Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(325) 9 июля 2003 г.

Эдуард РОЗЕНТАЛЬ (Бостон)

ХРОНИКА БЛУДНОГО БРАТА

Олег Розенталь

«А я еду, а я еду за туманом…»

Mоего младшего брата Олега мама с папой еще до того, как он появился на свет, хотели назвать Валерием. В конце 30-х годов, а он родился 1 сентября 1939 года, у всех на устах было имя легендарного летчика Валерия Чкалова, и ЗАГСы штамповали новорожденных Валериков косяками. Я же упорно настаивал на Олеге, очень уж мне нравилась пушкинская «Песнь о вещем Олеге». Будущий отпрыск вел себя в утробе матери крайне буйно и соответствовал образу воинственного князя, который «огнем и мечом». Мои аргументы были вполне убедительны, и родители смирились.

·

На деле мальчишка оказался вполне мирным существом, хотя и родился в день начала Второй мировой войны. Мирным, но не смирным. С малолетства он во всем проявлял явный нонконформизм и делал все по-своему. Начиная с того, что первое произнесенное им слово было не «мама» и не «папа», как у подавляющего большинства грудного населения планеты, а «Балда». С большой буквы потому, что это тоже из наследия великого поэта, столетие смерти которого в 1937 году отмечалось очень широко. Стихи его еще долго после юбилея печатались на задней сторонке школьных тетрадей, и мы все тогда «болели» Пушкиным. Возвращаясь из школы, я всегда подходил к кроватке братишки с неизменным приветствием: «Как поживаешь, Балда!» В ответ он весело гукал, пуская пузыри, и однажды отчетливо вернул мне: «Бавда».

По мере взросления младенец начал выказывать весьма неординарный характер. Его совершенно не интересовал коллектив песочницы, и он всякий раз порывался удалиться со двора, куда глаза глядят. За ним нужен был глаз да глаз. К слову, чем дольше я живу, тем все больше утверждаюсь в мысли, что нонконформистами не становятся, а рождаются. В России это всегда был штучный товар, многовековое рабство укоренению в народе генетики свободолюбия не содействовало.

Когда началась война, Олегу было от роду год и восемь месяцев с хвостиком.

·

В Берсуте на Каме, куда были эвакуированы жены писателей с детьми, нас поселили в фанерных строениях пионерского лагеря, которые в связи с войной в это лето пустовали. Все надеялись, что фашистская Германия будет повержена «малой кровью, великим ударом», и что к осени мы вернемся в Москву.

Маму с двумя малолетками, — помимо Олега появилась еще сестренка Света, — поселили в одной комнате с женой Виктора Ардова, актрисой театра Красной Армии Ниной Антоновной Ольшевской и ее двумя малышами: Мишей, одного года с Олегом, и Борей, ровесником Светы, все четверо детей спали на одной широкой кровати. Мы же с Алешей Баталовым, сыном Нины Антоновны от первого брака, ночевали в обширном зале на двадцать с лишним человек, вместе с Вадимом Белоцерковским, Стасиком Нейгаузом, Алешей Сурковым и другими сверстниками. Поначалу нас обоих, как «многодетных», освободили от общественных работ с тем, чтобы мы могли помогать матерям, но потом, когда ходячих Мишу и Олега определили в детский сад, мы тоже включились в трудовую деятельность: Алеша стал водовозом и лихо управлял кобылой, которая тащила телегу с бочкой, а меня придали в помощь Тимуру Гайдару из старшей группы, которому была поручена организация спортивных мероприятий. Несмотря на разницу в возрасте, мы подружились с Тимуром и позднее встречались с ним в конце войны в Ленинграде, где учились в военно-морских училищах, он — в высшем, я — в подготовительном. Однако я несколько отвлекся от Олега, главного героя моего повествования.

