, пухленькую, с ямочками на щеках (она встретила нас не просто приветливо, а радостно), и на черноволосую, темноглазую, смуглую Лиду. Она водила нас по Берлину все три дня, что мы там пробыли. Взрослые говорили, что Лида некрасивая, а я находила её очень хорошенькой. Она разговаривала со мной, как с равной, рассказывала о своём детстве, о своей красивой сестре Жозе, которую я так и не увидела, она тогда жила в Мюнхене. Говорила, что отец больше любил их, девочек, чем старших мальчиков. Поэзия Бориса была ему чужда и непонятна. Братьев Бориса и Шуру я к тому времени уже тоже знала. На Бориса особенного внимания не обратила, а Шура совсем не понравился, неприятное у него было лицо. Борис Леонидович у нас ещё изредка бывал, но в 30-е годы, когда он разошёлся с Евгенией Владимировной, встречались только случайно.

Семья Пастернаков осталась у меня в памяти. Уже позднее с пеной у рта я доказывала, что Леонид Осипович не крестился и сына не крестил. Если бы это произошло, моим родителям было бы известно и вряд ли с Леонидом Осиповичем поддерживалось бы близкое знакомство»3.

А теперь продолжим наш рассказ.

В начале своей художественной деятельности Л.О.Пастернак писал исключительно масляными красками, огромные полотна на жанровые сюжеты, как «Думы в хате»(1886 г.), «Чтение письма с родины»(1889 г.), «К родным»(1890 г.) Эти картины, теперь забытые, хотя и стяжали художнику некоторую славу, в то же время показали, что интимность сюжета требует небольших картин, и что огромные полотна искажали и замысел и талант художника.

Л.О.Пастернак. Вяч. Иванов, Лев Кобылинский-Эллис, Н.Бердяев и Андрей Белый. 1910 г.

Не только критики, но и художник понял это. В конце 90-х годов Пастернак перешёл почти исключительно к рисунку — углём, тушью, пастелью. Лёгкий и плавный штрих его карандаша и кисти, прозрачные светотени, отсутствие резких линий и контрастов, чудесная расцветка, изящество трактовки и удивительная «уютность» — характерные черты его произведений.

Кто-то очень эмоционально, очень живо написал о своих ощущениях при виде работ художника. Долгое время никак не могла вспомнить. Да это же дочь Марины Цветаевой, Ариадна, из ссылки — в письмах к Борису Пастернаку. Просто читала очень давно. Теперь нашла эту книжку. Она была издана в Париже в 1985 году. Называется «Письма из ссылки». Измученная, замёрзшая, одинокая, в середине декабря 1948 года Ариадна пишет в Москву Борису Пастернаку, что нашла в старой инвентарной книге в библиотеке запись «Л.Пастернак, альбом. 40 р.», но никаких следов самого альбома. Позднее ей удалось найти альбом, и она пишет: «Какие великолепные рисунки, за душу хватают. Проницательно и крылато, большое в этом сходство между вами, не сходство, а родство, большее, чем кровное…». В 1953 году, прошло пять лет, она в Туруханске вспоминает снова «тот чудесный мир светлых красок и мягких очертаний»: «Как же он умел передавать силу и самобытность при помощи прессованного угля и пастели, как же он сломал и переделал технику пастели, бывшей до того достоянием нежностей и сладостей французского 18-го и немного 19-го века — какой же он был мастер. Я ужасно люблю его иллюстрации к «Воскресению», твой чудесный портрет, тот, скуластый, лохматый, одухотворённый, и всё о Толстом, все зарисовки, и его Шаляпина». Ариадна сама, как известно, была художницей.

Странно, что только сейчас, снова перелистывая упомянутый уже нью-йоркский «Новый журнал», я обнаружила рядом сообщения о смерти Михаила Цетлина и Леонида Пастернака. Они опубликованы в 11-й книжке за 1945 год. О Пастернаке совсем немного: «Успех его рисунков к «Войне и миру» и «Воскресенью» Толстого был громаден. Сам Толстой разглядывал их часами, не переставая восхищаться».

Итак, всеми признанный, Львом Николаевичем Толстым обласканный, вскоре после его ухода, Пастернак встречается с Бяликом.

