Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(325) 9 июля 2003 г.

Шуламит ШАЛИТ (Израиль)

«РОССИЯ ДАЛЕКАЯ, ОБРАЗ ТВОЙ ПОМНЮ…»*

Михаил Цетлин и Шурочка (Александра, дочь Марии и Н.Д.Авксентьева). Биарриц. Villa les Mouettes («Чайки»). 1915

М.О. Цетлин был и критиком, и переводчиком, и автором книг «Декабристы», «Пятеро и другие» (о композиторах «Могучей кучки»), вышедшей недавно и в России39. Но совершенно особое место в русской культуре занимает его редакторская и издательская деятельность. Еще в 1915 году, находясь в эмиграции, М.О. Цетлин организует в Москве издательство «Зерна», где выходят книги М.Волошина и И.Эренбурга, а к художественному оформлению привлекаются Л.Бакст и И.Лебедев. В Париже, в журнале «Современные записки», он редактирует в отделе поэзии, много помогает молодым поэтам. В Нью-Йорке основывает «Новый журнал» (вместе с М.Алдановым). Он успел выпустить десять номеров. Материалы из одиннадцатой книжки читал уже в постели. М.Алданов напишет: «Он в ней прочел триста девяносто страниц из четырехсот… Она была готова ко дню его кончины. Журнал добавляет лишь некролог своего основателя». (Новый журнал. 1945, №11).

Мария Самойловна пережила мужа на 31 год. Он умер в 1945 году, 63 лет, она — в 1976 году в возрасте 94 лет.

Их брак был счастливым. «Милый и любимый» — постоянное обращение М.С. в письмах к мужу: «Я очень-очень дорожу твоим вниманием»; «Мечтаю о нашем свидании, мне без тебя очень трудно жить»; «Обнимаю тебя и целую, целую тебя много-много раз, очень-очень люблю»; «Живу твоим первым письмом, оно такое милое и ласковое»; «считаю часы до твоего приезда, в этот раз очень по тебе тоскую… вообще жить без тебя не могу»40.

А вот голос Михаила Осиповича: «У меня нет ни карточки, ни «подушечки», но я всегда «ношу тебя в сердце», Марусенька!»

Но о его любви к ней лучше сказано в стихах: «Я возьму твои руки / И загляну в глаза твои / И скажу тебе: / Я люблю тебя, / Всю, всю тебя, / Твое тело и твою душу, / И нежный смех, и тонкие руки, / И сияние глаз, / И не знаю, что я люблю больше, / Всю твою высокую светлую душу, / Бессмертно прекрасную, / Или это родимое пятнышко / На твоей руке».

Х.Вайсман. Портрет М.С.Цетлиной.

В коллекции нашего музея находятся ее портреты кисти шести знаменитых художников. Это В.Серов (два портрета), А.Яковлев, Д.Стеллецкий, Л.Бакст, Ф.Малявин, Диего Ривера. Восьмой портрет (а по времени один из самых первых — 1910 года) подписан инициалами Н.W. В картотеке было записано: «Хуго Вайсман». Никто мне о нем ничего сказать не мог, и в энциклопедиях я имени его не нашла. Только однажды в каком-то старом журнале я прочла, что в начале века среди многих художников, съехавшихся в Париж, был и некий американский художник Вайсман. На его портрете Мария Самойловна очаровательна и удивительно похожа на упомянутое фото — подарок Натальи Александровны Френкли, бывшей Тумаркиной, дальней родственницы Марии Самойловны (по общему прадеду).

Леон Бакст (1866-1924)41писал Марию Самойловну в 1915 году, а через год — ее четырехлетнего сына Валентина; этот портрет через 20 лет, в 1935 году, будет представлен на знаменитой выставке русского искусства в Лондоне. Интересную подробность, связанную с Л.Бакстом, мы узнаём из одного письма М.С. мужу. Но тут требуется отступление.

В письмах 1936 года М.С. переживает, что личная жизнь Шурочки не устраивается и как бы втихомолку сетует: «…очень болит душа за Шурочку. Ей так нужен друг и защитник». Но через год тон писем меняется: у Шурочки появился достойный жених — Борис Юльевич Прегель, ученый, физик-атомщик, бизнесмен, композитор, человек многогранных дарований. Наконец, наступает день, когда Борис Юльевич встречается и с отцом Шурочки — Н.Д.Авксентьевым. М.С. (16.4.1937): «Мне только что телеграфировал Борис Юльевич, что его свидание с Николаем Дмитриевичем закончилось тем, что Н.Д. ему сказал: «Поцелуйте Шурочку». Вообще Н.Д. его очаровал…»