В отличие от будущего священнослужителя Миши Ардова, который уже тогда умел ладить с младенческой паствой, мой брат проявлял все более возрастающую склонность к индивидуализму. Он постоянно убегал из группы, причем его особенно привлекал высокий и крутой обрыв над Камой, на краю которого его неоднократно отлавливали. Дело дошло до того, что его стали привязывать веревкой к ножке стула, оставляя ему простор для бродяжничества в диаметре двух метров. Что еще сильнее разожгло его страсть к свободе. В знак протеста этот двухлетний малыш объявил сухую голодовку. Пришлось забрать его из группы.

·

Ближе к зиме, когда стало ясно, что конца войне не видно, мы перебрались из Берсута в Чистополь, где поселились в холодном Доме Крестьянина. В этот дом приезжала из Елабуги Марина Цветаева и вела бесплодные переговоры о своем трудоустройстве судомойкой на кухне… Много разговоров в городе вызвал поход именитого писателя Леонида Леонова на местный базар, где он подошел к вознице, торговавшему с телеги медом, и, не обращая внимания на очередь, спросил: «Почем твоя бочка? — И, не дождавшись ответа, приказал — Вези ко мне домой». Эту историю изложил впоследствии в одном из своих стихов Евгений Евтушенко, насколько мне помнится, без указания именитого имени… Здесь же, в Чистополе, во время военных полевых учений погиб от взрыва снаряда, оставшегося в земле со времен гражданской войны, сын Василия Гроссмана, Михаил. Все это активно обсуждалось в Доме Крестьянина.

На слуху в череде событий местного масштаба было и имя Олега, который и тут норовил уйти в самоволку. Время от времени ему это удавалось, и тогда в Доме объявлялся аврал. В разные концы города на его поиски отправлялась ватага моих приятелей-мальчишек. Особенно моего блудного брата привлекала пристань на Каме и пароходы. «Не иначе, как быть ему путешественником», — твердили маме соседи. А Светка, когда научилась лопотать, выговаривала ей: «Ага, мама, опять потеряла Олежку!»

·

В январе 1943 года мы вернулись в Москву. Жили впроголодь. Я спрашивал маму, наступит ли такое время, когда хлеб будет лежать на столе, а я его не захочу. Олег же вел себя как стойкий оловянный солдатик: ни разу за все эти скудные годы не сказал, что голоден и не просил есть, довольствовался тем малым, что ему давали. И в будущем я никогда не слышал, чтобы он что-либо просил или на что-то жаловался. Вещи, которые я привозил из-за границы, приходилось навязывать ему чуть ли не силой. А когда он тяжело умирал от проклятой болезни, то один лишь раз спросил, обращаясь в никуда: «За что мне это?»

·

Школу Олег невзлюбил с самого начала. Учился хорошо, но опять-таки по-своему. Это особенно касалось уроков литературы. На вопросы отвечал не по правилам, не так, как учили. Выдержки из Пушкина, Лермонтова, Гоголя, помещенные в учебниках, игнорировал, читал все произведения в книгах из нашей богатой домашней библиотеки. И когда его просили рассказать о заданном отрывке, отвечал, что еще не готов, не успел дочитать оригинал до конца. Что очень раздражало учительницу и приводило к конфликтам с требованием вызвать родителей.

В пединститут поступил, уступив настоятельным просьбам отца и матери, но ушел с четвертого курса, подрядившись простым рабочим в экспедицию на Колыму. Где встречался и подолгу беседовал с бывшими узниками сталинских лагерей, оставшихся жить в этих местах. Узнал от них многое из того, что от огласки долго скрывалось, был любознательным до дотошности. Олег очень рано понял, что справедливости на свете мало и обратился к звездам, стал со временем настоящим знатоком астрономии. Это началось с Коктебеля, где я ему показывал созвездия, о которых знал. А когда, много лет спустя, я собирался в командировку в тропики, уже он рассказывал мне о звездном небе Южного полушария и подарил изобретенную им схему, по которой можно было в любой день года определить координаты той или иной планеты или звезды.

