Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(325) 9 июля 2003 г.

Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

ОДЕССА, ЛИТЕРАТУРНЫЙ МУЗЕЙ

 

Всего две недели в мае. Как соединить обрывки разговоров, встреч, впечатлений, подчас настолько мимолетных, что они едва успевали отпечататься в сознании… Эту статью я посвящаю людям, которые создали Одесский Литературный музей.

На фасаде дворца князей Гагариных (Ласточкина, 2) — мемориальная доска: Основателю Одесского Литературного музея Н.А. Брыгину. Бронзовый основатель, чуть улыбаясь, смотрит на меня с барельефа сквозь очки. Здравствуй, Никита! Как там у Маяковского? «Думал ли, что через год всего встречусь я с тобою пароходом».

НИКИТА

С каких же пор мы были знакомы? Никита был экспертом-товароведом букинистического магазина на Советской Армии угол Дерибасовской, рядом с читальным залом периодики, где я работала. В свободную минуту он захаживал ко мне на огонек: потрепаться, просмотреть новые журналы. Правильно, значит, это был 1957 год. Он недавно мобилизовался из органов госбезопасности и только начинал свою гражданскую карьеру. Никита был членом партии, номенклатурой, без работы не сидел и занимал руководящие — в масштабе Одессы и области — партийно-хозяйственные должности. Но подлинной его страстью была литература. Читал он запоем и знал в книгах толк. У него было легкое перо, и он бурно печатался в одесских газетах. Много времени он проводил в Одесском областном архиве, чему я безумно завидовала. Оказалось, нужно было только знать, как получить разрешение. Никита научил меня этой нехитрой науке — написать прошение на имя директора с просьбой выдать материалы конкретно на такого-то (писателя, общественного деятеля). Указать причину запроса: статья, исследование, диссертация…. Еще требовалось письмо из газеты. Просто так рыться в архиве не разрешалось. С трепетом перебирая пожелтевшие письма, я неожиданно обнаружила в себе страсть к архивным изысканиям.

У Никиты был талант литературного следопыта, возможно, доставшийся ему от прежней профессии; шарм (хотя красавцем он не был) и феноменальное чутье на нужных людей. В погоне за архивом Бунина он очаровал первую жену Бунина Анну Николаевну Цакни, что не удавалось никому, потому что Анна Николаевна люто ненавидела Бунина и пресекала все вопросы о нем. Никита стал ее доверенным лицом, и они часами беседовали. Более того, она доверила ему свою переписку с Буниным! Результатом явилась биография Бунина, которую Никита намеревался издать в издательстве «Маяк», но не успел: короткая оттепель кончилась, Бунин снова попал в опалу, и книга была изъята из планов издательства. Несколько лет напряженного труда пошли коту под хвост. Брыгин пережил это катастрофу стоически и даже не упомянул о Бунине в своей автобиографии. На дворе стоял 1973 год, Никита был во власти фантастического проекта и зависел от многих людей, которые могли не понять его любви к писателю-антисоветчику.

Не теряя времени, Брыгин занялся другими классиками. Он готовил книгу очерков под названием «Итак, я жил тогда в Одессе». Кандидатов оказалось около сотни! Никита копал вглубь веков (а мы-то, темные, думали, что литературная Одесса начинается с Пушкина). К отобранным кандидатурам был строг, «транзитников», пусть и знаменитых, но случайных, безжалостно отсеивал, оставляя лишь тех, в жизни и творчестве которых Одесса сыграла важную роль (я только сейчас узнала, что сам-то Никита не был урожденным одесситом: он родился на Вологодчине в селе Прилуки, и в Одессу попал уже в зрелом возрасте).

Со своих героев он беспощадно сдирал хрестоматийный глянец, что по тем временам было непривычно и рискованно. Например, в очерке «Сюжет для небольшого романа» он покусился на стереотип бесполого интеллигента, занятого исключительно творчеством. Он — ни больше и не меньше — раскопал, что у Антона Павловича в Одессе было двое внебрачных детей! Мне это не приснилось: сокращенный вариант очерка был напечатан в «Вечерке». От грандиозного замысла в несколько десятков биографий осталась тоненькая книжка, кажется, на 12 очерков, но это был тот фундамент, на котором впоследствии возник Литературный музей. Погрузившись с головой в литературную историю Одессы, Никита уже не мог думать ни о чем другом.

Никита был добр и подельчив — не каждый из пишущей братии может этим похвастать. Видя, что я маюсь на безтемье, он подарил мне со своего плеча тему «Короленко в Одессе», которая заполнила мою жизнь на несколько лет. Работа в архиве была связана именно с этой темой. Он привел меня в дом сестер Цомакион, старых одесских интеллигентов, друзей Короленко. Время в этом доме, казалось, остановилось в XIX веке. Даже воздух был другой.