И вдруг: «Завтра я хочу подарить Борису Юльевичу рисунок Бакста с Шурочки. Я должна была бы дождаться на это твоего разрешения, но я знаю твою безграничную ко мне доброту, а мне очень важно сделать это завтра, и поэтому я позволяю себе это сделать, не получивши твоего ответа. Если захочешь, я потом «отниму»42. Следовательно, Л.Бакст писал и Шурочку. Где этот портрет, неизвестно. Возможно, он пропал вместе с 300 картинами самой Александры Прегель, после того, как им пришлось срочно бежать от гестапо в день вступления фашистов в Париж, 9 июня 1940 года. И на их квартире, и у Цетлиных были обыски, и все пропало. К счастью, свое собрание картин Марии Самойловне удалось во время спрятать. И, разумеется, Мария Самойловна не «отняла» портрета, иначе он был бы сегодня в общей коллекции. И чтобы закончить это отступление, еще один отрывок из письма М.С. (12.5.1937): «Моя симпатия к Б.Ю. углубляется с каждым днем… К Шурочке он относится необычайно трогательно. Она очень, очень счастливая. И от этого счастья я все время в радостном состоянии…»

Среди художников близкими друзьями Цетлиных были Наталья Гончарова (1881-1962) и ее муж Михаил Ларионов (1881-1964). Н.Гончарова оформляла книгу М.Цетлина «Прозрачные тени. Образы». Михаил Осипович, в свою очередь, посвятил обоим стихи43. Ангелина Михайловна, дочь Цетлиных, рассказывала, что ей, шестилетней, запомнился М. Ларионов — большой Дед Мороз с белой бородой и подарками, а ее старшая сестра, Александра Прегель, как известно, была ученицей Н. Гончаровой.

Никто не писал о Н.Гончаровой так щедро, влюбленно, неистово набрасывая мазок за мазком, как это сделала Марина Цветаева в своем очерке о художнице44. Мы видим Гончарову — живую и ее живопись — живую. «Писала — все. Старую шляпу, метлу, кочан капусты, когда были — цветы, когда были — плоды»45. Так вот, в коллекции музея можно увидеть эти цветы. Цветы в вазах. Масло. Три разных букета46.

Михаил Ларионов47, тоже работавший над балетами С. Дягилева, представлен у нас тремя пейзажами. По три работы в коллекции Цетлиных Ивана Ефимова (1878-1959) и Филиппа Малявина (1869-1940). Ф.Малявин изобразил Марию Самойловну сидящей — ровная гордая осанка, плечи открыты, локоть левой руки покоится на спинке стула, с колен спадает воздушная ткань платья, на скрещенных ногах летние, с ремешками, туфельки.

Два женских портрета Александра Яковлева (1887-1938), один из них — Марии Самойловны. Портрет М.Цетлиной написан, видимо, в самом начале 1917 года, до отъезда в Россию. Читаю у Дон-Аминадо: «Изящный, холодный, выхоленный Александр Евгеньевич Яковлев, про которого говорили, что он слишком талантлив, чтобы быть гениальным48. Говорили о большом его влиянии на раннего Мане-Каца»[49].

Позднее, в 1934 году, А.Яковлев делал декорации к опере «Семирамида». Многие из этих работ были представлены через год на лондонской выставке русского искусства.

Кто, почему написал в картотеке перед названием «Две русские девушки» имя Николая Григорьева? Получив от Елены, дочери Н.А.Френкли, изданный в Германии альбом «Raseja» с работами Бориса Григорьева, и зная, что он был членом объединения «Мир искусства», а с 1919 года жил за рубежом — во Франции и США, я уже не сомневалась в авторстве «русских баб» в нашей коллекции.

Десять декоративных панно долгое время пребывавшего в неизвестности Дмитрия Стеллецкого (1875-1947), знатока древнерусского стиля. Совместно с Мейерхольдом он готовил постановку «Царя Федора Иоанновича» по трагедии А. Толстого (не была осуществлена). Вот как описывает его эскизы А. Бенуа: «Точно с закоптелых древних стен сошли суровые образы святителей или колдунов, эти бредовые фигуры зачали какой-то страшный литургический хоровод, в котором неминуемо (если бы всё удалось на сцене) должна была потонуть и сама фабула, и все душевные переживания действующих лиц. Остались бы только чудесные, несколько монотонные, но чарующие, ворожащие узоры плетения Стеллецкого»50. Стеллецкий работал и над эскизами к опере М. Мусоргского «Борис Годунов».

Кроме этих работ Д.Стеллецкого, в коллекции имеются и выполненные им портреты М.С.Цетлиной (масло) и ее младшей дочери Ангелины (сангина). Последний сделан в Биаррице, в 1919-м, когда ей было два года, сразу после возвращения семьи из России во Францию.

В упомянутых списках рядом с именем ее матери на портрете Д.Стеллецкого стоял вопросительный знак и дата — 1917-й. Но как портрет попал во Францию? Из России, мы уже говорили, Цетлиным не удалось вывезти ни одной картины. Тогда, возможно, это тоже Биарриц и тот же 1919-й? И еше одно сомнение: на других портретах мы безошибочно узнаем М.С., а тут лицо не удлиненное, а полное и круглое; хотя говорили, вспоминает Ангелина Михайловна, что после родов она пополнела… Ангелина Михайловна долго вглядывалась в портрет, наконец произнесла: «Не знаю». Так мы и оставили: «Портрет Марии Цетлиной» и вопросительный знак.

Ангелина Михайловна побывала в Израиле осенью 1994 года51. Впервые. Мы встретились в Тель-Авивском музее, где в то время экспонировались взятые у нас на время серовские портреты Марии Самойловны и Анны Васильевны Цетлиных. Между ними стоял бронзовый бюст Марии Самойловны работы Антуана Бурделя (1861-1929), большого друга семьи, — подарок музею от Александры и Бориса Прегелей.