·

Институт он все же закончил. Исключительно из уважения к родителям. Но работал по специальности лишь один учебный год, преподавал в школе рабочей молодежи. Потом снова и снова подряжался в дальние и долгие геологические экспедиции. Исколесил всю страну: Север, Кавказ, Среднюю Азию, Сибирь, Сахалин. А поскольку экспедиции были в основном сезонные, в межсезонье перебивался случайными заработками. После него остались две трудовые книжки, сплошь заполненные самыми разными трудовыми жанрами.

Он работал директором вагона-ресторана в поезде Москва-Ереван-Москва, правда, один только рейс. Когда подъезжали обратно к Москве, к нему подошел один из официантов и, протянув ему солидную пачку денежных купюр, сказал: «Это ваша доля, Олег Маркович». Деньги брать Олег отказался и услышал: «Одно из двух: либо вы их все же возьмете, либо пойдете в отдел кадров и попросите расчет». По прибытии в столицу Олег попросил расчет… И устроился рабочим в булочной, где по ночам принимал с машин и раскладывал по полкам хлеб, а в промежутках читал… На московском главпочтамте заклеивал сургучом пакеты, разносил почту… На Сахалине работал в районной газете и был ее единственным литсотрудником. Материалы свои подписывал овощными, фруктовыми псевдонимами: тыквин, морковкин, бананов, персиков и т.д. Юмору ему было не занимать…

·

 

Родителей мучила такая его жизненная «неустроенность», и отец имел с ним не один серьезный разговор насчет «пора взяться за ум» и послужить обществу в полную силу. Отец еще верил в возможность позитивной трансформации социализма, я тоже. Олег не верил и однажды сказал:

— Пап, ты ведь профессионал в науке диалектики и знаешь, что общество развивается по законам диалектической триады: от тезы через антитезу к синтезу. У нас же одна сплошная теза: партия — наш рулевой, и никакой антитезы. А раз ее нет, то нет и развития, и теза гниет на корню, а синтез «светлого будущего» давно превратился в мираж.

Отец на это только развел руками. И больше на эту тему разговоров с ним не заводил.

Я тоже предпринимал попытки убедить брата найти что-то серьезное, чтобы иметь твердый заработок, у него уже была семья. И даже однажды уговорил, помог ему устроиться в Агентство печати «Новости», где работал сам. Но через месяц он взял расчет по собственному желанию. Без кавычек. Сказал: «Вся ваша политика — сплошная грязь, и служить большевикам я не собираюсь». Одно время вместе с приятелем разбрасывал в метро и троллейбусах листовки с призывом восстать против режима. Но очень скоро понял, что это пустое дело, народ пассивен и будет безмолвствовать еще долго. «Цареву радуясь бичу…» Олег очень любил стихи коктебельского мудреца Максимилиана Волошина и часто его цитировал. И к «цареву бичу» относился столь же негативно, как и сам поэт. А потому просто отстранился от режима.

Как, впрочем, не принял впоследствии и новой, коррумпированной, криминальной системы: «тоже грязь!»

·

Грязь Олег ненавидел патологически. В любых ее проявлениях. С малого детства. Как-то мы сидели с ним на крупной гальке одной из бухт Карадага. В полном одиночестве. Наслаждались красотами природы и ели дыню. Обглодав ломоть, я бросил корку в воду. На что этот пацан учинил мне настоящий разнос: «Не смей пачкать море!» А много-много лет спустя, когда Олег жил в Бостоне и служил ночным разнорабочим в одном из супермаркетов, его коллеги-бразильцы очень удивлялись, что он не берет печенье или конфету из разорванных кем-то коробок и пакетов. «Ты что, такой брезгливый, да?» — спрашивали они его. «Нет, не брезгливый, — отвечал он, — я принципиальный. Понятно?» «Понятно, ты просто идиот!»

·

.

