Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 16(327) 6 августа 2003 г.

Михаил ХАЙКИН (Массачусетс)

Уха из пескарей
Истории Гончарной улицы

Я в еде не переборчив, как некоторые. Что дают, то и ем. Кроме ухи. Одно время я даже не мог слушать, когда о ней говорили. Пичеменя и Изя Рудерман, кстати, тоже. И вот почему.

Как-то мы сидели у Ёськи во дворе и искали, чем бы заняться. Это теперь мальчишкам думать не надо, когда столько всего: от компьютера до не знаю чего. А раньше ещё надо было ум приложить. Вот мы и думали. В будёновцев играть нам надоело. Пойти дразнить нашего уличного козла, Пореца, — так он уже на наши дразнилки внимания не обращает. Собрать наших мальчишек и погонять мяч, — так после позорного проигрыша Канатной улице тоже желания не было. В общем, сидели и ломали голову.

Вдруг Муля говорит:

— Смотрите, Пичеменя шлептцэх (плетётся). Спорим, что у него опять какая-то идея…

Вообще, Пичеменю звали как и меня, Моисей. Но меня все звали Мойшей, а его почему-то — Пичеменей.

Муля оказался прав. Пичеменя подошёл и с важным видом заявил:

— Я придумал, что нам надо сделать. Надо пойти на Витьбу и устроить там маёвку.

Маёвкой тогда называли выезд за город на природу, но не для политики, как было при царе, а для отдыха. Арон только пальцем покрутил у виска.

— Ты думаешь, о чём говоришь? Какая тебе маёвка летом?

Все рассмеялись. Но мы забыли, с кем имеем дело. Ещё такого не было, чтобы мы не соглашались на его идеи. Правда, не сразу, — чтобы особо не задавался.

— Вы подождите смеяться, — обиделся Пичеменя. И он стал рассказывать, как мы, словно отважные путешественники, отправимся на речку Витьбу. Как мы разобьём на берегу лагерь, наловим пескарей и сварим на костре вкусную уху. А потом мы вволю накупаемся и позагораем на песочке. И, самое главное, — всё это мы будем делать сами, без родителей.

Ну, кто из нас мог устоять против такого соблазна? Все с восторгом приняли эту идею. А Пичеменя, оказывается, всё уже продумал. Он стал подробно объяснять, кто что должен достать и кто чем будет заниматься.

— Одну минуточку, — перебил я его, — я что-то не расслышал… Сам-то ты что будешь делать?

На это Пичеменя с апломбом заявил, что поскольку это его идея, то он будет руководителем. Все возмутились. Пичемене было сказано, что если он не желает быть наравне со всеми, то он может идти на эту маёвку сам, вместе со своей идеей. После отчаянного сопротивления Пичемене пришлось согласиться. И поскольку рыбу он никогда не ловил, ему было поручено варить уху. Я уже не помню, что досталось остальным, но я должен был наладить удочки и накопать червяков. Когда всё было решено, и мы собрались разойтись, Муля нас остановил.

— Подождите! Мы совсем забыли про наших мам. Они нас отпустят?

Все приуныли. Мы хорошо знали своих еврейских мам.

— Нам надо будет постараться всю эту неделю вести себя так, чтобы обязательно отпустили, – продолжал Муля. — И чтобы из-за кого-нибудь, — он посмотрел на меня, — всё не сорвалось.

— Что это ты на меня уставился? — обиделся я. — Можно подумать, что все остальные — ангелы.

Что вам сказать. Изображать из себя всю неделю пай-мальчика было для меня нелегко. Но я так старался, что даже мама никак не могла взять в толк, что происходит. Во всяком случае — до конца недели, когда к нам прибежала мама Пичемени, Хэма. Я как раз был дома.

— Послушайте, Нехамочка, что я вам сейчас расскажу. Я всю эту неделю была просто удивлена на Мойсея. Он даже не притронулся к тэйглэх, которые я забыла запереть от него в буфет. И вы думаете, почему это? Оказывается, он вёл себя так, чтобы его отпустили с товарищами на Витьбу. Они собираются варить там какую-то уху и ещё что-то. И всё это без взрослых, самостоятельно. Как вам на это нравится? Они же там шейдем вейсун (черти знают) что могут натворить. Вы как хотите, а я своего не пущу!

— Спасибо, что вы мне открыли глаза, Хэмочка. Он увидит эту Витьбу ин холэм (во сне). Мойсей! — позвала она меня, но я уже мчался к Ёське.

Когда я прибежал, вся компания была в сборе. Хэма успела поговорить не только с моей мамой. Настроение у всех было неважное.

— А я так старался, и всё впустую, — уныло произнёс Ёська.

— Ты один такой? Я столько ведер воды перетаскал на огород, чтоб он провалился, — оборвал его Муля.