И вдруг, когда Ангелина (так она просила себя называть) оказалась рядом со скульптурным портретом своей матери, всех присутствующих поразило их сходство. Я попросила Ангелину встать рядом с «мамой» и сфотографировала ее. Слева и рядом — мама, справа — бабушка, а посередине она, живая Ангелина, любимая дочь Михаила Осиповича и Марии Самойловны…

Потом мы отправились в Рамат-Ган и показали Ангелине все картины из коллекции ее родителей. Многих работ она не знала. Встреча с собственным портретом работы Д.Стеллецкого у нас в Рамат-Гане была для нее настоящим сюрпризом. Она-то считала, что оригинал находится у брата Валентина в Нью-Йорке; у нее была фотография портрета, с подписью и датой. (Через полгода в письме от 25.05.95 Ангелина сообщит, что и у ее брата — только фотография.)

Сюрпризы ожидали и меня. То, что художница Александра Прегель — дочь Марии Самойловны Цетлиной, мне было известно уже давно. Но только получив из США материалы о М.С.Цетлиной (от Юлии Гаухман и Иды Тумаркиной) и узнав, что первым ее мужем был Н.Д.Авксентьев (1867-1943), я разгадала таинственное латинское Avxente на одном из портретов: это же псевдоним Александры Прегель, Александры Авксентьевой — по отцу. Сегодня о многом вспоминаешь с улыбкой, но тогда это было важным открытием. Никаких сведений ни об Авксентьеве, ни о художнице А.Прегель в книгах, выходивших в России, еще не было.

А вот и второй сюрприз:

Подойдя к портрету молодого человека, на котором стояла доселе никому неведомая подпись А. Bolotov, Ангелина сказала буднично и просто: ну да, это Шурочкина работа, а на портрете — мой брат, Валентин, в молодости. Позднее Ангелина напишет, что за Болотова Шурочка вышла замуж в 1923 году, а разошлась лет через пять. То есть не только Avxente, но и Bolotov — это она же, художница Александра Прегель. В нашей коллекции, кроме других ее работ, есть и тот самый портрет отчима, Мих. Цетлина, с которым я многие годы здоровалась по утрам. Благодаря Ангелине, исправили мы и год написания портрета М.О.Цетлина — не 1919, а 1942-43, ибо Александра Прегель писала его уже в Нью-Йорке.

Саму А.Прегель мы видим на двух портретах: работы Диего Риверы и Сергея Васильевича Чехонина (1878-1937). На карандашном рисунке Диего Риверы она совсем юная, прелестная. Так странно было потом увидеть ту же Шурочку, в том же примерно возрасте, с теми же косами, как будто ожившую, на снимке, присланном Ангелиной из Парижа. Когда Д.Ривера рисовал Шурочку, Ангелины еще не было на свете. А у Чехонина — он писал Александру в 1929 году, когда ей было 22 года, — это зрелая, уверенная в себе женщина.

Цетлины знали всех обитателей парижского «Ла рюш’а» — «Улья», ставшего домом для многих художников будущей парижской школы. И многие, как и позднее, после февраля 1917-го в Москве, а затем снова в Париже, были обласканы этой семьей и согреты. Кое-кто дарил свои работы в знак благодарности, но чаще Михаил Осипович и Мария Самойловна покупали картины у постоянно нуждавшихся художников, чтобы облегчить их жизнь.

Постепенно почти каждая картина обрастала историей, заключала в себе маленькую новеллу. В мою задачу не входит подробный рассказ о художниках и их работах. Остановлюсь еще только на нескольких мало известных широкому зрителю и читателю именах.

Мария Воробьева-Стебельская (Маревна). «Девушка под зонтиком».

Мария Воробьева-Стебельская была дочерью еврейской актрисы Роганович, вышедшей замуж за некоего Воробьева. Родилась она в Чебоксарах, в Чувашии, в 1892 году. В возрасте двух лет ее практически удочерил польский аристократ Бронислав Стебельский, инженер, приехавший работать по контракту. Возможно, он был ее настоящим отцом, ни мать, ни Воробьева она не помнила. Стебельский забирает ребенка и переводится на Кавказ, где и прошло детство Марии. Получение аттестата об окончании школы обернулось для нее настоящей трагедией. Она вернулась домой в слезах: почему в аттестате написано, что она Воробьева, когда она Стебельская? Отец с грустью рассказал девочке ее «биографию», заметив, что официально не смог удочерить ее, потому что он католик. Восемнадцати лет Мария уезжает одна в Москву, посещает Школу декоративных искусств, знакомится с художниками. Затем ее путь лежит через Рим и остров Капри в Париж. М.Горький дал ей прозвище «Маревна». Ох, какой загвоздкой стала для нас эта Маревна. Была она записана в картотеке как «Стабеска», и, естественно, никто ни той, ни другой художницы не знал. Во время посещения Музея Рамат-Гана Ангелиной Михайловной Цетлиной и Захаром Давыдовым, специалистом по М.Волошину, при виде одной картины он взволнованно произнес: «Да это же Маревна!» — и назвал ее полное имя. И тут оно стало мне попадаться на каждом шагу. Конечно же, мы все встречали имя Маревны у И.Эренбурга, когда читали «Люди, годы, жизнь». Впрочем, как и имена самих Цетлиных. Но когда это было? И кто запомнит имя художника, когда за ним не стоят его картины? В России мы их не видели. Из И.Эренбурга: «Савинков часто подсаживался к столику, за которым сидела Маревна — так все называли художницу Воробьеву-Стебельскую. Она выросла на Кавказе, попала в «Ротонду» девчонкой; выглядела экзотично, но была наивной, требовала правды, прямоты и честности. Она нравилась Савинкову, но была с ним строга, называла его «старым циником»52.