Никита дал мне рекомендацию в Союз журналистов. Это был Поступок, ибо в это святилище принимали только работников печати, радио и телевидения, а я работала в библиотеке, была идеологически ненадежна, и к тому же страдала «синдромом пятой графы». Все-таки меня приняли, промурыжив для порядка несколько лет, по совокупности публикаций. (Членский билет №59571). В день отъезда в эмиграцию мне пришло приглашение на очередную сессию Союза журналистов.

Помню, как Брыгин забирал в редакции свой новенький членский билет.(№ 52882). Нежно поглаживая коричневую «корочку» с золотыми буквами «Союз журналистов СССР», он сказал: «Что ни говори, а приятно». Билет подтверждал его профессиональную принадлежность. Кроме разведшколы МВД у Никиты за спиной был заочный исторический факультет Саратовского университета, который он закончил, как Ленин, экстерном.

Я многим обязана Никите. Убеждая меня, что он не работает исключительно с рукописями, Брыгин демонстрировал неисчерпаемые возможности напечатанного текста. Многие свои ошеломляющие открытия он делал по уже опубликованным материалам! Он учил меня читать между строк, обращать внимание на знаки препинания, сноски, примечания, опечатки; сравнивать разные издания. Это были уроки текстологии на практике.

В 70-х Никита оказался в кресле заместителя директора Дома народного творчества. Сейчас этот бывший дворец персидского шаха приватизирован, превращен в банк и надежно огражден от праздношатающейся публики красивой чугунной решеткой, а тогда он был широко открыт для всех желающих. Однажды я к пришла к Никите по какому-то делу. Он показался мне отрешенным, его мысли были заняты чем-то, не имеющим отношения к народному творчеству. Я подумала, что это из-за мозговой травмы — он недавно попал в тяжелейшую атокатастрофу (вторую в его жизни) и чудом остался жив. Недостающую честь черепной коробки ему заменили металлической пластиной. Он много пил, и его пребывание на этой синекурной должности было под угрозой. У меня были свои проблемы: я попала в «черный список», на Украине меня не публиковали, из библиотеки принудили уйти, и я с трудом устроилась на обувную фабрику в многотиражку. Мы беседовали, а потоми он вдруг сказал: «Я тут проворачиваю литературный музей. Всё уже на мази. Потерпи еще немного, я возьму тебя к себе». Я посмотрела на него, как на сумасшедшего. Чем кончаются в Одессе такие попытки, я знала на примере Юли Евелевой. Она пробивала всего одну комнату в Оперном театре под музей, экспонаты для которого уже несколько лет пылились у нее под кроватью в чемоданах. Так и умерла, ничего не добившись. «Ты напрасно смеешься», — сказал Никита, по-моему, чуть обидевшись. Я тогда не придала его словам особого значения. Никита был фантазером и мечтателем, мало ли какие идеи забредали в его рыжую голову! Он увлекался сам и умел увлекать других, но не меня. Я не витала в облаках, стояла на земле двумя ногами и понимала, что это не про меня. Даже если бы Никита и осуществил свою безумную затею, через обком ему не протащить меня ни при какой погоде… Не дождавшись, пока Никита построит свой музей, я в 1975 году подала документы на выезд. 59-ю годовщину Великого Октября наша семья встретила в Венском лесу. Никиту я в свои планы, естественно, не посвящала. Кроме самых близких друзей о них не знал никто.

С чего же это безумие все-таки началось? Идея создания в Одессе литературного музея витала в воздухе давно. Широко озвучил ее в 70-х годах профессор Одесского университета Андрей Владимирович Недзведский. Катализатором явился юбилей — 150 лет со дня приезда Пушкина в Одессу. Юбилей был задуман с размахом. В Одессу в большом числе понаехали столичные гости. Мне юбилейные торжества запомнились тем, что львиную долю доклада о Пушкине на торжественном заседании в Оперном театре занял подробный отчет о выполнении Одесской областью плана сельскохозяйственных поставок. Был и еще один курьез из серии «нарочно не придумаешь»: поперек зала протянули транспарант, на котором черным по белому было написано: ««Я лиру посвятил народу своему». А.С.Пушкин». К счастью, транспарант успели убрать до прихода публики, а некрасовская строка на пригласительном билете осталась… В числе мероприятий были запланированы экскурсии по литературной Одессе и пушкинским местам. Никита тогда работал экскурсоводом в только что образованном Бюро путешествий и экскурсий. Когда именитые гости попадали к нему в руки, он затаскивал их по «объектам» (а показывать в Одессе было что) и обрушивал на их головы свою многопудовую эрудицию. Высокие гости уезжали совершенно обалдевшие, а одна дама высказалась примерно так: «Мне в Москве не поверят, что в Одессе до сих пор нет литературного музея. Что же вы, братцы, сидя на таком-то материале!» Гости не знали, что у Никиты дома хранилась увесистая папка с прошениями в разные высокие инстанции, и… с неизменными отказами. Теперь идея обретала поддержку Москвы. Вперед, на штурм!