— Бросьте ссориться, — сказал Пичеменя. — Давайте думать, что делать дальше.

И тут кто-то сказал, что, видно, придётся идти с мамами.

— Ни за что! — вскочил я. — Вы что, хотите всю дорогу слушать: «Ёселэ, сейчас же выходи из реки. Ты уже весь посинел. Арончик, встань с этого грязного песка. Самуил, куда это ты пошёл? Немедленно вернись назад».

— Вы думаете, — разошёлся я, — что нам разрешат сварить уху? Авадэ (как бы не так). Вместо ухи вы будете иметь: «Ну зачем вам эта гояша еда. Скушайте лучше куриную ножку». — Вам нужна такая маёвка? Мне нет.

— Так что ты предлагаешь? — спросили у меня.

— Я должен поговорить с бабушкой, — ответил я и ушёл.

Когда я рассказал бабушке, в каком положении мы оказались, она рассмеялась, а потом сказала:

— Конечно, Мойшэлэ, идти на эту, как её, маёвку с вашими мамами — это испортить всё дело. Но и самим вам тоже идти нельзя. Вы ещё не такие герои, чтобы идти самостоятельно. Так что же нам делать? — и она лукаво посмотрела на меня. — А делать надо вот что. Надо, чтобы с вами пошёл а гутэр ят (хороший парень). Я советую Изю Рудермана. Если он согласится, я всё улажу.

— Но эти Рудерманы держат меня за копвейтык (головную боль) нашей улицы. Попроси его сама. А?

Бабушка улыбнулась:

— Ну что с тобой поделаешь. Пошли.

Вот такая была у меня бабушка Либе Хана.

Изя согласился, как он сказал, «из-за уважения к бабушке», и добавил:

— Только вы, уважаемая Либе Хана, предупредите вашего внука, чтобы он не отмочил там какой-нибудь номер…

Изя как в воду глядел, только номер отмочил в этот раз вовсе не я…

С Рудерманом-старшим проблем не было. Когда мы всей гопкомпанией пришли к нему в артель «Красный Инвалид», где он, после того как его вконец задушили налогами, работал часовым мастером, Соломон задал нам всего два вопроса: что такое уха и кошерная ли рыба пескарь. И когда ему объяснили, что уха — это рыбный суп, только гои называют его ухой, а у пескаря есть не только плавники, но и чешуя, Соломон тут же разрешил Изе идти с нами на Витьбу.

— Только чтобы никаких там фигелей-мигелей.

Что такое фигели-мигели никто из нас не знал, но на всякий случай мы пообещали.

Вечером Изя — известный зануда — пришел проверить, что мы приготовили для похода. И забраковал абсолютно всё. Даже червяков, которых я накопал полную коробку из-под монпансье «Ландрин». Казалось бы, червяки как червяки, — так нет. Изя сказал, что у них нет червячного вида. Просто придрался. Он их выбросил и велел накопать новых. Особенно его рассердило то, что никто не догадался взять приправу к ухе.

— Без приправы у ухи вкуса не будет, — назидательно заявил Изя.

А поскольку никто из нас не знал, из чего эта приправа состоит, он сказал, что сам её приготовит и возьмёт.

Утром Изя повёл нас через Юрьеву горку — туда, где Витьба вливается в Двину. В этом месте берега Витьбы заросли лозняком, шиповником и черной ольхой. А у самой воды, — песок, искрящийся на солнце от крохотных пластиночек слюды. Не знаю, сохранилось ли всё это в том виде, каким я его помню.

С визгом и криками, снимая на ходу одежду, мы бросились к реке. И тут Изя опять продемонстрировал своё занудство.

— Назад! Никаких купаний. Вначале сварим уху, поедим, а потом — купаться.

Он распределил обязанности. Пичеменя будет варить уху, Муля — поддерживать огонь, Арон, Ёська и я идут за пескарями. А сам он займётся сооружением очага.

Все приступили к своим делам. Рыбаки, отложив себе в спичечные коробки червяков, разбрелись с удочками по берегу Витьбы. Коробку с оставшимися червяками я спрятал в рюкзак, про запас. Когда мы, наловив с дюжину пескаришек подошли к костру, работа кипела. Из кастрюли, стоявшей на камнях, валил пар, Пичеменя помешивал содержимое ложкой, а Муля подбрасывал в огонь сучья. Изя ловко очистил пескариков и бросил их в кастрюлю.

— Через пятнадцать минут будет готово, — сказал он, посмотрев на свои кировские карманные часы, зависть всех уличных мальчишек. — А пока погуляйте.

Я подошёл к костру в тот время, когда Изя, держа в руке ложку, выговаривал Пичемене.