Из М. Волошина: «На лето 1915 г[ода] я получил приглашение от Ц[етли]ных поехать на их виллу в Биарриц. (…) Я просил разрешения взять туда Маревну (…) С Маревной меня познакомил Илья (Эренбург — Ш.Ш). Это очень чистая, правдивая по природе девушка, но страшно изломанная и измученная и детством, и обстоятельствами жизни…»53 Зная уже, что ей посвящали стихи и И.Эренбург, и М.Волошин, я обнаружила никем не упомянутое стихотворение К.Бальмонта «Мария Моревна»54. Именно Моревна, а не Маревна, ибо « Дочь Моря ль ты? — Ты богиня ли Лада? /Мария Моревна, услада! /Глаза твои светлы, глаза твои чудны,/ Одежды твои изумрудны./ Зовут ненаглядной тебя красотою./ С косою твоей золотою…» А сейчас заглянем в «Хронику жизни и творчества» Ильи Эренбурга: «Июль 1915. И.Э. постоянно проводит время в Париже в обществе Волошина, Маревны, Савинкова и Диего Риверы… И.Э. пишет посвященные Маревне стихи «В кафе»… Маревна суматошная, всегда в ярких одеждах…»55

И. Эренбург: «В 1917 году Ривера неожиданно увлекся Маревной, с которой был давно знаком. Характеры у них были сходные — вспыльчивые, ребячливые, чувствительные. Два года спустя у Маревны родилась дочь Марика… Недавно я встретил в Лондоне Маревну, она рисует, лепит, пишет мемуары»56. Этот рассказ Ильи Эренбурга относится к концу 1966 года. Умерла художница в 1984 году в Лондоне.

В коллекции Цетлиных четыре картины Маревны: «Две фигуры» и «Пейзаж» — на одном полотне (она была так бедна, что иногда писала на двух сторонах холста) и еще «Девушка под зонтиком» и «Кавказский танец» (или «Лезгинка»). Авторство двух последних долгое время оставалось под сомнением, хотя догадка, что автор — Маревна, была. Много позднее в левом верхнем углу «Лезгинки», как вознаграждение, я нашла искомые буквы, правда, написанные вверх ногами — «Steb.-Vor. 1915». Таким же образом определилось авторство еще одной, четвертой, работы — «Девушка под зонтиком». Я полагала, что писалась «Лезгинка» у Цетлиных в Биаррице и была им подарена в благодарность за летнее гостеприимство на вилле в 1915 году.

Но все оказалось не так.

Меня попросили принять гостя из Англии, показать ему картины Цетлиных и рассказать о них. Он говорил по-русски. Я даже не запомнила его имени. Но Ричард Дэвис, директор британского Русского архива в Лидсе, а это был он, стал мне писать, прислал свои замечательные книги о Л.Андрееве, где я нашла сведения и о Тумаркиных — родственниках Марии Самойловны, а, главное, связался, по моей просьбе, с Марикой, дочерью Маревны и Диего Риверы, той самой, упомянутой И.Эренбургом. Ричард с ее разрешения переснял для меня более пятисот страниц текста — две книги Маревны на английском языке, а, кроме того, по просьбе уже самой Марики, из Женевы, из музея Petit Palais Genиve, где имеются отдельные залы не только Маревны, но и представленного у нас Николая Тархова, прислали роскошный проспект и каталог работ Маревны 1971 года, вышедший еще при жизни художницы. Ее отец, Б.Стебельский, помогал Марии до самой смерти (1914), а затем начались и продолжались, долго-долго, очень голодные годы. «Фанфары трубят только для тех, кто принимает правила игры, — сказано в предисловии к каталогу, — а эта женщина, с ее темпераментом, непримиримым и неповторимым характером, особым стилем жизни и ее обстоятельствами, — не принимала никаких правил…» (Жорж Пейэкс). Она была первой женщиной, которая с искренней радостью и необычайным талантом переняла технику кубизма, перешла к неоимпрессионизму и, наконец, к портретной живописи, как будто собрав за столом всех художников своего времени, всех своих друзей. Нет, она не дарила Марии Самойловне своих картин, ей велено было М.Волошиным держать язык за зубами и не гасить улыбки на лице, чтобы понравиться хозяйке. Картины М.С. купила. Маревна описывает этот вечер на вилле в Биаррице с неподражаемым юмором.

Это была та же вилла, где всего за пять лет до этого гостил и писал Марию Самойловну Валентин Александрович Серов.