Медленно, но неотвратимо Никита ввинчивал идею необходимости литературного музея в Одессе в чиновные головы. О том, каких трудов это стоило, он рассказал в автобиографическом отрывке «Как это делалось в Одессе». Этот отрывок предоставили его вдова и дочь к юбилейному выпуску. Когда идея была принята в общем, стал вопрос о ее воплощении. Составлялись подробные тематические планы применительно к конкретным зданиям, но здания-кандидаты отпадали одно за другим по разным причинам: они либо были жилыми — жильцов некуда было отселять, либо не представляли художественной ценности, либо принадлежали организации, которую не перешибить. Вместе со зданиями, естественно, отпадали и планы. Сумасшедшие дни, бессонные ночи — и всё впустую. Наконец нашлось одно, идеально подходящее — бывший дворец князей Гагариных на Ласточкина, 2, где ранее размещался Облисполком. Тут началась своя эпопея, достойная Дюма-отца. Принимая на баланс здание дворца, комиссия будущего музея обнаружила в бойлерной среди прочего мусора почерневшую бронзовую доску, свидетельствующую о том, что здание является памятником архитектуры и охраняется законом. «Эврика!», — должно быть, воскликнул в этот момент Никита, осознав ценность находки. Памятник архитектуры — это совсем другой коленкор: другие штаты, другие фонды. Встала новая задача — восстановить статус объекта: на тот момент гагаринский дворец меньше всего представлял собой здание, охраняемое законом — от него сохранился только фасад. Потом предстояла еще одна архитрудная задача: надо было выкурить самозаселенцев — различные учреждения, служащие которых продолжали ходить на работу, как ни в чем не бывало. Действовал Никита вполне партизанскими методами: самолично перерезал упрямцам телефонные и электрические провода, перекрывал воду. Это помогало. Потом появилась новая напасть: на здание заявило права могущественное тогда Черноморское морское пароходство. Никита долго бодался с ним, как теленок с дубом, но в конце концов сделал невозможное — невероятное: отбил здание у Черноморского пароходства. Это был его «седьмой подвиг Геракла».

ДЕВОЧКИ

В 1978 году мы переехали из Чикаго в Нью-Йорк, а Брыгин начал подбор кадров. «Мои девочки — самые загорелые», — шутил он. Но, конечно, он подбирал их не по загару, а по деловым качествам. Он не требовал отсидки с девяти до пяти, но требовал, чтобы работа была сделана. Они работали неистово, одержимо, не считаясь с временем, работали, как комсомольцы на строительстве узкоколейки из романа «Как закалялась сталь». При нем иначе было нельзя, он и сам так работал. Он, как смерч, втягивал всех, кто попадался ему на пути. Его директорский оклад равнялся 160 рублям, другие получали и того меньше. Брыгин оказался талантливым организатором. Он собрал команду первоклассных специалистов — строителей, реставраторов, мастеров музейного дела, художников, литейщиков, журналистов, научных работников — всех не перечислишь. Эта команда оказалась на высоте в черную годину, когда Брыгин был уволен, и в музей прислали генерала, который первым делом начал заводить досье на сотрудников. Вклад нового директора в научную работу музея ограничивался заявлениями типа: «Ваших Бабелей-швабелей, Буниных-шмуниных в моем музее не будет!» Но я несколько забежала вперед…

Музейную экспозицию Брыгин видел несколько своеобразно. Там, например, была комната мадам Грицацуевой. Специально для этой комнаты было куплено «зеркало с лебедями». В кресле сидел Иван Александрович Бунин. В экспозициях присутствовали Жорж Сименон и Ален Боске, а по залам бродил вполне живой Уильям Сароян, которого Брыгин выписал из Калифорнии. Собирание коллекции началось при Брыгине, он же был первым дарителем — 422 экспоната! За полтора года было собрано более тысячи бесценных наименований. Работники колесили по стране, выискивая раритеты одесского периода. В музей потоком хлынули подарки. Фонды на закупку музей имел, и немалые, но в их использовании имелись определенные ограничения, обходить которые было рискованно. Беда грянула, когда Никита купил гарнитур XIX века для Золотого зала и должным образом не оформил покупку. Власти получили повод. Брыгин давно уже мозолил им глаза своей неуемной энергией, своею яркой талантливостью, своей одержимостью. Музей стал смыслом его жизни, а властям он был «до лампочки». Целый год в музее работала следственная комиссия. Коллектив лихорадило. В 1979 году Никита Брыгин был уволен и слег в больницу с инфарктом. Коллектив продолжал борьбу за воплощение его замыслов — уже без своего директора.