И все же Олег нашел относительно постоянную работу. В группе археологов, руководимой известным ученым, профессором Сереаниди. Каждую осень в течение многих лет он уезжал с экспедицией на раскоп в пустыню Каракумов. И ему принадлежит немалая заслуга в открытии городища трехтысячелетней давности. Со временем он стал руководителем экспедиции, подбирал новых работников, закупал продукты, отвечал за техническое оснащение работ, устанавливал режим труда и отдыха группы. И делал все это с энтузиазмом. Ему было комфортно в своем небольшом коллективе физиков и лириков, докторов и кандидатов наук. Наезжали на раскоп и ученые из Америки и Италии. Как-то, придя домой с очередного партийного собрания, я чертыхался и причитал: куда же подевались настоящие интеллигенты? «Они в пустыне, — сказал Олег, — поехали со мной, познакомлю». Я завидовал этой его свободе и раскрепощенности.

В нашем мещанском бытии брату было душно, не хватало воздуха, и он каждый раз с нетерпением ждал дня отъезда. Бюджет экспедиции был скудным, многое приходилось добывать с огромным трудом, но это его не смущало. Как и мизерный личный заработок, часть которого он нередко тратил на нужды экспедиции. В быту был на удивление непритязательным и довольствовался малым.

Работа на раскопе начиналась с восходом солнца. Олег копал со всеми вместе. Иногда поднимался на вертолете, чтобы сделать фотосъемку отрытого городка. А вечерами у костра с гитарой пел бардовские песни, он был не только землекопом и администратором коллектива, но и его душой. В этом я убедился, когда мы его хоронили. Закаленные пустыней ребята не скрывали слез.

.

Ночами Олег выносил раскладушку из палатки на волю, под звездное небо. Природа была его главной любовью, он любил ночь, тишину, белые в лунном свете барханы, животный мир пустыни, включая змей, тарантулов и скорпионов, которые, как он говорил, никогда не нападут на человека первыми. Иногда привозил из экспедиции племяннице Милочке черепашек, которых на следующий полевой сезон вез обратно и выпускал на волю.

·

Летом, когда в Каракумах властвовала жара, Олег с женой Наташей уезжали «дикарями» в любимый Коктебель. А после того, как Коктебель превратился в перенаселенный курорт, они стали забираться с палаткой в нелюдимое предгорье Ичкидага, самой высокой горы Восточного Крыма. О времени, проведенном там, Олег написал за два месяца до смерти поэтическую повесть, из которой видно, что он очень любил жизнь и жил не миражами «светлого будущего», а всей полнотой текущего дня.

Он не хотел, чтобы эта повесть, которую он посвятил жене, получила огласку, и разрешил Наташе показать ее только мне. Я же считаю, что ее надо обязательно опубликовать. Как документ эпохи и свидетельство одного из многих честных представителей убегавшего за туманом «потерянного поколения», которое уходило от застойной реальности на природу с созвучной ей поэзией и музыкой.

Слово Олегу:

Повесть об Ичкидаге

На нашей изумительной планете,
Где столько мест, поистине прекрасных,
Одно, не очень-то казистое, есть место…
Его мы сами выбрали когда-то
И провели, как выяснилось позже,
Там лучшие из наших лучших дней.

Мы жили между небом и землей,
Укрытые отрогом Ичкидага,
И этот склон никто не посещал.
И что там было делать человеку
В июльский зной, без моря, без ручья?
И все теснились далеко внизу,
На узком пляже иль неподалеку.

Но, Боже мой, какая тишина…
Да, тишина всегда на первом месте,
И лишь потом за ней идут простор,
Который нам оттуда открывался,
И облака, и запахи, и птицы,
И треск цикад, и шелест листьев,
И скрип ветвей приземистых дубов.

Был даже райский сад неподалеку,
Который каждый день мы проходили,
Спускаясь к морю: маленький Эдем,
Заросший лишь шиповником и терном,
И дикой грушей, весь прогретый солнцем,
С порханьем мотыльков, жужжанием шмелей
И трескотней цикад. С недвижным воздухом,
Настоянным на травах…
Как хорошо б опять там очутиться!