В коллекции шесть картин художника. Одна — портрет Анны Васильевны Цетлиной, дочери Высоцкого и матери Михаила Осиповича Цетлина, 1909 года, уголь и гуашь57. Другая — нечеткий набросок карандашом обнаженной фигуры в профиль, на коленях. Без даты. На третьей — обнаженная натурщица, сидящая на стуле. Сангина. Внизу написано: «Удостоверяю работу В.А.Серова». И пониже — «О.Ф.Серова». То есть Ольга Федоровна, жена художника Серова. Удостоверять картину потребовалось потому, что на ней нет ни привычных инициалов художника, ни даты. Портрет Веры Фигнер58 (рисунок углем на картоне), которую В. Серов тоже писал на вилле Цетлиных, подписан им инициалами «В.С.» и есть дата — 1911.

Главный портрет М.С. работы В.Серова выставлялся редко, почти всю жизнь он оставался с нею, Марией Самойловной. Надолго она расставалась с ним дважды. Один раз, когда возвращались в Россию, с 1917-го по 1919-й. Во Франции же он оставался и когда Цетлины уезжали в США. Вернулась М.С. за коллекцией в 1947 году (свидетельство Ангелины Цетлин-Доминик). С тех пор он висел у нее в квартире, в Нью-Йорке. В последний раз — навсегда и добровольно — она рассталась с ним в 1959 году, когда привезла его в Израиль.

Имеются два основных документа о том, как он писался. Один — это рассказ самого Валентина Серова, точнее, его письмо из Биаррица жене и друзьям. И другой — «Как Серов работал над моим портретом» — самой М.С.Цетлиной. Оба опубликованы в книге «Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников», Л., 1971. Письма В.Серова частично воспроизведены в книге М. Копшицера «Валентин Серов»59.

В верхнем ряду (слева направо): Мария Цетлина, Анна Высоцкая-Цетлина, ее сын Михаил Цетлин; в нижнем ряду — Шурочка (Александра, старшая дочь Марии Цетлиной), Осип Цетлин (отец Михаила), Валентин (сын Марии и Михаила Цетлиных). 1916-1917 год, перед отъездом в Россию.

Мария Самойловна так рассказывает об истории создания портрета. Все, мол, началось вообще без нее. Отец ее будущего мужа, Осип Сергеевич Цетлин, узнав, что В.Серов берет за портрет 5000 рублей, обещал заплатить В.Серову 15000, если тот согласится написать всю его семью, включая жену Анну и сына Михаила. В. Серов с улыбкой ответил, что подумает. Разговор состоялся в парижском ресторане «Прюнье» в 1906 году. Через несколько лет, накануне свадьбы Марии Самойловны и Михаила Осиповича, они снова сидели в этом ресторане всей семьей и случайно там снова оказался В.Серов. И уже не Осип Сергеевич Цетлин, а Серов обратился к нему, предлагая другую «сделку»: он просит возможности сделать портрет сидящей с ним «дамы», т. е. Марии Самойловны, а за это нарисует всех остальных членов семьи без всякой платы. Тут уже Осип Сергеевич обещал подумать. Но вскоре после свадьбы Михаил Осипович загорелся желанием иметь портрет жены кисти В. Серова. Мария Самойловна написала художнику и пригласила его в Биарриц. В середине октября 1910 года Серов приступил к работе.

Все ему здесь нравилось. И роскошная вилла, и вид на море-океан. Из письма жене: «Да, океан здесь — ничего себе — такие волны… Вилла стоит у самого моря, в бурю может захлестнуть. Отвели мне отличную комнату на море — гудит — я люблю… Сегодня хорошо… Океан зеленый и веселый…»[60]

«Хорошо» продолжается, пока работа спорится и нравится ему самому. Как только портрет перестает слушаться, даже океан «сломил и душу издергал — надо бежать… а я все (как всегда) ищу и меняю».

Все время рядом — портрет и море.

«Опять ужаснейшая буря — море кипит, на душе у меня скверно». Доволен работой и: «сегодня что за море — удивление, красота…»61

О втором карандашном портрете (сидящей М.С.) — ее брат Роман Самойлович: «Оба изображения (ее и Веры Фигнер) исполнены необыкновенно просто, но я редко видел такую насыщенность чувств и попытку разрешить какие-то сюжетные стороны жизни этих двух женщин, судьбы которых были такие разные»62.