— Ни вкуса, ни запаха. Ты добавлял в кастрюлю приправу? Нет? Я же тебе говорил. Немедленно добавь.

— А где она?

— Где, где… В коробочке. — И он отошёл в сторону.

Пичеменя заворчал, передразнивая:

— Пгипгаву, пгипгаву… Если тебе надо, то сам и добавляй… А ты чего сидишь? — набросился он на Мулю, — Видишь, огня совсем нет. Что, подбросить не можешь? — и он побрёл к рюкзаку.

Когда Пичеменя вернулся к кастрюле, Муля успел бросить в огонь свежую ветку от ольхи. Огонь затрещал, и повалил такой дым, что Пичеменя закашлялся. Он прикрыл рукой верхнюю часть лица и высыпал содержимое коробки в кастрюлю. Протирая глаза, Пичеменя с раздражением отбросил коробку и стал кричать на Мулю, что тот его чуть не задушил своим дымом. В это время подошли Ёська и Арон, и Изя пригласил всех к трапезе.

— Вот теперь совсем другой вкус, — сказал он.

Кастрюлю сняли с огня, и все принялись за уху. Мне уха не понравилась. Пересолена, песочек похрустывает на зубах, пескарей не видно, одни какие-то ошметки плавают. Я съел пару ложек и больше не стал. Зато остальные уминали так, что за ушами трещало. Особенно старались Изя и Пичеменя. Тот так выскреб кастрюлю, что её можно было даже не мыть. Когда с ухой было покончено, все отправились купаться, а я задержался, чтобы выбросить из коробки оставшихся червяков. Не нести же их назад. Полез в рюкзак, — нет моей коробочки!

— Пичеменя, ты не знаешь, где коробка с червяками?

— А я её выбросил. Ты что, солить их собрался? — и Пичеменя ехидно засмеялся.

Я даже задохнулся от негодования. Выбросить такую красивую коробочку!

— Как это выбросил? Сейчас же найди, а то я тебе так засолю…

Пичеменя уже начал раздеваться, но, зная меня, пошёл искать.

— Мойша, что ты к нему цепляешься — упрекнул меня Изя.

— Ничего я к нему не цепляюся, — огрызнулся я.

На твоё сокровище, — Пичеменя с довольным видом шёл обратно. — Можно подумать, что у тебя в ней не червяки, а золото.

— А мы это сейчас проверим, — улыбнулся Изя, взял у Пичемени из руки коробку и открыл её. Мой взгляд в это время был направлен на Изю, и я даже испугался, увидев его внезапно переменившееся лицо. В коробочке оказалась какая-то трава.

— Это же моя приправа! — закричал Изя. — Ты из чего высыпал в кастрюлю? — обратился он к Пичемене таким тоном, что тот весь съёжился и как будто даже стал меньше ростом.

— Из красной коро-о-бочки, — проблеял Пичеменя.

— Покажи мне её сейчас же!

— Вот она, — пискнул Пичеменя.

Когда я увидел, что он вытащил из-под хвороста, мне стало не по себе. Это была моя коробочка из-под монпансье «Ландрин».

— Из этой? — взревел Изя, сунув Пичемене под нос коробку, ко дну которой прилип заморенный червячок. — Где были твои глаза, хамоер ду эйнэр (болван ты эдакий), — бушевал Изя. Потом он внезапно ойкнул и скрылся в зарослях шиповника. А за ним, зажав рот и мыча, побежал Пичеменя.

— Мойша, — звали меня товарищи, — ты ещё долго будешь стоять? Давай к нам.

Но мне было не до купания.

— Куда это они помчались, как подсмаленные? — спросил Муля.

Я промолчал, прислушиваясь к рыкам и стонам, которые доносились из кустов.

Что вам сказать? На Изю и Пичеменю, когда они, наконец, появились, больно было смотреть, — такой у них был измученный вид.

— Изелэ, — ныл Пичеменя, — я ведь не нарочно…

— Убирайся! Я на тебя смотреть не могу, чтоб ты провалился, прежде чем я тебя увидел. Отойди от меня, а то я за себя не отвечаю… А вы что там расшумелись? — закричал он на ребят, веселившихся в реке. — Что, тише нельзя?!

— Ну Изя, — продолжал ныть Пичеменя, — я ведь тоже ел эту уху.

— Замолчи, я тебе сказал. Ой, я умираю… — И Изя снова помчался в кусты.

— Ты не знаешь, почему он всё время туда бегает? — обратился ко мне Ёська.

Я обернулся. Пичеменя умоляюще смотрел на меня.

— Откуда я знаю? Может, потерял там что-нибудь?

Зачем портить друзьям хорошее настроение. Правда?

Salem Massachusetts, July 2003

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 16(327) 6 августа 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]