Приют наш был палатка небольшая
Из ткани обветшавшей, истонченной
И выбеленной каракумским солнцем,
Но дождь она еще не пропускала,
И это было главное. У входа
Из белых камней сложен был очаг,
Один из примитивнейших на свете.

Он часто гас иль слишком разгорался,
Чадил, горчайшим дымом ел глаза,
Однако дело свое делал: в котелке
Варилась пища, булькала вода.
Я лучшей кухни до сих пор не знаю,
Тот дым сладчайшим я б теперь назвал…

Безлюдье, к счастью, было постоянным,
Однако мы здесь жили не одни:
Над нами каркали вороны, ворон хоркал,
Скользя в воздушных токах восходящих
И опрокидываясь изредка на спину.

Со всех сторон к палатке подползали,
Им было любопытно, паучки,
А нас завидя, обращались в бегство,
Смешно подпрыгивая вверх, —
В притворном страхе или нас пугая.

А на ветвях дубовых,
Лупя глаза, без умолку трещали
Цикады, иногда срываясь
С внезапным шумом по своим делам.
И в самый зной разгоряченной кожей
Я часто ощущал прохладу влаги —
С ветвей как будто мелкий дождик брызгал.
А что это, бродивший в листьях сок
Или цикады, до сих пор не знаю.

С восходом солнца зайцы приходили,
Паслись в густой траве неподалеку,
Пока еще не высохла роса.
По вечерам со всех сторон слетались
Влекомые инстинктом светляки,
И свет фонарика и пламя очага
Наивно принимая за своих.
Но в пламени они беспечно гибли.
Старались мы огня не разводить,
Как только наступала темнота.

Ежи нас посещали по ночам,
Шуршали в палых листьях, проверяли,
Что было в котелке, а что в открытой банке,
Невероятный учиняли шум — так мне казалось —
На фоне благодатной тишины.

Еще один был здешний житель — ветер.
По счастью, он нас редко покидал,
Когда же уходил, бывало душно.
Днем что-то бормотал себе в листве,
Посвистывал в ушах, и легкие его порывы
Смягчали зной. Ночами нес прохладу,
Давал дышать. Бывали ж ночи,
Когда он креп и с шумом эшелона,
Несущегося мимо полустанка,
Срывался вниз к морскому побережью,
Гремел в дубах у нас над головою,
Пытаясь унести с собой палатку…

На полдороги к морю, у тропинки
Два деревца росли как бы для нас специально,
То ли боярышник, иль, может быть, шиповник, —
Два тощих и колючих деревца.
И мы садились, каждый под своим, —
Двоим их тени явно не хватало, —
Передохнуть, мы с моря возвращались,
И солнце уже жарило вовсю.

Мы, словно в галерее, созерцали
Огромный холст, пока еще без рамы,
Но выписанный твердою рукой —
В картинах толк Создатель понимал. —
А на холсте представлен Ичкидаг,
Увиденный с фасада — от макушки
До самых пят — портрет был в полный рост.

Скалистый гребень, в небо вознесенный,
Крутые осыпи щебенки и кораллов,
Вкрапления лесов, амфитеатров,
Ущелья, трещины, иссохшие саи, —
Вода бурлит в них после сильных ливней,
Лужайки, взгорки, валуны и «лапы»
Когтистые кошачьего семейства.
Таков портрет горы, в одной из складок
Которой мы и жили, и куда теперь
Держали путь, от моря возвращаясь,
Чтобы в тени дубов обед себе готовить…

Чуть выше нас по склону было плато.
В его отъединенности от мира
И в пустоте, и в плоскости рельефа
Была загадка. Полоса для взлета?
А может быть, ступень к какой-то тайне?
Мистическое чувство зарождалось
На плато поневоле каждый раз.