Только на одном из портретов, дошедших до нас в виде фотографии (художник Серж Иванов), мы видим Марию Самойловну в преклонном возрасте (ей здесь 78 лет). Все остальные художники запечатлели ее молодой, кто более, кто менее романтичной, но всегда со спокойным и прямым взглядом уверенной в себе женщины. О внутренней цельности натуры Марии Самойловны Цетлиной, силе характера, даже властности, но и верности принципам, сложившимся в ранней юности, можно судить и по рассказам знавших ее людей и по письмам и документам, хранящимся в архиве Иерусалимского университета. Писателю Ивану Алексеевичу Бунину М.С. помогла не только в случае, описанном им самим (см. выше), но и на протяжении многих лет жизни в эмиграции. Помогала и непосредственно (полностью содержала Буниных в первые полгода после их приезда в Париж, они жили в квартире Цетлиных), и устройством в Париже литературно-благотворительных вечеров в его пользу, и собиранием средств для поддержки писателя, когда сама она жила уже за океаном, в США. В 1945 году, в связи с 75-летием писателя, именно М.С. возглавила комиссию по подготовке его юбилея. Но личная симпатия и многолетняя дружба не помешали ей пойти на «идеологический» конфликт и даже разрыв с ним, когда М.С. узнала, что И.Бунин вышел из Союза писателей из протеста против решения общего собрания об исключении членов Союза, взявших советские паспорта. Мы не будем останавливаться на фактической канве этого конфликта63, скажем только, что возмущена была этим поступком И.А.Бунина не одна только М.С. Писатель Борис Зайцев, близкий друг и Бунина и семьи Цетлиных, пишет М.С.(20.12.1947): «Считал действие его — предательством — мне… за спиной моей дал сообщение в советские газеты…» И тут же добавляет, что Бунин «болен, слаб и жалок… ему трудно даже что-нибудь вменять». На оригинале этого письма рукой М.С. приписка: «Мое письмо о разрыве с Буниным было написано до этого письма, я не знала, как тяжко заболел И.А.Бунин».

Расскажу о другом, менее известном «конфликте». «Новый журнал», — писал Марк Алданов о Михаиле Цетлине, — всем ему обязан. Первые разговоры о возможности создания в Нью-Йорке толстого журнала происходили еще во Франции, в Грассе, в доме нашего общего друга И.А.Бунина (тогда предполагалось, что Иван Алексеевич тоже приедет в Америку). Но до приезда Михаила Осиповича ничего сделано быть не могло»64.

«Ничего сделано быть не могло» и без Марии Самойловны Цетлиной. И ее следует причислить к основателям «Нового журнала», где она с первого дня была администратором и секретарем. Еще многое будет рассказано о ее деятельном участии в разнообразных и благородных начинаниях. На этом пути творения добра было немало терний. Вот одна страничка биографии М.С. (по документам того же Иерусалимского архива), которая ярко высвечивает и некоторые грани характера этой незаурядной женщины.

Читая воспоминания и дневники М.Волошина, И.Эренбурга, В.Яновского, Маревны, не раз и не два встретишься с неблагожелательным отношением к Цетлиным, и не многие признаются, как впоследствии И.Эренбург, в «несправедливости» своих слов.

Со дня создания в США Литературного фонда (1942), оказывавшего большую помощь писателям зарубежья и их семьям (первым его председателем был Н.Д.Авксентьев), Мария Самойловна стала одним из самых активных его работников. Было ли это неожиданностью для М.С., была ли причина тому в вечной склочности писательской среды, но факт: весной 1951 года М.С. не переизбрали в члены правления. Многие были возмущены, считая, что сами выборы следует объявить недействительными и назначить новые или же предлагали кооптировать ее в члены правления. М.С. категорически отвергла и то и другое. Из письма членам Согласительной комиссии от 18.5.1951: «… я не считаю мое непереизбрание трагедией… В конце концов, состав правления должен, на мой взгляд, время от времени обновляться… остаюсь членом Фонда, готовым служить его интересам во всяком качестве». Несмотря на нанесенную ей как одному из самых старых членов правления обиду, М.С. пишет: «… с готовностью приму любое посильное и подходящее для меня поручение». Ни единой жалобы. Никаких упоминаний о своих заслугах. Это сделал за нее В.Зензинов. В письме тому же правлению от 17.6.1951 года он отмечает, что М.С. вела в ней «главную работу»: «многие собрания происходили на ее квартире», она «была связующим звеном между Литературным фондом и многими, находившимися в Париже русскими писателями», именно М.С. «поднимала всегда вопрос о помощи». После чего В.Зензинов сам демонстративно вышел из правления.

Где сегодня эти принципиальность и достоинство, где сегодня подобные «снобы» и «буржуи»? Где благородное служение настоящих интеллигентов русской литературе и культуре?

Михаил Осипович и Мария Самойловна Цетлины для нас не «портреты» или абстрактные личности, это живые люди, с собственным почерком и голосом, достоинствами и недостатками, гостеприимные хозяева, интересные собеседники, неизменно нежные друг к другу и спешащие делать добро другим, что не всеми и не всегда встречалось, увы, с открытым сердцем. Духовность, врожденная доброта, подлинная интеллигентность шли от него. Она, натура неординарная, деятельная, излучавшая жизнь, энергию, волю, может быть, изначально не обладала высокими качествами своего мужа и друга, но научилась их ценить и сумела приблизиться к его идеалу женщины и человека.

Время бежит, а прошлое порою не удаляется, а приближается.