— Кто творец этого бесчеловечного убийства — позволю я себе переиначить слова Вяземского? — Или это не убийство — лишить человека, полного сил и энергии дела, которое стало смыслом его жизни?

Больше Никита Брыгин ни разу не переступил порог дворца Гагариных. Не пришел даже на открытие музея, как его ни уговаривали. Он прожил еще шесть лет и умер в 1985 году. Ему было всего 58 лет. Свою трагедию, свою жестокую обиду он унес с собой. С каким чувством он прожил последние годы, можно только догадываться.

В 1997 году на здании, наконец, появилась мемориальная доска, дань памяти его основателю. Но кто бы мне объяснил, почему Одесский Литературный музей до сих пор не носит имя Никиты Алексеевича Брыгина?

Аркадий и Белла Езерские, справа - старейший научный сотрудник музея Флора Садомская

Я не вправе говорить о музее ввиду краткости нашего знакомства. В 1994 году мне устроили персональную экскурсию — реакция вылились в сплошные междометия. Осознать это явление и выразить впечатления от него членораздельно мне тогда не удалось. В этот раз я, к сожалению, побывала только в Золотом зале, где состоялось мое выступление, и в саду скульптур во дворике музея. Этого сада не было в 1994 году. Мне подарили роскошно изданный к 25-летию музея альманах, где собраны материалы 25 лет героического противостояния «отцов-основателей» мертвящей советской бюрократии. Со страниц этой книги я снова совершила путешествие по всем 23 музейным залам.

Ничего подобного до 1994 года я не видела. Это была новая научная концепция музейного дела. Страничка из истории: научная база экспозиции музея создавалась в отсутствии директора-генерала, уехавшего поправлять свое пошатнувшееся в боях с музейным коллективом здоровье. Она создавалась в спешке — чтобы успеть до возвращения директора — коллективом молодых сотрудниц — тех самых «девочек с загаром». Материализованная в четырех толстенных томах, она прошла всевозможные проверки и консультации и была представлена в Киев. Проект получил положительные отзывы Института литературы Академии наук УССР и других высоких инстанций. Наконец, план был утвержден научно-методическим советом Министерства культуры УССР. Четыре тома кирпичами свалились на голову ничего не подозревавшего директора и добили его. Генерал был уволен. Девочки одержали победу.

В Литмузее: после выступленияБ.Езерской (вторая справа).

Отдаю себе отчет, что этими сухими фразами я ни в коей мере не передам своеобразие музея. Попробую с другого конца. Если вы когда-нибудь бывали в театре-музее Сальвадора Дали в испанском городке Фигерасе, вы меня поймете. Литературному Музею больше подходит название «музей-театр». Каждый зал представляет акт спектакля, протяженностью в 200 лет. Спектакля под названием «Литературная жизнь юга Украины». В этом театре-музее все живет, дышит, двигается. Он отражает вечно меняющийся литературный процесс и, главное, он наглядно показывает его преемственность. Но если в музее-театре Дали экспозиция нарочито запутана, и все подчинено не вполне здоровой психике его создателя, то в Музее всё подчинено строгой хронологии, всё прозрачно, всё логично и завершено. Экспозициями можно любоваться, как ювелирными изделиями или художественными произведениями. Они и есть художественные произведения, где книги сочетаются с предметами материальной культуры, драгоценными реликвиями, скульптурами, картинами, панно и тканями. Каждый артефакт нашел свое единственное место, каждая дверная ручка, деталь интерьера продуманы и выполнены в соответствии с замыслом автора. Если вам ближе музыкальные аналогии, можно сказать, что музей — это симфония, где дирижер ведет оркестр от спокойного, величественного moderato начала XIX века к буйному allegro Одессы 20-х годов. C этим allegro у заведующего сектором 20-х годов Бориса Владимирского были неприятности с властями из-за неуживчивых персонажей, вроде Ильфа и Петрова, Бабеля, Багрицкого, Олеши и других. Сейчас Борис Абрамович сеет разумное, доброе, вечное в калифорнийском городе Пало-Алто, и о том периоде жизни вспоминает, как о непрерывных землетрясениях. Ему, жителю Калифорнии, можно поверить — ощущение не из приятных. Не место красит человека, а человек — место: на лекции Владимирского собираются толпы народа, как бывало в Литературном музее. Как поется в песенке: «Так уж бывает, Так уж выходит, Кто-то теряет — Кто-то находит»…

Слово медиа-звезде Музея Елене Каракиной.