Туда мы забирались очень часто,
Когда шли к морю новыми путями,
Иль к роднику по тропке над оврагом,
Или за хворостом с другого его края.
Но это все по делу: была цель,
И с этой целью мы там появлялись.

А просто так туда мы приходили
В сгущающихся сумерках, когда
Дела дневные были позади
И тонкий месяц, рожками на море,
Тихонько опускался к Ичкидагу
В сопровожденьи спутницы-планеты,
И звезды первые на небе проступали.

В густой траве и по кустам на плато
Везде были развешаны улитки,
Ракушки белые их изнутри светились
Голубоватым пламенем, как будто жар дневной
Они теперь наружу источали,
И словно Млечный Путь на время
С небес на землю в этот час спускался.

Щебенка белая мерцала под ногами,
Свет месяца невнятно отражая.
Всё плато залито таинственным сияньем,
И это мог быть знак и указанье
На то, что ангелы совсем неподалеку,
С небес нам руку подают, зовут с собой.
Тогда чего мы медлим? Почему
Тотчас же не последовать за ними?

Нам жаль расстаться с тем, что на земле?
Но неужели мы не понимаем,
Что большего нам в жизни не достичь,
Что если мы останемся, начнется
Спуск вниз, сначала незаметный,
Потом все круче? Много испытаний
Обступят нас своим порочным кругом
Душевных мук, физических страданий.
Предвидеть это было ведь нетрудно.

Жизнь состоит из взлетов и падений,
Причем, падений несравнимо больше,
И каждый взлет со временем сияет
Как крупный сердолик на серой гальке —
К исходу жизни их прискорбно мало,
Едва ли блюдца дно собой покроют…
Тогда чего мы ждем? Сиянье не угасло,
И ангелы все здесь, зовут с собой.

У плато есть наклон пологий к морю:
Как следует нам надо разбежаться
Там, где трава пореже, без кустов
Разбрызгивая звездочки улиток,
Разбрасывая пятками щебенку,
Сорваться с края плато и взлететь,
Как может это делать самолет,
Сорвавшийся с борта авиаматки
И ввысь взмывающий. Его возносят крылья
И мощный двигатель. Нам ангелы помогут
И вера в Господа… Ее-то было мало,
А у меня — так вовсе никакой…

Прощальный сделать круг над Ичкидагом,
Над белым пятнышком чуть видимой палатки,
Над Лисьей бухтой, щедро подарившей
Нам столько изумительных минут,
Над морем, где мы плавали, как рыбы,
И, наконец, уже над Меганомом,
Войти в поток воздушный, восходящий.
И на его упругих теплых волнах
И с ангелов поддержкой вознестись
Тропою новой к Божьему престолу…
Такой тропой еще мы не ходили,
Но ведь должны будем когда-нибудь пройти…

Земное притяженье побеждало,
И оставались мы внизу, на плато,
Среди травы, улиток и щебенки,
И слыша в тишине лишь странный шорох
И трепет крыльев в воздухе сухом.
Так уходил момент благоприятный:
Ведь жили мы меж небом и землей,
От внешнего упрятанные мира,
И он еще б не скоро нас хватился,
У мира без того полно забот.

И мы спускались вниз к своей палатке,
Нездешнее сиянье унося
И сознавая что-то,
Чего до той поры не сознавали.
А это ведь уже немало, правда?

Устраивались тихо на ночлег…
Я чистил зубы, глядя как в воде
Морской на дне обычной кружки
Внезапно разгорались огоньки и гасли —
Как знак того, что рядом было море,
Прогретое, с светящимся планктоном,
И что мы здесь еще на склоне,
И завтра предстоит роскошное купанье
С дорогой через райский сад. А после
Мы разожжем очаг и приготовим завтрак,
И проживем еще один из дней —
Из лучших наших дней,
Как выяснится позже.
                            Олег Розенталь. 25 февраля-8 марта 1998 года.

Олег умер 6 мая 1998 года.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(325) 9 июля 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]