И встреча эта перевернула его жизнь. Послушаем его самого:

«Летняя дача, тишина и покой на берегу Чёрного моря… К своему стыду я должен признаться, что до того дня я не слышал этого имени. Мы посмотрели друг другу в глаза, и, я не знаю, я не понимаю, почему, может, на нас дохнула из глубины веков расовая общность или мы вдруг ощутили принадлежность к одному миру, Миру искусства, — но этого перегляда оказалось достаточно. С тех пор, с той минуты наши души породнились… Я был далёк от внутренней еврейской жизни… Гляжу на него, и кажется, что в поэте сгустилась сущность души народа, дерзаний его и стремлений, и это кипит, бурлит в душе Бялика… Святая святых Бялика — достояние истории народа, сокровищница его…»

К этой святая святых прикипел и сам Леонид Пастернак. «Я бесконечно рад видеть Пастернака сотрудником издательства4, — пишет Бялик, — ибо я тот, кто приблизил его сердце к еврейской работе и привлёк в наш стан».

Как он хорошо сказал: «приблизить сердце к еврейской работе!»

Года через два после приезда в Израиль в мои руки впервые попал журнал «Менора» под редакцией Павла Гольдштейна. Это была декабрьская книжка за 1977 год. Я тогда ничего не слыхала о композиторе Веприке, не ведала, что Владислав Ходасевич знал и переводил на русский литературу на иврите, и, наконец, то, о чем наш разговор, что Л.О.Пастернак, не в пример сыну, Б.Л.Пастернаку, никогда не считал еврейство «чуждым» для себя, его оно не отрывало «от великой общечеловеческой семьи».

В этом номере «Меноры» я и обнаружила поразительный очерк Леонида Осиповича Пастернака «Рембрандт и еврейство». Во врезе сообщалось, что он был написан в Москве, в 1920 году, вышел в свет в 1923 году в Берлине, в издательстве С.Д.Зальцмана в количестве 1000 нумерованных экземпляров.

Спустя ещё лет пять или шесть в книжных магазинах появилась и быстро исчезла книга Бориса Гасса «Пасынки временных отчизн», в конце которой благородный и благодарный автор опубликовал факсимильный оттиск названного очерка, все его 43 страницы, дав нам возможность прикоснуться к драгоценной антикварной жемчужине.

Ко времени выхода книги «Пасынки временных отчизн» я уже прочла первую книгу автора «Задуй во мне свечу», изданную в Израиле. Так много дорогого сердцу было в этой книге, что хотелось написать Борису Гассу, но почему-то не решилась. А познакомились мы, когда встречали Беллу Ахмадулину в Израиле, и поскольку она была нарасхват, то, сопровождая ее, мы все время оставались в сторонке, одни, и говорили с ним, перебивая друг друга, как будто были знакомы всю жизнь.

Но скорее, скорее к очерку Леонида Осиповича Пастернака.

Мне удалось разыскать и редкий экземпляр книги с текстами Х.-Н.Бялика и Л.Пастернака на иврите, 1922 года издания.

Итак, полное название очерка Л.О.Пастернака — «Рембрандт и еврейство в его творчестве».

«Я знаю, пишет Пастернак, избранная мною тема своеобразна и преподнести её непривычной и своеобразной аудитории — ибо я хочу это сказать еврейской массе народной — представляет нелёгкую задачу».

Он объясняет, что выбрал для этой цели простой путь: говорить, что чувствует. Очень скоро мы с восторгом убеждаемся: художник обладает незаурядными литературными способностями. Очерк читается на одном дыхании, и волнение, охватившее автора от соприкосновения с еврейской темой, воплощённой в бессмертных образах Рембрандта, передаётся и нам.

Напомним: в роду Пастернаков из поколения в поколение передавалось предание о том, что они происходят от древнего рода Абарбанелей, потомков династии царя Давида, которые бежали в Испанию после разрушения римлянами Иерусалима. Эта семья дала миру выдающихся философов и поэтов. В тяжкие годы изгнания евреев из Испании Иехуда Абарбанель отправил своего новорожденного сына Ицхака в Португалию. Из Португалии и Италии перемещались дальше. В Голландию, например. В XVIII веке очутились в Галиции, где и приняли фамилию Пастернак. «Да, не шутите со мной, — я испанского рода!» — так говорил как будто и сам Борис Леонидович.