«Любой из залов музея создавался с нуля. Его нужно было сначала придумать, а потом воплотить в реальность. Каждая витрина, каждый комплекс, пусть даже самый маленький, незначительный, требовал знаний, ума и творческой фантазии. А еще смелости и готовности принести частные амбиции в жертву общему делу. Поскольку труд создания музея — дело весьма и весьма коллективное. Работать же приходится, как правильно сказал сатирик, в антисанитарных условиях».

Санитарные условия, увы, лучше не стали. Зарплата научных сотрудников Музея ненамного превышает максимальную пенсию. Приходится совмещать по две, а иногда — три работы, читать лекции, вести экскурсии вне музея, подрабатывать где только придется. Это не может не сказаться на уровне научной работы. «Девочки» повыдавали дочек замуж, женили сыновей, стали бабушками. А работать и жить легче не стало. Как долго можно выезжать на энтузиазме? И вырастет ли смена, которой можно передать по эстафете эти богатства? Статистика посещений говорит: все меньше школьников посещает музей организованно — с учителями. И без учителей тоже. Золотой зал музея стал престижным местом элитных сборищ, презентаций и фуршетов сильных мира сего. С одной стороны это хорошо, ибо подкармливает Музей и позволяет ему сводить концы с концами, а с другой стороны — для этого ли он создавался? Я боюсь, как бы этот сверкающий лакомый кусок у самого синего моря не был куплен на корню каким-нибудь нуворишем под собственную резиденцию за сумму, которой власти не смогут (и не захотят) противиться. Ведь обходится же Одесса без Дворца пионеров и Дома народного творчества. Чем Литературный музей лучше?

"Шаланды, полные кефали"

Отдел музея, который в последнее десятилетие переживает бурный расцвет, — это «сад скульптур». Возникла своеобразная традиция: каждый год 1 апреля, в день открытия Юморины открывать мини-скульптуру популярному литературному герою или герою анекдотов. Открыл эту традицию в 1995 году бессмертный Рабинович. Он, оказывается, совсем маленький. Стоит, зябко кутаясь не то в талес, не то в одеяло. На глазу у него набалдашник, у ног — чемодан. Вечный странник Рабинович снова собирается в дорогу. Разве это не про нас с вами?

С тех пор и пошло-поехало. Похоже, все одесские скульпторы решили отметиться в «саду скульптур». Рыбачка Соня, которую украли и сдали на металл в утильсырье, снова заняла свое место на пьедестале — одна и с Костей-моряком; Одесса-мама с полудюжиной новорожденных гениев — намек на то, что она их вырастила, а они, неблагодарные, покинули ее. Антилопа Гну со своим знаменитым экипажем. И какой же русский не любит быстрой езды?! Михал Михалыч Жванецкий, сам на себя не похожий, зато портфель похож точь в точь. Сашка-музыкант со скрипкой, на пивной бочке, с короной на голове. Кто смеет ограничить фантазию скульптора?! Гений в яйце, которого еще надо высидеть.

Как тут хорошо. Уходить не хочется. И не хочется уезжать. Не довелось мне побыть одной из его никитиных «девочек»… Что ж, может оно и к лучшему. Но убеждена — такого музея нет нигде в мире. Недаром иностранцы едут сюда учиться музейному мастерству.

Недавно в выставочных залах музея прошла выставка Зои Ивницкой, художницы по костюмам Русского театра, ныне живущей в Лос-Анжелесе. Устроительница — Рая Гехтлер — любовно собрала все Зоины работы из театральных складов, из частных коллекций и собраний — станковую живопись, макеты декораций, костюмы. Получилось очень красочно и нарядно. Было много народу, прекрасные отзывы. Жаль, художница не смогла приехать на презентацию.

Аня Мисюк, начинавшая вместе с Никитой, рассказала курьез из богатой практики работы с иностранцами. Она водила по пушкинской Одессе гостя из США. Американец млел от восторга, засыпал ее вопросами и все время что-то записывал в блокнот. Аня не могла нарадоваться его любознательности. Пришли к дому архитектора Бларамберга, за дочерьми которого ухаживал Пушкин. Гостю дом так понравился, что он захотел его купить. И поинтересовался, сколько он может стоить…

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(325) 9 июля 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]