Кажется, всё давно сказано и о «Мире искусства», и о деятелях культуры, поэтах и художниках эмиграции. Но в Киеве и Париже прошли конференции, посвященные вкладу Цетлиных в русскую культуру. Появилась уникальная книга «Хроника культурной жизни русского Парижа», принадлежащая историку литературы, исследователю литературного наследия М.Цветаевой Льву Мнухину. Вышел альбом А.Корлякова «Русская эмиграция в фотографиях. Франция, 1917-1947». И там, и тут фигурируют имена Цетлиных. Появляются новые свидетельства, исследования и книги, предстают взору нового поколения разные грани жизни и деятельности этих людей. В этой череде — достойнейшее место принадлежит коллекции Музея русского искусства в Израиле, по праву носящей имена Марии и Михаила Цетлиных. В ней собраны любовно сохраненные ими произведения искусства, которые теперь возвращаются к новой жизни.

Что побудило М.С. Цетлину подарить свою коллекцию Израилю? Была ли то предсмертная просьба ее мужа? Может быть, оказали влияние близкие им люди: известный своими сионистскими взглядами их зять Борис Прегель и вдова брата Марии Самойловны — Ида Израилевна Тумаркина65? Возможно, в этом решении сыграла роль и судьба родственника и друга Ильи Фондаминского, принявшего христианство, но в фашистском лагере, несмотря на возможность спасти свою жизнь, пожелавшего разделить участь своих собратьев-евреев и погибшего вместе с ними? Или память о предке Михаила Осиповича — знаменитом рабби Иехошуа66? А может быть, ответ таится в строках Михаила Цетлина:

С одним я народом скорблю
(С ним связан я кровью);
Другой — безнадежно люблю
Ненужной любовью67.

Почти век прошел с тех пор. Иногда мне кажется, что я лично знала всех этих людей, и эпоха, в которую они жили, ближе моей душе, чем та, в которую выпало жить мне. Иллюзия. И они страдали. И спасались бегством, и меняли города и страны. И они поднимались над тоской и научались жить и шутить.

М.С.Цетлин с дочерьми (Свадьба Ангелины)

После того, как Ангелина Доминик-Цетлин, спустя десятки лет снова увидела картины из коллекции родителей и их многочисленные портреты, она обронила, что теперь Цетлины, после Москвы, Парижа и Нью-Йорка, навечно «поселились» в Рамат-Гане, и ей приятно, что город уютный, зеленый, что в нем много скверов и парков.

Последнее письмо от Ангелины пришло 24 июля 1996 года. Она рассказывала о происхождении фамилии «Доминик» (это было «прозвище» ее второго мужа в движении Сопротивления), о том, что гостила на юге у дочери Наталии («она самая похожая на моего отца»), прислала фотографии Наталии с сыном Самуилом, сообщила, что 20-го (письмо было от 14 июля) едет отдыхать к морю и вернется 5 августа. Просила меня написать о Музее в «Русскую мысль» (она уже договорилась об этом), посылает материалы и в «Новый журнал»… Ни в «Русскую мысль», ни в «Новый журнал» я не написала: не было утешения после случившегося.

8 августа 1996 года, спустя полтора месяца со дня открытия Музея, Ангелина вышла из своего дома на Rue de la Federation, 37, и упала на улице. Это было в четверг. В пятницу ей звонила дочь. Ответа не было. В субботу звонил и тоже не дозвонился сын Ален. В воскресенье вошли в квартиру. Никого. Ален начал поиски и нашел мать в морге. При ней не было никаких документов, она ведь на минутку спустилась за газетами. Кто-то из детей, — обратного адреса на конверте не было, — прислал мне сообщение о похоронах. Потом я видела большую статью об Ангелине в газете «Юманите». Свое письмо детям Ангелины, переведенное на французский, и восемнадцать фотографий, сделанных во время ее пребывания в Израиле, в том числе — на фоне картин из коллекции Цетлиных, возможно, последних в ее жизни, я послала на старый адрес.

Сыну Цетлиных, Валентину-Вольфу Цетлину, видному врачу-психиатру, ученому-психоаналитику, живущему в Нью-Йорке, в марте 2003 года исполнился 91 год. Его дочь Минда прислала мне новые материалы… Но это — уже сюжет для другого рассказа.

Цетлины останутся с нами навечно, в Рамат-Гане, в Израиле. Они сами так решили. Память о них жива и в Москве, и в Париже, и в Нью-Йорке. Строка Михаила Осиповича Цетлина звучит приветом от них обоих, от него и Марии Самойловны: «Россия далекая, образ твой помню…»


*Окончание. Начало см. «Вестник» #13 (324), 2003 г.

39 М.Цетлин. Пятеро и другие. М., «Композитор», 2000.

40 Из архива.

41 Новое о Л.Баксте см. в очерке М.Генкиной «Дар Берты М.Ципкевич. О коллекции Л.Бакста в Музее Израиля (Иерусалим)». «Евреи в культуре руского Зарубежья», Т.2. С. 451 — 464.

42 Из архива.

43 Амари (М.Цетлин). «Прозрачные тени. Образы». Париж, 1920. М. Ларионову посвящено стихотворение «Сезанн», а Н. Гончаровой — «Ван Гог».

44 Цветаева М.И. В сб.: «Наталья Гончарова. Об искусстве». Составление Л. Мнухина и Л. Озерова. М.: Искусство, 1991.

45 Там же. С. 162.

46 В рамат-ганской квартире ныне покойной Наталии Александровны Френкли, репатриантки из США, о которой я рассказывала выше, я увидела и «Плоды» Н. Гончаровой — натюрморт, подаренный братом М. С. Цетлиной — Романом Самойловичем Тумаркиным (1890-1977).