Большая и сильная еврейская община сложилась в Голландии, которая приютила у себя испанских и португальских евреев-беженцев. Л.Пастернак пишет: «В этих экзотических голландских евреях жило ещё дыхание библейской традиции, … жило ещё многое, что отдавало Востоком и отзвуками далёкой их родины…» Леонид Осипович побывал в музеях Амстердама и Гааги. Послушаем его:

Рембрандт. «Благословение Якова»

«А вот и Рембрандт… и я, как поражённый неожиданным чем-то, стою… и всё ещё стою, не двигаясь, с занявшимся дыханием перед единственным в своём роде «Благословением Якова»… По мастерству живописи, трактовке и гармонии тонов это один из лучших его шедевров, потому что в нём все отличительные свойства Рембрандтовского обаяния сошлись с исключительною полнотой и тонкостью, и никакой репродукции этого не передать. Меня как художника радовали и волновали … Рубенсы, очаровывали и … итальянские и голландские мастера — но это произведение Рембрандта приковывало меня всё более и более. Я уходил и снова возвращался к нему. Начальный мой восторг, естественный у художника перед таким живописным шедевром, стал отступать перед более сильным душевным волнением. Где-то в глубине души что-то было затронуто… Иное, более родное, интимное зазвучало и заволокло всё остальное…

Яков благословляет своих внуков Менассе и Ефраима в присутствии их родителей, Иосифа и Аснаты. Как ни прекрасно написаны Яков, Иосиф и внуки, не в них дело. Сбоку, с правой стороны картины стоит вся в сиянии торжественной сцены не египтянка Асната, а еврейка — в ней всё. Какая Асната, Боже мой! Какая еврейка! Какая мать! И я вспомнил свою… Святые еврейские матери! Сколько горя и скорби, сколько слёз выплакали глаза ваши. Сколько тревожных и бессонных ночей провели вы над колыбелью детей ваших. В непреходящих заботах и терзаниях дни и ночи вашей жизни до гроба. Вы какие-то поистине особенные: ваш мозг и сердце, ваши помыслы, волю и душу: всё самозабвенно до пепла сожгли вы в любви к ним. До времени состарились вы. Воистину: вы свято исполнили завет Божий — ибо нет вам равных в материнской любви!..

Рембрандт. «Давид и Саул»

Я вышел из галереи, а Рембрандт не покидал меня, шёл со мной, внутри меня, наполнял меня. Быть может, случайность, что единственно только это произведение взволновало не только художественные мои, но и самые сокровенные национальные чувства? И я вспомнил, что подобное я перечувствовал уже не раз и в Амстердаме, и в Гааге, особенно когда увидал «Давида и Саула», и ещё больше «Блудного сына» в Эрмитаже в Петербурге».

Тут Л.О.Пастернак приглашает нас внимательнее вглядеться в картину Рембрандта, увиденную им в Гааге — «Давид и Саул».

«Не в Амстердаме, где Рембрандт прожил большую часть своей трагической жизни и где собраны лучшие шедевры его, а в Гааге, — маленьком и очаровательном городке европейских дипломатов и неудачных мирных конференций, — есть в картинной галерее среди Рембрандтов одна картина его, которая больше других могла бы стать особенно дорогой еврейскому чувству, и целиком служит подтверждением всего того, что я хотел о нём сказать. Это — «Давид и Саул». Библейский сюжет картины достаточно всем известен. Царь Саул восседает в своём дворце и слушает волнующую игру на арфе Давида. Слева, видимо, на возвышении, сидит царь Саул; справа, ниже его, в углу играет на арфе Давид. Но тут нет ни царя, ни царственного Давида, какими их привыкли себе представлять. Перед вами в этой сцене нечто большее, то, что заставляет вас забыть про все эпизодические тонкости.