47 Очень интересный очерк о творчестве М.Ларионова написан Д.Сарабьяновым. См. его книгу «Русская живопись конца 1900-х годов». М.: Искусство, 1971.

48 Дон-Аминадо. Наша маленькая жизнь. И.: Терра, 1994. С.651.

49 Мане-Кац (Мане (Иммануэль) Кац) (1894-1962) — живописец и скульптор. Родился в Кременчуге, умер в Тель-Авиве. В Хайфе незадолго до смерти Мане-Каца был основан музей его имени, куда он передал много своих работ, а также собственные художественные коллекции.

50 Журнал «Аполлон». 1911. №4.

51 Она была гостьей литературоведа, доктора философии Захара Давыдова в Беэр-Шеве.

52 И. Эренбург. Указ соч. Т. 1. С. 195. О Савинкове — см. Волошин М. Указ. соч. С. 369.

53 Волошин М. Указ. соч. С. 369. Вторая часть цитаты из письма М. Волошина к М.С. Цетлиной от 24 сентября 1915 г.

54 Бальмонт К. Д. Собр. соч. в 2 тт. Т.2. С. 265.

55 Попов В., Фрезинский Б. Указ. соч. (см. примеч. 7). С. 108.

56 Указ. соч. И. Эренбурга. С. 200; Мемуары Маревны (М. Воробьевой-Стебельской) — Marevna. Life in two worlds. London, 1962 («Жизнь в двух мирах») вышли с предисловием Осипа Цадкина. Вторая книга была издана позднее — Marevna. Life with the painters of La Ruche. London, 1972.

57 Ангелина Цетлин-Доминик высказывала предположение, что бабушка, А.В.Цетлина, выслала в Париж свой портрет еще до революции как подарок сыну и невестке (из письма А. Цетлин-Доминик автору от 12.04.95 из Парижа).

58 Вера Николаевна Фигнер (1852-1942) — одна из руководителей «Народной воли», революционно-террористической организации в России, выступавшей против царского режима. «В. Н. прожила страшную жизнь, — говорит М. Алданов (Новый журнал, 1942, №3. С.356), — между бомбами и виселицей, — просто непостижимо, как она могла дожить до 90 лет!» Многих современников пленяли не только ее бесстрашие и жертвенность, но и личное обаяние и красота, как пишут, необыкновенная, которую она сохранила до глубокой старости. Стоит ли удивляться, что она очень обаятельна и на портрете В. Серова, где ей «всего» 59!

59 Копшицер М. Валентин Серов. М.: Искусство, 1967. 2-е изд. в серии «Жизнь в искусстве». М.: Искусство, 1972.

60 В. Серов в переписке, документах и интервью. В 2-х тт. Л.: Художник РСФСР, 1989. Т.2. С. 238.

61 Там же. С. 247-248.

62 Письмо к И.С.Зильберштейну от 10.6.1964. Цитир. по письму А. Цетлин-Доминик от 12.04.95.

63 «Конфликт М.С.Цетлиной с И.А.Буниным и М.А.Алдановым. По материалам архива М.С.Цетлиной». Публикация, вступ. заметка и комментарии Михаила Пархомовского. См. в «Евреи в культуре русского Зарубежья». Иерусалим, 1995. С.310-325.

64 Новый журнал. 1945, №11. С. 343.

65 И.И. Тумаркина (1895-1995) — жена Р.С. Тумаркина, брата М.С. Цетлиной. Родственница и близкая приятельница Н.А.Френкли, назвавшей ее «гордой и горячей еврейкой». Елена (Хелен) Френкли, дочь Н.А., рассказывает, что не без влияния И.И.Тумаркиной оказалась она впервые в Израиле в 60-е годы, а потом репатриировалась насовсем. Сегодня она — директор знаменитого библейского заповедника «Нэот Кдумим». И.И.Тумаркина скончалась 14.12.95 г., за полгода до открытия рамат-ганского Музея. Узнав от Н.А. Френкли, что я занимаюсь историей семьи Цетлиных и их коллекцией, Ида Израилевна сделала мне поистине царский подарок — распорядилась послать имевшиеся у нее тома «Нового журнала», некоторые с подписями членов редколлегии и первых авторов, и другие редкие документы, связанные с семьей Цетлиных.

66 О жизни и смерти И.Фондаминского рассказывает в «Новом журнале» (1948, №18) Георгий Федотов, христианский мыслитель, историк культуры и блестящий публицист: «Друзья… брались устроить побег, но Фондаминский отказался. Своим мотивом он указал желание разделить участь обреченных евреев. В последние дни свои он хотел жить с христианами и умереть с евреями…»

О рабби Иехошуа Цейтлине (так писалась когда-то и фамилия Цетлиных) из Шклова, предке М.Цетлина, — свидетельство С. Полякова-Литовцева, журналиста, автора романа «Мессия без народа». Новый журнал. 1943, № 4. С. 252.

67 Амари (Цетлин М.). Малый дар. (См.примеч. 10). С. 32.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(325) 9 июля 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]