Саул долго крепится и силится побороть душевное волнение, вызванное божественной игрой Давида. Злые демоны, рвавшие на куски душу его и дотоле владевшие Саулом, медленно укрощаются, и смятенная, истерзанная муками душа постепенно успокаивается: «Тогда свободнее дышал Саул и ему было лучше, и отступал от него злой дух» (Гл. 16, ст. 2,3 из кн. 1 Самуила). «Звуки рая» льются всё громче и шире, к горлу подступают и нестерпимо душат слёзы; но он ещё продолжает крепиться, глядя как будто бы в даль, в сущности же вглубь себя. Но нет уже у мужа сил долее выдержать… Прорвалось, благодетельные, как освежающая роса, слёзы наполняют глаза; вот незаметно покатилась одна, непокорная; и взволнованный Саул, чтобы не выдать себя, притянув к себе занавеску, незаметно от Давида, краем её оттирает слезу за слезой… А божественный артист-художник, чья игра извлекла эти слёзы у зрелого мужа, давно ушёл в себя и уже далеко-далеко, уж он не видит перед собой ничего: он — в мире своей творческой фантазии, давно уже не видит он царя, на которого полагалось бы обратить подобострастный взор свой. И увлечённая, всё круче и круче нагибается над арфой и никнет к ней фигура Давида… Маг и волшебник, артист-импровизатор, что сейчас выворачивает наизнанку душу Саула, — да разве есть у меня слова, чтобы ими определить квинтэссенцию всего характера еврейского, что дал Рембрандт в этом хилом, по-стариковски беспомощно согнутом, выхваченном из недр «бесамидроша»5 юноше, с пробивающейся чёрной бородкой, с чёрными мечтательными глазами, задумчиво-страдальческим выражением, с типичными толстыми губами страстного рта, с дышащими крыльями длинного носа!.. Какова же сила искусства этого неказистого юноши, если такая заматерелая натура, с обветренной жёсткой кожей лица, как у всех трудившихся много на воздухе, в поле, — не выдержала, невзирая на несомненную крепость нервов и несклонность к слезам! Кто же он, этот Давид?

Это — тот самый еврейский подросток, невзрачный с виду, мизерный, всклокоченный, игру которого на скрипке, прерываемую жалобным пением … вы без слёз не можете слышать… Или же он сидит, согбенный под тяжестью исторического гнёта, над фолиантами Талмуда и Торы и, отрываясь временами от «бесамидроша», устремляя в неведомую даль полные ума и грусти выразительные глаза, думает свою какую-то крепкую думу… Но статься может и то, что жалкий и хилый еврейский мальчик… через пару десятков лет, силою непреклонной воли… как один из тех немногих, которые накопленными несметными богатствами своими и влиянием будут в силах осуществить реально почти сказочный возврат исторических прав Израиля на свою святую родину. О, этот Давид, этот невзрачный еврейский юноша, с типичным страстным ртом и толстыми губами, — он прославит тебя, еврейский народ!»

Не угадываем ли мы в этом облике и молодого Бориса Пастернака?

Кто же так подействовал на художника? Бялик? Рембрандт? Разумеется, трибун и печальник Хаим Нахман Бялик, его страстный, почти грозный призыв служить своему народу, и Рембрандт, ибо «…на протяжении времён и поныне не было ещё ни в еврействе, ни вне его среди воспевших еврейство более «еврейского» художника, чем великий Рембрандт…»

«Народ свой обрёл я…», сказал один еврейский поэт. Леонид Осипович Пастернак наверняка подписался бы под этой строкой.

Иерусалим, священны твои камни. Сама душа становится красивей, напоенная воздухом твоим… Неужели мы и впрямь в Иерусалиме?.. И тоже, блудные сыны, возвращаемся домой?


1 Инициалы – по еврейскому имени Пастернака.

2 В альбом, о котором говорил Бялик, вошли портреты Ш.Черниховского, А.Эйнштейна, Х.-Н.Бялика, С.Ан-ского, Н.Соколова, М.Гершензона, Я.Мазе, Д.Фришмана, Й.Энгеля и многих других. Об одних нам известно больше, о других – меньше. Я перечислила их, чтобы дать частичное представление, с кем встречался художник и кто служил ему моделью.

3 Благодарю Н.Г.Елину и за эти воспоминания, и за разрешение их опубликовать. – Ш.Ш.

4 В 1920-х годах Л.О.Пастернак руководил худ. отделом Берлинского филиала иерусалимского изд-ва "Явне".

5 Бесамидрош (идиш), бейт-ха-мидраш (иврит) – синагога, а также религиозное учебное заведение.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 16(327) 6 августа 2003 г.